Вернутся к фанфику
Часть 1 Ты потерялся? Потому что я тоже (я просто пытаюсь быть храбрым)
27 марта 2025, 14:25В комнате не темно и не холодно. Она не пустая, в ней есть двухъярусная кровать с колючими простынями и плоской подушкой. Есть деревянный стол и стул, ввинченные в пол. Есть Библия, бумага и ручки. Раньше здесь была настольная лампа, но её не заменили после того, как он в приступе ярости швырнул её в каменную стену. На окне нет занавесок, но снаружи есть решётка. Там есть небольшая ванная комната, но нет двери. Там есть деревянная зубная щётка, органическая зубная паста и кусок мыла для рук. Там нет бритвы.
Распятие висит прямо напротив кровати, поэтому Ники переворачивается лицом к стене. Ему нужно вставать, пластиковый будильник на столе противно тикает, превращая минуты в часы. Он знает, что изучение Библии и произнесение слов, от которых его тошнит, — это всё, что нужно, чтобы выбраться отсюда. Ему нужно только позвать кого-нибудь, сказать, что он сожалеет, что он готов загладить свою вину. Но он этого не делает.
Он дрожит, хотя в комнате поддерживается досадно низкая температура. Он предпочёл бы, чтобы было холодно или невыносимо жарко, он предпочёл бы чувствовать хоть что-нибудь. Ники думал, что лучше, чем подчиняться, будет бросать вызов психологам при каждом удобном случае и отказываться от всех процедур. Он думал, что будет разумно, если его в наказание - сидеть в одиночной камере. Теперь, на третьей неделе пребывания в одиночестве, когда его кожа зудит, а грудь горит, он понимает, почему это высшая форма наказания.
Он не оборачивается, когда открывается дверь в комнату, в камеру. Он знает, что надзиратель всё равно не станет с ним разговаривать. Он отчётливо слышит, как тот кладёт поднос на деревянный стол и берёт тот, на котором всё ещё лежит его нетронутый завтрак, прежде чем снова уйти. Звук закрывающегося замка подрывает решимость Ники.
12 часов дня, время обеда. Прошло девятнадцать с половиной дней с тех пор, как он в последний раз с кем-то разговаривал. Ники всё ещё не двигается.
Сначала Ники разговаривал сам с собой. Он громко пел свои любимые песни, вспоминал старые истории, даже читал отрывки из Библии — всё, что угодно, лишь бы заполнить тишину и не забыть звук собственного голоса. Он перестал это делать после первой недели, когда не получил ответа.
Надзирательница вернётся через шесть часов и принесёт Ники ужин и свежую пижаму. Он знает распорядок: душ в шесть утра, завтрак в семь, обед в двенадцать, ужин в шесть, свет гаснет каждый вечер в десять тридцать. Он целыми днями лежит в постели, уставившись в стену, или сидит на стуле, глядя в окно во двор, тоскуя по свободе, которую у него отняло это место, а по ночам пытается бороться с темнотой и то и дело проваливается в сон, полный кошмаров. Он не знает, когда это закончится.
Проходит ещё три дня, прежде чем бесконечная рутина прерывается. Ники не реагирует, когда кто-то входит в комнату, — к этому моменту понятие личного пространства кажется ему почти чуждым. Он не знает, который час, но ему кажется, что прошло всего несколько минут с тех пор, как кто-то забрал его нетронутый поднос с завтраком и заменил его на обед, остывающий на его столе.
— Вставай, — Ники вздрагивает, но не из-за требовательного тона, а потому, что с тех пор, как его сюда поместили, никто не сказал ему ни слова — они не должны были этого делать. Он подчиняется приказу, хотя его дыхание учащается. Смена распорядка выбивает его из колеи. Может быть, они решили, что одиночное заключение не помогает, может быть, они отправляют его обратно на электрошоковую терапию, может быть, они поняли, что он неизлечим. Или, может быть, — предполагает скрытая, наивная часть его мозга, — его отец передумал. Может быть, он понял, что делает со своим сыном, может быть, он сожалеет об этом.
