pt.1

***

      Юнги неспешно потягивал свой невообразимо любимый чёрный чай с небольшим добавлением молока и смотрел куда-то сквозь людей и мир вокруг, он абсолютно не замечал слегка текущий потолок, и размеренно капающая с потолка влага лишь успокаивала его, рыщущие меж плотно наставленными столами люди лишь казались фоновым шумом для него, он даже не замечал их одежды или силуэтов, что уж говорить о лицах. Мин Юнги делал небольшие глотки чая, внимательно смотря в жутко грязное окно прямо перед своим лицом, за которым развернулась умиротворяющая картина. Их гостиница находилась прямо около железнодорожной станции Уэйтмут, напротив дороги Родуэлл, и поэтому из окна вестибюля, а так же окна столовой виден был пролив Ла-Манш, тонкой струйкой начинавшийся в озере Радипол, всего в пятнадцати минутах дороги от их временного пристанища. Хмурая береговая линия терзалась тяжелыми холодными ветрами, способными пробрать сквозяще-ледяным ветром до самого мозга костей, поднимала песок золотого пляжа, который в солнечный день мог отдавать яркими переливами оттенков. Период года был не самым подходящим для посещения этого прекрасного городка, поэтому он так грубо встречал своих посетителей, и если Лондону очень повезло на несколько теплых деньков в середине марта, то прямо около береговой линии ситуация была не такая прозаичная, и Юнги, абсолютно не переносивший холода, лишь смиренно смотрел на эту картину.       Ржавый ветер залива пробирал его продрогшие кости, задувал в самое сердце, облизывая солёными языками все старинные, не затянувшиеся раны, которые в ответ послушно ныли, глухим звоном отдавали в самую душу. Любая душа, пронеслось в голове Юнги, околеет к чертям в такую жуткую стужу. Ему было до тоскливого пусто, почти чёрными глазами смотрел мужчина в хмурый горизонт. Он смотрел на богоподобный золотой блеск пляжа страны, к которой тянул руки, но она, смотря в его лицо, отвечала холодящим бризом, в котором жгучие льдом капли прожигали кожу его бледных щек, давая немой отказ. Абсолютно чужой на собственной родине, непринятый ею, он всё равно ощущал пульсирующие кульбиты своего сердца каждый раз, когда на службе чеканил «служу Британии», и от этих букв оставался горький привкус чёрного чая на языке. Мин Юнги не привык позволять отчаянью захватывать его разум, постоянно сгонял слой пыльных волнений со своего мозга, но из раза в раз ощущал красную нить, проштопавшую всю его жизнь — ему суждено сидеть на льде отрешённости, автоматически отколовшийся кусок льда в огромном океане.       Недостаточно свой среди бурной лондонской толпы, слишком чужой для иностранных туристов в столице, и чёрт его знает, куда нужно было прислонить своё скитающееся туловище, чтоб ощутить себя дома. Какой безумной любовью он горел, вдыхая густой мглистый воздух лондонских улочек, вернувшись наконец из длительной командировки, какими пылающими глазами смотрел на полупустой суровый перрон, где абсолютное количество людей считали его очередным мигрантом.       На что он готов был ради того, чтоб наконец ощутить себя кусочком пазла, нашедшим своё место в огромной и сложной картине мира? Лёгкая улыбка тронула губы следователя, ведь он и сам понимал, что готов был работать без устали, работать как проклятый, готов был сложить голову, лишь бы хоть раз доказать себе, что, урождённый в сердце столицы когда-то великой страны, он заслуживал её признания. Юнги хотел бы доказать матери, что пролитые по нему и его брату горькие слёзы, полные раскаяния перед детьми, были пролиты зря, ему было стыдно всегда перед этой прекрасной женщиной: она корила себя за связь с отличающимся человеком, и, пусть её любовь была велика, сильна как сильна любовь любой гордой женщины, которая не отступает от своего, Ариана потеряла в омуте самобичевания все чувства к мужу. Ей не хотелось, чтобы её мальчики замечали на себе эти взгляды, и до ужаса страшно было объяснять двум малюткам, почему другие тычут в них пальцами и удивлённо расширяют глаза. Странные имена, странное лицо. Женщина проклинала саму себя, ту юную и влюблённую англичанку, которая не видела мира без необычайного красавца, который готов был положить мир к её ногам, корила себя за раннюю беременность и за то, что ослушалась более мудрых родителей. И Юнги не был идиотом, чтобы не видеть сквозящего в женских глазах сочувствия, не замечать лёгкого подрагивания пушистых ресниц каждый раз, когда сын приходил огорчённым с занятий.       Как же поразительно он завидовал людям типажа Чонгука, которые могли влиться, врасти в чужое им общество и показывать себя такими, какие есть — гордиться своими отличиями и искренне не замечать постоянных косых взглядов. Может, дело было в том, что Чонгук не делил мир жирной полосой, не делал приписки «свой» и «чужой», не вглядывался в человека, ища корни его происхождения.       — Надеюсь, не отвлеку от глубоких размышлений, — тихо уточнил парень, незаметной тенью нависая над утонувшим в раздумьях Юнги. — Я принес вам чай и настаиваю, что вам нужно перекусить перед отправкой на встречу.       — Откуда такая поразительная забота? — искренне удивился Мин, слегка отодвигаясь в бок, чтоб за одним тесным овальным столиком нашлось местечко для довольно крупного Чонгука.       — Не примите за оскорбление, сэр, — добродушно начал брюнет, и следователь сразу же понял, что сейчас последует именно оскорбление. — Но вы паршиво выглядите, и, гляди, ветер за окном просто сдует вас к чёрту на куличики, и где потом мне вас искать? Вода нынче холодная, не стану лезть и спасать вашу худощавую тушку. Прошу, поешьте, я заказал вам завтрак на своё усмотрение, если вы не против. Яйца бенедикт, поджаренный свиной бекон, два свежих тоста и персиковый джем, пах он просто великолепно.       