У Ники кружится голова, пока он идёт за надзирателем по бесконечному коридору, но он молчит. В этот момент он не уверен, что смог бы заговорить, даже если бы захотел, — не уверен, что кто-нибудь его услышал бы. Однажды он слышал историю о мальчике, которого директор признал неизлечимым, — эту историю рассказывали во дворе в свободное время, передавая из уст в уста от измученной души к измученной душе. Он не знает, насколько это правда, но даже мысль об этом вызывает у него острую боль от страха. Концовка была плохой.
Когда они приближаются к кабинету директора, Ники на мгновение задумывается о побеге. Смотритель идёт впереди него, вне досягаемости — они не рискуют прикасаться к тем, на кого претендует дьявол. Он мог бы развернуться и дать дёру, но что потом? Выхода, который не вёл бы через большие ворота в передней части территории, нет, и даже если бы он добрался туда, ему некуда идти. Ники знает, что это безнадёжно, поэтому продолжает идти за смотрителем по старому монастырю. Их шаги эхом отдаются от стен, почти создавая мрачную мелодию — это похоже на похоронный марш.
Кабинет директора - это большая комната в конце длинного коридора. За те три месяца, что Ники здесь, он был внутри всего дважды. Однажды, когда отец впервые привел его сюда, он сидел на неудобном стуле, пока Лютер подписывал бланк разрешения за бланком, даже не читая, что он разрешает им делать со своим сыном. Второй раз это было три недели назад, как раз перед тем, как его поместили в одиночную камеру - встреча была не из приятных.
На этот раз он даже не успевает дойти до конца коридора, потому что прямо за дверью его ждёт мужчина. Сердце Ники замирает, когда он узнаёт своего кузена. Он открывает рот, но не произносит ни звука — имя Аарона кажется ему почти незнакомым.
Прошло почти четыре года с тех пор, как он в последний раз видел своего кузена — своих кузенов — на их выпускном. Через неделю они уехали учиться в колледж и больше не приезжали в гости — Ники их не винит. Он никогда не был с ними близок. Близнецы почти на восемь лет старше его, и Лютер их терпеть не может. На любых семейных встречах, на которых они присутствовали, было напряжённо и некомфортно.
Они стали частью семьи только в 14 лет, вскоре после того, как Ники исполнилось шесть. В то время он не понимал, как у него вдруг появились два двоюродных брата-близнеца, если его тётя уже несколько месяцев как умерла. Если честно, он до сих пор не понимает. Он знает факты, знает, что Тильда отказалась от Эндрю и Аарона после того, как родила их, когда ей было всего девятнадцать, он знает, что они скитались по системе опеки и узнали, что она их мать, только после того, как попали в приличную приёмную семью. Он знает, что к тому времени, когда результаты анализа ДНК были готовы, Тильда уже умерла. Он знает, что они обратились к Лютеру — единственному оставшемуся в живых члену семьи. Чего он не знает, так это почему они так долго оставались там.
Лютер презирал их с первой встречи, не сказал им ни единого доброго слова, но они продолжали возвращаться. До тех пор, пока они не окончили школу, пока Лютер не увидел, как Эндрю целует мальчика после церемонии. Ники не видел их с тех пор, как ему исполнилось десять, а его отец читал отрывки из Библии злобным тоном.
Но теперь Аарон стоит всего в десяти футах от него, скрестив руки на груди и недовольно нахмурившись. Его поза немного смягчается, когда он замечает Ники, но он не расслабляется. Он оглядывает Ники с ног до головы, проверяя его, прежде чем посмотреть мимо него на начальника тюрьмы.
— Ты больше не нужен, — коротко бросает он, но мужчина не двигается.
Аарон открывает рот, чтобы сказать что-то ещё, но из-за закрытой двери доносится крик.
— Ты не можешь просто взять его, — ревет директор, и Ники вздрагивает от его громогласного голоса. Он понял, что разгневанный начальник — это плохо. Аарон переводит взгляд на него, пока продолжается односторонний крик.
Дверь открывается так резко, что Ники отшатывается на несколько шагов назад. Директор ни за что не позволит Аарону просто так забрать его. Крошечная надежда, которая появилась у него в последние несколько минут, тут же угасает. Ники опускает взгляд и выпрямляет спину. Директор будет недоволен ситуацией — внезапно одиночное заключение уже не кажется таким страшным.
Ники не понимает, почему он удивляется, когда из кабинета директора выходит Эндрю с мрачным выражением лица, но это так. Эндрю бросает взгляд на Ники, оценивая его с ног до головы, прежде чем сказать что-то слишком тихо, чтобы Ники мог понять, а затем происходит невообразимое — директор отступает.
— Нет необходимости… ладно. Заберите его, это не потеря, он всё равно уже не спасётся, — Он говорит это тоном, который пытается передать незаинтересованность, но получается совсем наоборот. Аарон выжидающе поворачивается к нему, но Ники стоит на месте.
Это не может быть правдой, он не может на самом деле выходить отсюда. После трёх месяцев этого ада. Он знает, что не прошёл и половины курса лечения. Он знает, что не исцелился — не вылечился. Но теперь, похоже, ему это и не нужно. Теперь, похоже, он может выйти отсюда с непоколебимым духом.
— Давай уйдём отсюда, — предлагает Эндрю, и Ники наконец-то приходит в себя. Ники очень напряжён, когда медленно идёт по коридору, сокращая небольшое расстояние, отделяющее его от кузенов. Втайне он ждёт, что надзиратель остановит его, схватит за руку железной хваткой. Он ждёт, что Эндрю и Аарон повернутся и оставят его здесь — он ждёт, что всё это окажется жестокой шуткой. Но это не так.
Аарон протягивает к нему руку, когда они оказываются всего в нескольких футах друг от друга, но Ники против воли вздрагивает. Его кузен без комментариев опускает руку. Вместо этого он немного отходит в сторону, чтобы Ники оказался между ним и Эндрю, и следит, чтобы они не касались друг друга.
— Ты хочешь что-нибудь отсюда забрать? — спрашивает он, но Ники лишь молча качает головой.
Единственное, что он взял с собой, когда приехал сюда, — единственное, что его отец упаковал, потому что Ники отказался делать это сам, — это одежда, которая ничего для него не значит. Она не стоит того, чтобы оставаться здесь ни на секунду дольше, чем нужно. Аарон принимает молчаливый ответ без комментариев и начинает вести их по коридору к выходу.
Ники не замечает, что паникует, пока спокойный голос Эндрю не прорывается сквозь туман в его сознании.
— Дыши, — говорит он, и Ники делает один прерывистый вдох за другим. Аарон оглядывается на них, но не останавливается. Ники благодарен ему. Кажется, что они целую вечность идут к огромным воротам в конце длинной подъездной дорожки, но в конце концов они добираются до них. Ники лишь слегка удивлён, когда ворота распахиваются, и им не приходится бороться с ними.
Парковка для посетителей находится прямо за воротами. Аарон без колебаний подводит их к чёрному «Мазерати». Он открывает заднюю дверь для Ники, пока Эндрю идёт к водительской двери. Ники следует безмолвной инструкции и садится на заднее сиденье. Через несколько мгновений монастырь становится всё меньше и меньше в заднем окне, пока не исчезает из виду. Ники делает глубокий вдох.
Пятнадцать минут спустя они останавливаются у ресторана быстрого питания, и Ники уходит в туалет, чтобы переодеться в одежду, которую без вопросов протягивает ему двоюродный брат. Одетый в слишком короткие для него спортивные штаны и свитер оверсайз, он плюхается на заднее сиденье. Он отказывается от пакета с жирным фастфудом, который предлагает ему Аарон, отчаянно пытаясь заглушить подступающую тошноту.
Следующие несколько часов они едут молча, только радио играет на низкой громкости. Ники смотрит на пролетающие мимо пейзажи и старается дышать ровно. Всё кажется слишком большим, подавляющим, и он даже не может понять, плохо это или хорошо. Он вышел из машины. От одной этой мысли у него перехватывает дыхание, а глаза щиплет от непролитых слёз, но он не позволяет себе плакать.
Много миль спустя Эндрю молча останавливается на заправке. Они с Аароном о чём-то говорят, и Ники не пытается последовать за ними. Аарон оборачивается на пассажирском сиденье и смотрит на Ники.