Юнги никогда не был привередливым к еде, но и аппетита он почти никогда не ощущал полноценно — в далёком детстве их семейный врач заключил, что мальчик не хочет есть от нервного напряжения. Подросший парень понимал, что это схоже на правду, ведь он был не прочь крепко перекусить, но ему нужен был кто-то, кто рядом напоминал бы об этом. Теперь же, когда на стол поставили две белоснежные тарелки, мужчина понял, насколько был голоден. Один вид блестящего соуса на идеальных яйцах пашот, сочащегося соком бекона и поджаренных до румяной корочки тостов заставил рот следователя наполниться вязкой слюной, и как же он сейчас был рад тому, что рядом был абсолютно безмятежный Чонгук, заказавший себе на завтрак огромный стейк средней прожарки с варёной спаржей и молочным пюре. Мин не мог и вспомнить, когда последний раз видел перед собой горячую еду.       — Позволь спросить тебя, почему ты так добр? Я бы никогда не решил взять тебе завтрак, — честно признался Юнги, абсолютно не привыкший проявлять эмпатию в сторону чужих для себя людей.       — Я видел, что вы голодны, вас слегка потряхивало, для таких тощих дохляков как вы свойственно падение сахара, да и спите вы паршиво, и первое, о чём я подумал с утра, было: «нужно плотно поесть с мистером Мином, нам предстоит тяжелый денёк». Всегда была привычка думать о тех, кто вокруг меня.       Чонгук пожал плечами и, пожелав приятного аппетита себе и собеседнику, приступил к трапезе, и следователь, слегка растерянный, так же приступил к завтраку, обходя в голове мысль о странной наблюдательности и эмпатичности своего ученика. Это было чем-то странным для Мина, он не умел полноценно заботиться о людях, и редко кто-то кроме матушки заботился о нём самом. Концепция того, что кому-то не плевать на твоё существование была необычной и пока не вписывалась в виденье мира Юнги.       На завтрак у них ушло около четверти часа, следователь был зверски голоден и справился очень быстро со своей порцией, на что Чон лишь довольно хмыкнул. Завершили они свой приём пищи горячим чаем с чабрецом и молоком, который Чонгук попросил обновить, заметив, как его наставник резво осушил чашку, и тостами с ароматным персиковым джемом, в котором были пряные нотки апельсиновой цедры. Было бы нагло утаить от вас то, как сильно улучшилось настроение старшего следователя после такой великолепной горячей еды, которая согрела его желудок и его сердце. Погода на улице не казалась более такой отвратительной, а плохие помыслы исчезли в небытие, оставив место для небольшой беседы с Чонгуком, который даже перестал раздражать.       — Так, — отложив приборы в сторону, перешёл к делу Чон. Он неспешно утёр рот, после руки и, тряхнув головой, сел ровно на стуле. — Где нас будет ожидать этот некий Пак Чимин? И стоит ли мне что-то знать заранее, чтоб после вы не вогнали мне кол в сердце за глупые вопросы?       Мин немного нахмурился, не переставая получать камни в свой огород, от которых отбиваться было бессмысленно — его подчинённый абсолютно не понимал, что говорит не так. Всю дорогу в поезде следователь пытался рассказывать что-то про нормы этикета, уважение к старшим, мораль, но Чонгук радостно смеялся и отмахивался огромными руками, вещая про то, что он американец и ему можно.       — Нам необходимо каким-то образом добраться до Саутуэтлла, там он должен ожидать нас в пригородном кафе, надеюсь этот лягушатник знает хотя бы два слова на английском языке, — фыркнул Юнги, наконец-то поднимаясь из-за стола. — Больше подробностей я скажу тебе после диалога с мистером Паком, твоя первостепенная задача — молчать и делать вид, что ты очень заинтересован его историей.

***

      — Сэр, у вас снова такое кислое лицо, вас стоит снова накормить?       Старший следователь Мин захотел зарезать Чонгука, ведь сейчас, сидя в захудалом кафе под Уэстоном, он был против всего мира и ненавидел всё живое: они искали машину такси или доходягу, который подбросил бы их до места встречи за щедрое вознаграждение, но не было ни одного идиота, который согласился бы ехать по Портланд роуд в предштормовое время. Битый час они умоляли какого-то коренного жителя, старого англичанина, подкинуть их до места встречи, ведь ехать было около получаса, и старик долго упирался, странно косился на лица парней, которые абсолютно не внушали ему никакого доверия. О каком доверии шла речь, когда на самом крайнем отшибе Британии перед ним стояли два узкоглазых паренька, один страшно низкий и щуплый с кислой миной, а второй бугай, пугавший своей ослепительный улыбкой. Но уговоры и неплохая сумма денег, сунутая почтенному дедуле прямо в руки, решили проблему, и седовласый мужчина тяжко вздохнул, трижды перекрестился и сел в свою Austin Seven UK-spec горчичного оттенка. Ехать им правда было всего ничего, и от этого настроение Юнги портилось ещё больше, ведь нужно было сразу думать, как добираться обратно, и почему-то он уже не думал, что идти пешком вдоль береговой линии такая плохая идея. Так он смог бы сэкономить половину отложенных на поездку средств и мог рассчитывать на гордое утопление, да и Чонгук его, к счастью, спасать не планировал.       Теперь же они сидели на двух пластиковых стульях в пропахшем сыростью и плесенью кафе, на которое невозможно было смотреть без слёз; из предложенной еды была лишь рыба и омлет, из напитков — паршивого качества чай, который больше напоминал ослиную мочу.       — Сэр, а откуда вы знаете какая она на вкус? — с искренним любопытством уточнил Чонгук, внимательно вслушиваясь в бурчание своего наставника.       — Напомни мне потом тебе объяснить, что такое ирония и сарказм, ладно? — едва ли не убийственным голосом прошипел Юнги, сильнее кутаясь в своё серое пальто, которое абсолютно не могло согреть его в этот хмурной день.       — Может быть, вам нужен шарф? Могу одолжить свой, мне вовсе не холодно, а вот стук ваших зубов звучит угрожающе, — Чон быстро начал разматывать свой ярко-синий шарф, связанный из прекрасной теплой шерсти, но гордость следователю была важнее.       — Оставь себе, а не то заболеешь и помрешь, а мне закапывать тебя лень, — буркнул Мин, откровенно завидуя своему идиотизму, ведь он не осознавал, как можно было забыть шарф в отеле в такую отвратительную погоду. — Со мной всё в порядке, мне просто задувает… Тылы…       Диалог был спешно завершен, и Чон пожал плечами, абсолютно серьёзно приняв слова своего наставника. Юнги же закипал постепенно, их пострадавший опаздывал уже на треть часа, и хотелось верить в то, что он планировал вообще явиться; следователь дал им еще двадцать минут, после чего планировал отправить своего подчинённого искать идиота, который повезет их обратно к отелю, так как в этой глуши не было ни намёка на жилое здание, в котором можно остаться ночевать и при этом не умереть от обморожения.       — Простите, господа, — над ухом Мина раздался приторный, повышенно звонкий голос, который невозможно было бы определить как мужской, в нём были странные нотки смазанной женственности, что-то на грани духа гермафродитизма.       Две пары любопытных глаз встретили одни, хищные, скорее кошачьи, чем людские: молодой человек, стоявший перед ними в грациозной позе, слегка согнув ногу в колене и сложив тонкие руки на груди, внимательно осматривал своих собеседников. Что-то было в нём странное, и Юнги неспешно облапал взором потерпевшего, ища то, что смущало его чуйку. Это были не выбеленные до безжизненности локоны волос, обрамлявшие неправильно красивое лицо, где вызывающе расположились пухлые розовые губы, идеальный в правильности нос и тонкие щёлки проницательных глаз. Было что-то иное в его полупрозрачном лице, в абсолютно непропорциональной для мужчины фигуре, где очерчивалась тонкая талия и покатые упругие бёдра, в остроте выпирающих ключиц, об которые можно было резать бумагу. Мина смущали не тонкие полосы серебра на костлявых пальцах, не растянутая через лицо приторно лживая улыбка, которой верить не хотелось автоматически. Пак Чимин соскользнул взглядом с быстро наскучившего ему следователя на молодого брюнета рядом и едва слышно хмыкнул.       Он был одет абсолютно не по погоде, вырывался из рамок картины, описанной вокруг Юнги, и как казалось ему, был не в его реальности, и это слегка пугало, толкало землю из-под ног. Хотелось оглянуться и проверить, точно ли они у побережья ледяного залива, в котором можно было погибнуть от обморожения, или же где-то на улицах солнечного Парижа, и хоть Мин никогда не был во Франции, её аромат влажной ромашки с горьким миндалём и окончанием в виде ванильного шлейфа ударил в нос.       Чимин поправил шёлковый пиджак чёрного цвета, из-под которого виднелась белоснежная рубашка с красным воротом, обшитым камнями, и не спрашивая позволения, сел перед двумя собеседниками, широко расставляя ноги.       Некоторое время висела неловкая для Чонгука тишина, которую он не смел нарушать и лишь молча всматривался в замысловатые сережки в ухе их потерпевшего, задавая себе те вопросы, которые сами ползли в его голову. Кажется или нет? Юнги же всматривался себе в крепко сцепленные руки и, держа голову опущенной, как нашкодивший ребёнок, задумчиво разбирал клубок мыслей, абсолютно не стесняясь тишины, которую создавал. Через ещё минуту, которая казалась Чону безумной вечностью, Мин поднял голову и проморгавшись, пустил на лицо лёгкую улыбку.       — Итак, очень приятно познакомиться, мистер Пак, — доброжелательно начал следователь, протягивая руку для рукопожатия, и, получив в ответ крепкое и уверенное пожатие, слегка стушевался. — Мы очень рады, что вы уделили нам немного времени и согласились отложить свои дела, не представляю, как сильно мы отвлекли вас.       Чимин некоторое время молчал и смотрел на Юнги абсолютно пустым взглядом, и Чонгук был готов выйти из этого проклятого кафе, где кроме них троих не было никого, не считая отвратительно тикающих часов. Ему было неловко и странно, слишком тихо для того, чтобы нормальный человек выдержал эту атмосферу, и он буквально читал резкое переключение своего наставника, который абсолютно правдоподобно улыбался, ожидая ответа.       — Что вы, мистер Мин, я должен благодарить вас, что вы дали моему делу ход, — неспешно начал блондин, слегка оторвавшись от стенки стула, и, лизнув заинтересованным взглядом Чона, снова вернулся к следователю. Его английский был поразительно чётким, правильным, но мягче нужного, с выраженным французским акцентом, а сам голос казался жидким мёдом, который обволакивал и сбивал с толку. — Я думал, оно абсолютно заглохло, никаких продвижений. Хотел возмущаться, но мне сообщили, что ко мне направили старшего следователя, и возмущения отложились в сторону.       — Вы не против ответить на пару моих вопросов? К сожалению, в деле поразительно мало подробностей, — Юнги наконец понял, что его ужасало в его собеседнике. Он был абсолютным проявлением феминности внешне, но внутренне был самым маскулинным человеком, которого когда-либо видел Мин, и это сквозило в его крепком рукопожатии, надменном взгляде и снисходительной полуулыбке. В этом хрупом, едва ли несоответствующем теле теплилась мощнейшая мужская воля, которой не хватало места внутри такого ассиметричного тела, и она просачивалась наружу, через узкие глазные щели, через широкие ноздри, которые равномерно раздувались, выдавая абсолютное спокойствие. — Надеюсь на вашу честность и желание продвинуть дело вперёд.       — Конечно же, о чём речь, сэр, это в моих же интересах, — лениво кивнул Пак, иногда косым взглядом цепляясь за Чонгука. — Буду рад предоставить всю нужную информацию.       Чон был простаком в глубине своей души, местами поразительно прямолинейным, но его наблюдательность никуда не исчезала и он прекрасно чуял на своей шее, прикрытой шарфом, внимательный, чуть ли не хищный взгляд, который он давно знал и прекрасно понимал. Помощник следователя знал, о чём именно думал их собеседник. Он не подавал виду, натягивал на себя роль абсолютного идиота и мягко улыбался одними уголками губ, снисходительно качал головой, будто не чуял немого вопроса в воздухе, который задавали ему иные модели в иные дни, смотря так же внимательно на покатые мышцы и мощную мужскую шею Чонгука. Брюнет мог поклясться, что ему было сложно сдерживать смех, ведь он прекрасно знал продолжение этих взглядов.       — Я хотел уточнить, сэр, ваш подопечный или же помощник? Я абсолютно ничего не знаю о нём, но не хотел бы распространяться о личных данных в присутствии третьих лиц, — хрипловато начал Чимин, и, ощутив свою осечку, он сел ровнее на стуле и тихо прокашлялся в кулан. — Не поймите не так, просто волнуюсь за свою частную жизнь.       — Не переживайте, мой помощник едва ли знает английский язык, он этнический кореец и говорит на своём родном языке, — отмахнулся Юнги, даже не смотря в сторону Чонгука, который к месту смотрел вообще в другую сторону, высматривая что-то на грязных настенных часах. — Он пока рядом со мной, чтобы подтянуть язык, надеюсь, вас это не смущает. Могу отправить его прогуляться?       Чимин на секунду не сдержал победоносной ухмылки и, тут же стерев её со своего ангелоподобного лица, вернул себе бдительную осмотрительность. Юнги не мог упустить той лёгкости, которая тут же охватила их свидетеля, и блондин явно слегка расслабился и приготовился начать свой рассказ. Чонгук же перевёл глаза на лакированные туфли следователя и самодовольно улыбнулся, радуясь умению прикидываться круглым идиотом: то, чему его папенька учил с раннего детства, ведь проще всего сделать круглые глаза и растерянно улыбнуться, и тогда вопросы будут решаться легко и без личного участия, а после можно делать выводы о том, кто есть кто.       — Нет-нет, погода отвратительная для прогулок, так что пусть сидит. Надеюсь, вас не задел мой вопрос.       — Я всё понимаю, поэтому, если вы не против, не могли бы вы мне рассказать о вас и о том, как и почему приобрели такую лавку, как вам пришла эта мысль?       Некоторое время Чимин молчал, рассматривая свои короткие, но худощавые пальцы и явно формулируя ответ, и за эти длинные минуты Мин вывел в своей записной книжке: «готовит ответ, т.к лжет, или формулирует предложения, т.к безмозглый?».       — Знаете, я никогда не был особым любителем всего такого, это у моего папеньки историческое образование, он страшно любит всё связанное со стариной, развалюхами и прочим, — неспешно, но очень чётко начал свой рассказ Чимин, смотря стеклянным взглядом в стену напротив, на те же часы, что недавно рассматривал Чонгук. Юнги поставил в кратко переписанном досье пострадавшего жирный вопросительный знак напротив первого же столбика. — Понимаете, я был гадким утёнком в детстве и никогда не нравился девочкам, да и подростком был не самым красивым, отец меня стыдился, и даже мои хорошие оценки не могли исправить того, что в свет было не вывести наследничка. Мы жили тогда в Париже, и высший свет был делом важным, неотъемным, а я не только урод, но ещё и говорил паршиво, неуверенно, никогда не мог поддержать беседу. Отец очень хотел связать меня выгодным браком с дочерью крупного торгового магната, тот торговал шёлком в промышленных масштабах, но когда они увидели меня… Ну, в общем, без комментариев. Отец был страшно зол, но что поделать, остался я без брака.       — Вы до сих пор одиноки, верно?       — Да, абсолютно. Раньше я никому не мог понравиться, теперь же нравлюсь всем и тошнотворно скучно от этого. Моделью я стал очень резко, когда погиб младший братик, около десяти лет назад… Я сложно переживал это и на переживаниях потерял много веса, почти не ел, отчего лицо вытянулось, скулы впали, сошёл детский жирок, и на некоторых приёмах папеньке говорили, что у меня нестандартная внешность, которая может понравиться в модных домах. А там пошли контракты, встречи, наладились на фоне горя по младшему ребенку отношения с родителями и особенно отцом.       — Могу предположить, что и покупка лавки была связанна с отцом? — кивая, уточнил Юнги, быстрыми движениями руки расчерчивая в своей записной книжке что-то типа таблицы.       — Отчасти, ведь знаете, мистер Мин, — хмыкнул Чимин, давая знать, что следователю никогда не понять того, о чём идет речь. — Жизнь супермодели не так проста, ведь я постоянно должен держать себя в руках, но после съемок нужно блистать мордашкой на вечеринках и дорогих встречах, и такая жизнь крайне пуста, я был одинок. Отец рассчитывал на мой брак и наследников, но я просто не смог выкроить места в своём расписании под такую роскошь, отчего мой родитель злился на меня, иногда даже угрожал лишить наследства. Чтоб задобрить его, ведь не хотелось остаться без наследства, честно говорю, я начал меняться для него — больше свиданий с именитыми дамами, времени с матушкой, занялся чем-то типа бизнеса, отчего и решил купить эту лавку. Она уходила с молотка за копейки, а отец жутко радовался тому, что это антикварная лавочка, там он нашёл множество интересных для себя вещей.       — Как давно ваш отец перебрался в Лондон? Он занимает высокий пост, исходя из того, что я знаю, — уточнил Юнги, даже не смотря на своего собеседника, следователь был слишком занят беспрерывным записыванием заметок в небольшой книжечке.       — Несколько лет тому назад, я и матушка остались во Франции. Maman не переносила английский климат, но выгоднее пост для отца был именно в Лондоне, пришлось разделиться.       — Вы знали что-то о том, что хранилось в лавке? Проводили инвентаризацию?       — Абсолютно нет, я нанял мужчину из Парижа, который отлично разбирался в старье, и велел ему вести дела лавки, этот почтенный господин вел записи, выписывал все товары, постоянно проверял всё ли в порядке. Я платил ему баснословные деньги, но не интересовался буквально ничем, ведь ничего не смыслю в этом деле, — пожал плечами Пак, и лицо его, прозрачно серое из-за тусклого освещения кафе и пасмурного дня на улице, казалось слегка уставшим, местами горестным.       — Не могли бы вы поделиться контактами этого мужчины? Мы бы побеседовали с ним, — едва ли не нежно улыбнулся Юнги, делая ещё пометку себе на память. — Я считаю правильным то, что вы наняли человека, чтобы следить за своим товаром, там наверняка были исторические артефакты, и им нужен был должный уход.       — Исторические? Возможно, не могу говорить, я был в этой лавке всего раз или два, после отдал дела в руки мистера Джина, знаменитого французского историка и друга моего отца. Я телефонирую ему в ближайшее время и попрошу зайти к вам, лишь сообщите мне место и время, он вроде бы ещё в Лондоне. Ограбление лавки стало для старика настоящей трагедией.       — Старика? Сколько ему лет, если не секрет? — Юнги мягко обвёл на листе записной книжки имя некого Джина и накидал некоторые вопросы, пришедшие ему в голову на основе диалога с потерпевшим.       — Около тридцати, может тридцати пяти, но он так жутко много дышит пылью, что не удивлён тому, с какой скоростью он стареет. Но ум поразительный, да и дела вёл скрупулезно, никогда не было нареканий или проблем, отчёты просто образцовые.       Мин понимающе кивнул и вырвал один лист, быстро накидывая на нём адрес, время и контактный номер для связи. Листок быстро пропал за пазухой Чимина, он пообещал, что передаст всю информацию своему историку в ближайшее время. Настал момент перекура, Юнги нужно было немного времени переварить уже имеющиеся данные, и поэтому он почтенно откланялся и оставил Чонгука и потерпевшего в напряжённой тишине, желая скорее приложиться к крепкой сигаретке, ведь, к его искреннему восторгу, данные не сходились в нескольких местах и даже притянуть их за уши было сложно.       Мужчина неспешно причмокивал любимым табаком, всматриваясь в отвратительную погоду на побережье, и что-то в животе его делало настоящие кульбиты, тормошилось от откровенной лжи: рассказ Чимина не сходился с имеющейся информацией в нескольких местах, и следователь не мог успокоиться, ему хотелось скорее вернуться к записной книжке и ещё раз переписать свою схему, в которой он наспех помечал неправдоподобные факты или наоборот те, которые казались кристально честными. Что-то под кожей шевелилось в немом нетерпении, но Мин Юнги так и не смог научиться с этим бороться, с этой железной тревогой, которая металлической хваткой вжиралась в него и тормошила его тело, заставляя ёрзать на месте от нетерпения. Хотелось броситься в погоню, но он не понимал куда, в какую сторону нестись и где рыть носом, чтобы уткнуться в кусочек правды. Ему нужно было успокоить дрожь в руках, но она не спадала и продолжала доставать, мешая сосредоточиться на мыслительном процессе, и видимо, нужно было смириться с бесполезностью попыток свести концы с концами, но следователь продолжал стоять у входа в пустующее кафе.       Он продолжал смотреть в бушующую воду и задавал себе вопросы, прогонял их по кругу и пытался расколоть первостепенное «зачем он врёт», но не удавалось.       Юнги сразу же понял, что Чимин отлично прячет невербальные знаки и придирчиво контролирует мимику, движения, чеканит буквально каждое слово и не позволяет себе оговориться, сказать хотя бы одного необдуманного слова, и это было странно. Нетипично, но занимательно.       — Надеюсь, вы не заждались? — смущённо уточнил Мин, заваливаясь обратно на пластиковый стул и кутаясь в своё пальто. Он успел околеть несколько раз, но мороз пробрал его до мозга костей и качественно успокоил разбушевавшиеся нервы, а значит, можно было продолжать.       — Нет, всё в порядке, я на ночь останусь в вашем же отеле, и завтра меня заберут на частном вертолёте в Париж. Сегодня погода не позволит лететь, я уверен, — кивнул Чимин, протягивая руку к своему паршивому чаю.       — Что ж, тогда Бог нам поможет добраться до отеля, — хохотнул Юнги, одной рукой раскрыв снова почти изуродованную страницу своего талмуда. — Итак, я понял касательно вас и вашего магазинчика, теперь хотелось бы уточнить, что вы знаете о неком мистере Киме и почему указали в обвиняемых его?       Глаза Чимина странно блеснули, и он почти залпом опустошил свой стаканчик с жалкой пародией на чай, и эта жижа прожгла его глотку, но он так же пусто смотрел на следователя и думал о чём-то, роясь в своей блондинистой голове.       — Я знал его, и знал около пары лет, может два или три года. Он… Очень необычный парень, меня привлёк его юмор на одном из приёмов в Париже: после модного показа была традиционная вечеринка, и мне представил его кто-то из представителей модных домов, и мы почти сразу нашли общий язык. Мне не везло по жизни, мистер Мин, у меня не было друзей, и он выступил претендентом на эту роль. Мы спелись, крепко напились и начали общение, виделись почти каждый день и много проводили времени вместе, он был необыкновенным тогда человеком.       — Но меж вами что-то произошло, раз он числится обвиняемым?       — Знаете, он был мигрантом, постоянно менял страны и работал чуть ли не чернорабочим, даже в Лондоне работал в каких-то местечках, но я мало знаю о его прошлом, лишь то, что он был жутко беден. В Париже он резко разбогател, а годы нуворишей уже отошли, поэтому его представляли чуть ли не героем, гением, поднявшим состояние в такие непростые годы, поэтому меня не волновало кто и что он, меня интересовала его личность. Глубокая, смешанная, он постоянно что-то таил от меня, но звал лучшим другом.       Чимин горько улыбнулся и опустил голову вниз, снова на свои руки, крепко сжатые в замок, и отчего-то сжался на стуле, ссутулился.       — Я не умел в дружбу, мистер Мин, но я старался, — следователь немного прищурился, услышав как сильно начал проявляться акцент их потерпевшего, он всё хуже формулировал предложения и скомкано подставлял слова, ошибаясь на французский манер. — Я спрашивал про его дела и иногда поддерживал, когда он болел, проводил с ним дни, водил на свои показы, знакомил с именитыми людьми, он был званым гостем в моём доме. Мы много пили и постоянно смеялись, и мне казалось, что для дружбы этого достаточно, ездили в поездки, а когда он уезжал один, что было часто, я жутко скучал, ведь моя жизнь без единственного друга уже не казалась такой интересной. Иногда он долго молчал, смотря на меня, и я не понимал, что же сделал не так? Почему он не смеется? Когда же я пытался быть серьёзным с ним, говорить по душам, он прикидывался идиотом, а такое я читаю просто.       — Почему же вы, мистер Пак, так близко пустили его в своё сердце? Вы кажетесь довольно закрытым человеком, — слегка растерянно спросил Юнги, удивившись резкой смене курса, ведь перед ним не сидел более маскулинный мужчина, абсолютно уверенный в своих словах и действиях, перед ним был растерянный феминный ребёнок, который уже не так качественно прятал злую потерянность и откровенную обиду, смешанную в коктейль с грустью, какой-то странной нехваткой человека. Мин перестал записывать и наконец-то внимательно рассмотрел Чимина, который, казалось, был на грани слёз, и такая перемена глубоко смутила следователя.       — Сэр, мой брат погиб, когда мне было едва лишь двенадцать лет, а брату было около девяти и мы были очень близки, едва ли не родные души. Травма просто выбила из меня жизнь, и тут, когда в поле зрения оказался человек, чем-то напоминавший моего усопшего брата, и этот человек решил со мной сблизиться, я был счастлив, правда. Мне казалось, вот теперь я заживу! Теперь мне будет хорошо, и эта пустая дыра в груди наконец-то затянется, я вложу туда Тэ, и мы будем родны друг другу. Я верил в это, заваливал его подарками, поддерживал его бизнес и не задавал вопросов, и неужели я был плох?       — В таком случае, что же случилось в такой прелестной дружбе?       Юнги всматривался в белую макушку и едва успел спрятать любопытный интерес с лица, когда встретил едва ли не ледяной взор звериных глаз Чимина, который снова переменил своё настроение.        — Он предал меня одним днём, — уже спокойнее отозвался Пак, вернув силу своему голосу и скорректировав произношение на английском. — Я получил извещение, около трёх недель назад от него, когда он уехал в очередную командировку, в этом письме он извинялся. Прощался. Написал что-то про усталость, пустоту нашей связи, что я абсолютно неинтересный ему богатый ребёнок богатых родителей, взращенный в теплице денег и хамства, что во мне нет ничего кроме идиотских шуток. Слишком низменный для такого возвышенного в своих страданиях человека, ведь он терзался вопросами мира и философии, а я хотел пить с ним шампанское и есть устриц, не задаваясь вопросами вечности. Писал, что такие, как я, должны находить себе людей подстать и продолжать прожигать свою жизнь, ведь в его понимании я лишён способности любить хоть кого-то, кроме себя и своего лица. В его понимании я пуст, и поэтому он обещал больше никогда не давать о себе знать и прощался навсегда.       — Это очень печально, и мне искренне жаль, — абсолютно неискренне ответил Мин, сразу же возвращаясь к своим пометкам. — Всегда сложно терять друга, но тем не менее, как вы могли бы его описать?       — Что ж, он был абсолютно красив, идеальная внешность позволяла ему покорять сердца всех на своем пути, — странным тоном уточнил Чимин. Одной рукой он махнул продавщице за прилавком, намекая на второй стакан странного пойла, а второй нервно постукивал по столу. — Очень таинственный, и это тоже его выделяло, он много слушал и мало говорил о себе, а значит, оставлял место для фантазии. В Париже я никогда не видел его за работой, но он часто отъезжал и однажды мне стало любопытно куда же, и через знакомых я выяснил, что он постоянно мотается в Лондон, но не мог понять для чего. Полагаю, у него была какая-то загадка там, что-то, что тянуло его туда, и в итоге последний его билет так же был куплен до Лондона, далее его следы исчезали. Не буду врать, я пытался его искать, но после его письма — безуспешно. Я даже унижался ответными письмами, просил поговорить, одуматься, отправлял по последнему адресу, но всё пустое, он исчез.       — Что же, это так же звучит печально, но почему же вы решили, что именно он виноват в ограблении вашей лавки?       — Понимаете ли, перед его отъездом мы повздорили, и у него были некоторые финансовые сложности, но я не имел тогда финансовой возможности ему помочь. А после, — устало продолжал Чимин, иногда делая паузы для того, чтоб попивать свой чай, который Юнги считал за чистый кипяток — пар от мутной воды шёл безмерный. — А ещё через неделю после его письма на месте преступления была найдена его золотая запонка, и естественно же это указывает на него. Финансовые проблемы, наша ссора и после такое грубое ограбление, его запонка на месте кражи, и я решил, что это явно он. Решил напакостить напоследок, дабы отомстить за то, что я не помог ему, и исчез, чуть ли не сквозь землю.       — Хм, а как именно вы узнали запонку? Это же могла быть абсолютно любая запонка, нет?       Чонгук продолжал тихонько улыбаться себе под нос, так же делая небольшие пометки для себя в голове, так же чуя нечто странное, и ему было правда любопытно, понимал ли его наставник, что именно из этого похоже на чистую ложь?       — Это был мой подарок, и я уверен, что он оставил её намеренно, как прощальный знак, как подарок, который он кинул мне обратно в лицо. Думаете, мне есть дело до этих реликвий, которые пропали?       — Ну, по моим скромным подсчётам, они могли бы стоить примерно…       — Не в этом дело, мистер Мин, мне абсолютно плевать на финансовую сторону вопроса, я хочу, чтоб вы нашли его и я посмотрел в его глаза. Чтоб я увидел наконец, как так можно легко отказываться от людей и плевать им в лицо.       Диалог был завершён на данной ноте, и Юнги понимающе кивнул, решив более не задавать лишних вопросов, и прекратить и так утомительный диалог, который затянулся на почти полтора часа, и силы закончились у всех сторон обсуждения. Конечно же, в запасе следователя осталось ещё несколько важных вопросов, которые ему очень хотелось озвучить, но он прекрасно понимал, что на этой сложной ноте им следует прекратить, дабы окончательно не запутаться и не замучить потерпевшего лишними вопросами. Нет ничего хуже, чем беседа, плавно перетекающая в допрос.       Мин сердечно благодарил блондина, делал пару комплиментов его выдержке и обещал разобраться в этом запутанном деле, даже если ради этого придётся вытаскивать этого призрачного Ким из-под земли, и почему-то, про себя Юнги думал, что при такой странной спутанности показаний их первого же свидетеля, искать придётся даже там.       Они разошлись ещё через двадцать минут, Чимин остался ждать своего водителя в кафе, который должен был к определённому времени добраться до этого богом забытого места, и уходя, и Мин, и Чонгук заметили, как едва ли не залпом их потерпевший запивал какие-то таблетки и пусто всматривался в широкое окно с видом на протяжённое побережье. Что-то в этой едва живой картине было странное, нереальное, заставлявшее задуматься, и не мог точно Юнги описать что — либо явный склонный к депрессивной двойственности характера парень за столиком, либо едва ли не слёзная история рухнувшей дружбы, среди которой не было правды, ведь мнение одного участника дуэта равно нулю. Ничто и ни о чём, слова раненого нужно делить на два, ведь не выявить сколько именно там пудов обиды, а сколько правды, сколько человек добавляет осознанной лжи, чтоб замазать свою причастность к общей вине, а сколько неосознанно перебирает, лишь бы занять роль жертвы.       Им лишь предстояло раскопать это дело, начать с самого нуля, ведь от их диалога не было почти никакого толка и ринуться искать виноватого не представлялось реальным, поэтому Мин закурил, прикидывая в голове, насколько успешнее пройдёт их беседа с неким мистером Джином, который явно должен был быть в день преступления на рабочем месте, либо дать наводки на продавца лавки, а пока оставалось ждать. Выписывать данные, складывать их, сравнивать, вычеркивать несоответствия и ставить жирные вопросительные знаки напротив сомнительных моментов. Юнги устало выдохнул, садясь в попутную машину, которая согласилась добросить их до города за такие же безумные деньги, что и в первый раз. Мужчина чуял, как к нему приближается бессонная ночь, полная сигарет и упорной работы.       Они распрощались с Чонгуком после плотного ужина, на котором брюнет настаивал и отказывался отставать от своего наставника, пока тот не сдался под напором уговоров. Наконец, в морящем тепле отеля, за небольшим столом у окна, где ранним утром они трапезничали, двое мужчин сидели и ждали заказ, сделанный на вкус Чона.       — Ну, что думаешь касательно этого, мой дорогой друг? — Юнги улыбался, тепло делало из него самого доброго человека на планете и даже располагало к диалогу.       — У меня есть одно весомое предположение, но я хотел бы озвучить его завтра утром, пока очень хочется отдохнуть и ни о чём не думать, — лениво отозвался Чон, разваливаясь на своём стуле и потягиваясь.       После этого они говорили об абсолютно других вещах, где-то подшучивали друг над другом, где-то молчали, отдавая предпочтение плотному ужину: им подали две крупные порции говядины Веллингтон с ароматным чеддером, традиционное жаркое из картофеля и капусты под плотным соусом и на десерт мягкий рисовый пудинг, и пусть готовили в этом отеле неидеально, но явно с душой, от чего Юнги настоял на двух тублерсах крепкого шотландского виски, который просто идеально вписывался в их колоритный ужин. Чонгук немного дулся на просьбе наставника показать документы и напомнить, точно ли он совершеннолетний, но в остальном атмосфера была просто отличная и располагала к диалогу.       Закончили они ближе к полуночи, когда Чонгук, приятно напившийся виски и объевшийся до отвала, двинулся в сторону своей комнаты, а Юнги остался наедине с зажжённой сигаретой и открытой записной книгой, в которую ему предстояло окунуться с головой, дабы начать копать.