— Хочешь пойти со мной? Я возьму что-нибудь перекусить на заправке. — Ники не отвечает, но выходит из машины вслед за кузеном. После нескольких часов, проведённых на заднем сиденье, его ноги требуют размяться.
Они идут вдоль полок маленького магазинчика бок о бок. Ники скользит взглядом по разбросанным повсюду брелокам, конфетам и тапочкам, открыткам, зарядным устройствам и шляпам, пока его взгляд не останавливается на корзине, полной разноцветных одеял. Аарон оборачивается, чтобы посмотреть на него, когда Ники останавливается, но всё внимание Ники приковано к одеялам. Он не может удержаться и протягивает руку, издавая удивлённый возглас, когда чувствует, какая мягкая ткань под его пальцами.
Он отдергивает руку, как будто обжёгся, и краснеет от смущения, когда замечает, что кузен пристально смотрит на него.
— Хочешь один? — Он спрашивает небрежно, как будто это не имеет большого значения, как будто это не разрывает Ники на части. Потому что, конечно, он хочет, он хочет этого так сильно, что ему почти больно, но кто сказал, что ему можно, что он заслуживает этого.
— Если хочешь, можешь взять одно, — уверяет его Аарон, когда Ники слишком долго молчит.
Ники кивает, и Аарон жестом показывает ему, чтобы он выбрал одно из большой стопки. Ники сразу же берёт ярко-жёлтое, единственное в этом цвете во всей корзине. Он крепко сжимает его в руках и идёт за Аароном к кассе. Его двоюродный брат берёт несколько шоколадных батончиков и расплачивается за всё, позволяя Ники забрать своё одеяло, как только кассир его отсканирует.
— Спасибо, — говорит он охрипшим от долгого молчания голосом, едва громче шёпота. Говорить почти больно, но оно того стоит, когда Аарон слегка улыбается ему.
Как только они встречаются, Аарон обменивает шоколад на большую чашку кофе, которую держит Эндрю. Эндрю хмуро смотрит на него, но разворачивает первую шоколадку и откусывает от неё без комментариев.
Он протягивает Ники второй батончик и приподнимает бровь, когда тот просто смотрит на него.
- Я знаю, что это не самое лучшее, - говорит Аарон, когда они идут обратно к машине. - Мы приготовим нормальную еду, когда будем дома, но ты должен хотя бы немного поесть. - День был долгий.
Ники неохотно разворачивает шоколад и откусывает кусочек. Аарон прав - это был долгий день, и он действительно чувствует легкое головокружение. Потерять сознание перед своими двоюродными братьями - это не то, что он хотел бы испытать.
По молчаливому согласию Аарон садится за руль и выруливает обратно на дорогу. Через несколько миль появляются первые указатели на Колумбию, Южная Каролина, и Ники не в первый раз задаётся вопросом, что будет дальше. Он хочет верить, что его кузены не просто высадят его у родительского дома, но в то же время не уверен, что есть какой-то другой вариант.
Он изо всех сил старается скрыть своё беспокойство, но, очевидно, у него это плохо получается. Эндрю поворачивается на пассажирском сиденье и смотрит на Ники с бесстрастным выражением лица — Ники инстинктивно старается не встречаться взглядом со своим кузеном.
— Ники, — говорит Эндрю и молчит, пока Ники наконец не заставляет себя посмотреть на кузена. — Мы не собираемся возвращать тебя родителям.
Машина опасно виляет при этом монотонном заявлении, и Эндрю ругается.
- Черт возьми, Аарон, вот почему я не позволяю тебе водить.
— Придурок, почему ты так говоришь? Очевидно, мы не собираемся возвращать его этим людям, — выплевывает Аарон в ответ. Эндрю закатывает глаза, все еще не отводя взгляда от Ники.
- Только потому, что это очевидно для нас, не означает, что это очевидно и для него -. Его голос никак не указывает на то, о чем он на самом деле думает, но в сочетании со злобной реакцией Аарона это обнадеживает настолько, что Ники удается сделать глубокий вдох.
— Ладно, — хрипло произносит он. Эндрю кивает, довольный кратким ответом, и поворачивается обратно.
Ники хочет верить словам своих двоюродных братьев, но всё равно не может расслабиться, пока они не проезжают поворот на Колумбию, даже не сбавляя скорости. Только тогда он позволяет себе откинуться на спинку сиденья, молча снять туфли и подтянуть колени к груди. Он накрывается новым одеялом и упирается головой в прохладное стекло окна. Напряжение дня и бессонная ночь, прошедшая неделя, вечность дают о себе знать, и всего через несколько минут глаза Ники закрываются почти сами собой. Впереди Аарон и Эндрю разговаривают сами с собой, не настолько громко, чтобы он мог разобрать слова, но в сочетании с шумом машины это приятный фоновый шум — Ники позволяет себе заснуть.
Он резко просыпается, когда они останавливаются перед милым маленьким домиком - головокружительный, дезориентированный и чувствующий себя еще более уставшим, чем раньше. Аарон выключает машину и устало проводит рукой по лицу, и Ники сразу же становится почти дурно от чувства вины. Эндрю и Аарон проехали весь путь до Мэриленда и обратно только для того, чтобы приехать и вытащить Ники из его личного ада, а он даже не может заставить себя сказать "спасибо".
Он не уверен, то ли это из-за недельного одиночества, то ли из-за того, что реальность ситуации ошеломляет его, но Ники даже думать не может о том, чтобы издать хоть звук. Это кажется слишком сложным, почти болезненным — невозможным.
— Пойдём, — говорит Аарон, и только тогда Ники замечает, что Эндрю уже вышел из машины и ждёт у двери. Он не утруждает себя тем, чтобы снова надеть ботинки, он берёт их в одну руку, а другой крепко сжимает одеяло — на данный момент это всё, что у него есть. Даже одежда у него не своя — ту, что была на нём раньше, он выбросил в мусорное ведро в закусочной быстрого питания в сотнях миль от того места, где он сейчас находится. Может, ему и не стоило этого делать, но он отчаянно не хотел хранить эти воспоминания, и ни Аарон, ни Эндрю его не остановили.
Аарон и Эндрю снова берут Ники в кольцо, когда они втроём входят в дом. Эндрю наклоняется и привычным движением подхватывает кошку, которая несётся на них во весь опор. Он прижимает её к груди и поворачивается к Ники.
— Это Сэр, она опасна. — Кошка шипит на Ники и вырывается из рук Эндрю. Он закатывает глаза и ведёт их маленькую группу дальше в дом.
Коридор ведёт в просторную гостиную с большим диваном и креслом, а также телевизором и несколькими книжными шкафами — и напряжённым рыжеволосым мужчиной. Он держит на руках второго кота и большими шагами пересекает комнату. Он говорит что-то на языке, которого Ники не понимает, и пока Эндрю отвечает, Аарон привлекает внимание Ники.
— Это Нил и Кинг — не обращай на него внимания, он не знает, что такое манеры, даже если ему врежут по морде. — объясняет он, кивнув на рыжего. Нил оборачивается с хмурым выражением лица.
— Ты такой придурок, — выплёвывает он, но тут же сдувается, когда замечает, что Ники делает несколько шагов назад. — Ты, должно быть, Ники.
Ники лишь кивает, и между ними повисает неловкое молчание, прежде чем Аарон первым приходит в себя.
— Пойдём, я покажу тебе дом. — Он показывает Ники уютную кухню и гостевую ванную, а затем ведёт его наверх, в спальни.
-Это моя комната, а в конце коридора — комната Нила и Эндрю. Ты всегда можешь зайти и постучать, если тебе что-нибудь понадобится, хорошо? - Аарон указывает на одну сторону коридора и, когда Ники кивает, идёт в комнату напротив той, которую он назвал своей.
- Это твоя комната, — говорит он и открывает дверь перед Ники. Комната довольно большая. Двуспальная кровать, письменный стол, шкаф и постеры на стене — Ники молча задаётся вопросом, чьё пространство он занимает.
— Нил заказал для тебя кое-что из одежды, чтобы отправить экспресс-доставкой — она должна прийти завтра. Я дам тебе что-нибудь из своей одежды, чтобы ты поспал сегодня, а в ближайшие несколько дней мы съездим за твоими вещами. — Ники снова кивает, показывая, что понял, и не двигается, ожидая возвращения Аарона.