***

      Чонгук смотрел внимательно, контролировал тёмными глазами прозрачную фигуру перед собой, едва ли не звериным взглядом провожая каждое плавное движение нежданного гостя в кромешной темноте, которую слегка сдвигал лишь свет полной луны в незанавешенном окне. Он не мог понять следят ли за ним или нападают, пытался вынюхать свою роль, поэтому каждая жилка в его крепком теле была на пределе, натянута до скрежета и готова была взорваться: отдача была бы жуткой, а шанса развернуть ситуацию не осталось бы, поэтому парень терпел и щурил глаза. Ему было любопытно, хотя расклад ничем не удивил, ему вовсе не казалось, что та щёлкнувшая меж ними тонкая искринка была миражом, и значит, он безошибочно определил жертву на этот час. Он знал ещё тогда и снова был прав.       Брюнет стоял у входной двери и крепко вжимался в её успокаивающий холод лопатками, а на губах блуждала потерянная, слегка уставшая улыбка. Хотелось облизнуть пересохшие от виски губы, выпить залпом несколько стаканов воды, но он прекрасно знал, что утолит жажду об острые, почти хрустальные ключицы и выпьет чужой металлической крови, насытится этим солоноватым потом, стекающим по хрупким облачным плечам. Парень не спешил, терпеливо выжидал, рассматривал своего спутника в их общем одиночестве аккуратно, будто он мог представить для него угрозу, хотя на нём из одежды был лишь холодный ночной свет луны, которая была немым свидетелем этой нецензурной сцены.       Необычность Чимина действительно сражала, и брюнет сжимал худощавое тело сильнее нужного, оставляя под каждым движением преступные следы в виде синяков, грубоватых, фиалковых, никак не подбирая нужную мягкость к такому призрачному телу, которое прогибалось в просящем стоне от каждого лёгкого дуновения в область адамово яблока. Блондин казался созданием, сотканным из настоящего льда, едва живой, тихо вздыхающий и послушно вздрагивающий, но умело сочетал это со страшным накалом нетерпеливости, жадности, едва ли не с мазохистическим удовольствием врезаясь в ровный ряд зубов любовника на ночь.       Как это случилось? Кто первый сорвал чеку с гранаты сдержанности двух, кто первый кинулся на второго едва ли не злостно, погружаясь в поцелуй без нежности и ласки. В их омуте было кровопролитное столкновение, и блондин априори проиграл, он знал это с самого начала, знал ещё когда тонкий шёлк лёг бесполезным грузом около его тощих лодыжек, но он не мог позволить себе не побороться за эту горячую «холодную» войну. Он улыбался так же хищно, как утром, когда разглядел в чёрных глазах плотоядный интерес и уже тогда понимал всё. Он шёл на проигрыш осознанно, и ему хотелось проиграть, пасть на самое дно и снова оказаться в слабаках.       Звякнула пряжка ремня, и это стало стартовым выстрелом плотоядного соития, в котором желания вести боевое действие было больше, чем желания удовлетворить себя. Поцелуи с привкусом чьей-то разбитой губы, шипение боли и отборный французский мат, прерванный полустоном, ногти, рвущие мягкую кожу покатой спины лишь от касаний.       Это всё было полной чушью, и даже рука Чонгука, зарывавшаяся в абсолютно сухие волосы податливого Чимина, сжимавшая сильнее нужного, пока второй послушно сползал куда-то на колени, казалась нереальной. Они абсолютно потерялись, мозг плавился под томными поцелуями и сильными засосами, от которых кончался кислород и ныла шея, реальность шаталась, или, может, так шаталась их постель? Было абсолютно тихо, или просто Чонгук был контужен этим разрывом барабанных перепонок, когда мягкие губы нашли свою цель и едва ли не ядовито сцепились вокруг теплого тела жертвы. Было хорошо настолько, что плавилась кожа и пульс рвал вены во всем теле, отдавал глухим колокольным звоном по телу, уведомляя о настоящем пожаре внутри. Или снаружи?       Привкус горьковатых таблеток на языке в страшной пляске с нотками терпкого виски создавали травящий угар, в котором Чон вёл, продолжая держать бразды правления и талию своего спутника. Брюнет едва соображал, ему мерещилось, что белоснежная кожа Пака стекала по его рукам, обволакивала и ластилась, требовала перейти к полному порабощению, но почему-то Чонгук тянул. Любовался развернутым лицом к стене блондином, наслаждался его пуховой спиной, гладил её двумя пальцами и мягко прижимался, терся, теплился и то ли мурчал, то ли рычал, продолжая оттягивать момент, который сам же оборвёт ещё через пару мгновений.       — Я почти полюбил его, — хмыкнул брюнет после того, как крепко запер дверь и натянул свои брюки обратно.       Он всё ещё плыл и явно был под чем-то, что его дорогой неудавшийся любовник всунул ему своим жгучим языком во время поцелуя, но сил хватило на то, чтоб сдержать желание продолжить эту сладкую войну и буквально за две минуты всучить в руки растерявшегося блондина его белье, а после захлопнуть за ним дверь. Может, если бы Чимин не втолкал в брюнета какую-то пьянящую дрянь, из-за чего ощущения обострились в разы, а голова разбилась на куски, то Чон продолжил бы эту сладкую пытку, но он получил достаточно сведений для своего наставника и остатками сознания решил прекратить эту игру, вовремя предположив, что слишком уязвим для секса в таком состоянии. Не хотелось очнуться в раю с холодным тесаком под лопаткой из-за неосмотрительности, подумал Чонгук прежде чем провалиться в крепкий и долгий сон.       А где-то в другом номере из слегка прикрашенных глаз скупо капали жгучие слёзы на пустую, до противного холодную постель.