То, как его кузен протягивает ему стопку сложенной одежды, насмешливо напоминает то, как это сделал надзиратель всего несколько часов назад. Ники берёт их.
— Если хочешь принять душ, ванная прямо по соседству. Я разогрею ужин, так что спускайся, когда будешь готов. — Ники кивает в третий раз, даже не пытаясь заговорить, но на этот раз Аарон медлит, прежде чем выйти из комнаты.
— С тобой всё будет в порядке, — обещает он и медленно протягивает руку. Когда Ники не двигается, он кладёт руку ему на плечо.
— Мы об этом позаботимся, — голос Аарона звучит так серьёзно, что Ники приходится с трудом сглотнуть, его глаза подозрительно горят.
Он ждёт, пока шаги Аарона не укажут на то, что тот добрался до конца лестницы, прежде чем ему удаётся сдвинуться с места. Кожа в том месте, где лежала рука его кузена — как бы недолго она там ни была — горит под тканью его одолженного свитера. Ему хочется содрать с себя кожу, ему невыносимо некомфортно, но в то же время он опустошён тем, что прикосновение было таким мимолетным. Прошло много времени с тех пор, как кто-то прикасался к нему с благими намерениями — с добротой.
В конце концов Ники удаётся затащить себя в ванную. На столешнице он находит свежие полотенца, а в душе — множество средств. Там есть упакованная зубная щётка, которая, как он предполагает, предназначена для него, и расчёска. В груди Ники зарождается истерический смех — у него нет ни хрена волос. По крайней мере, их недостаточно, чтобы нужна была расчёска. Один из надзирателей решил, что это неудобно, всего через два дня после его прибытия и без колебаний сбрил их все. Каждые две недели его заставляли сидеть на неудобном стуле для этой специальной процедуры, но после того, как его поместили в одиночную камеру, этим больше не занимались. Тем не менее, сейчас его длина едва ли достигает полдюйма.
Инстинктивно Ники моется под тепловатым душем не больше пяти минут. Он бросает одолженную одежду в корзину для белья у двери и вешает мокрое полотенце сушиться над душевой кабиной. Три минуты спустя он чистит зубы и снова надевает одежду своего двоюродного брата.
Аарон сказал ему спуститься к ужину, но Ники не ужинал почти месяц и не думает, что сможет сегодня что-то съесть, поэтому он просто возвращается в отведённую ему комнату. Ему нечего делать, не нужно распаковывать вещи, убирать за собой — ничего. Ничего, кроме сна, решает Ники. Это кажется дешёвым выходом — он почти уверен, что никто не разбудит его и не заставит спуститься к ужину, — но после такого дня он эгоистично чувствует, что заслуживает этого.
Кровать стоит в левой части комнаты, придвинутая к стене напротив письменного стола и шкафа, — дверь хорошо видна. Ники долго стоит посреди комнаты, прежде чем подойти к окну, выходящему на задний двор, и открыть его как можно шире. Разве это не чудесно? Что окно действительно открывается, что перед ним нет решётки, что ночной воздух, проникающий внутрь, холодит кожу.
Он стоит у окна, пока по спине не пробегает дрожь, а пальцы не становятся ледяными, а затем поворачивается и смотрит на дверь. Он не уверен, что готов её закрыть. Закрытые двери означают, что выхода нет, закрытые двери означают, что он заперт — ограничен. Его отец никогда не был поклонником закрытых дверей, пару раз он просто забирал Ники, когда тот слишком много раз всё портил. Ники это тоже ненавидел. Ему кажется, что он может сделать только неправильный выбор.
В конце концов он решает оставить его приоткрытым ровно настолько, чтобы в комнату проникал свет из коридора. Окно остаётся открытым, и Ники сворачивается калачиком на одеяле. Он втиснулся в угол кровати, плотно прижав ноги к груди. Одну руку он положил на плечо, прямо туда, где его коснулся Аарон. Только позаимствованная рубашка и жёлтое одеяло — одновременно его самое новое и самое ценное имущество — защищают его от пронизывающего холода.
Ники знобит — он чувствует. Всего через несколько минут он снова погружается в сон, сброшенный с обрыва одним лишь чистым истощением.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!