without warning

      Ещё никогда в жизни Чонсон не отбрасывал телефон с такой яростью.       Ему душно, противно и до чёртиков всё надоело.       За окном в силу вступает сентябрь, постепенно околачивающий столицу лёгким налётом ветра. Тот потоком залетает в просторный мрачный кабинет, еле освещённый одним лишь светом продолжающего жить города. Сеул — сборище блатных и нищих — никогда не замолкает; ни в какое время суток не прекратит журчать сердце крупного мегаполиса и пещера для всего сброда криминальной составляющей. Каждый, кто поклялся кровью служить насилию и беззаконию, рвётся в азиатские просторы, где дозволено буквально всё.       Ему тоже разрешено многое, но от блестящего «незолота» Джей руки держит подальше. Плотнее сжимает их в кулаки и борется с ярым желанием не разнести каждый угол привычного до безобразия кабинета.       Даже с дальнего угла помещения видно, что на включенный дисплей телефона продолжают поступать назойливые сообщения. Их мужчина старательно игнорирует, но из головы содержание выкинуть не может.       Это выше его сил.       Джей падает усталой головой на поверхность стола, ударяясь лбом о край закрытого ноутбука. За стеклом давно уже светит луна, тихо поговаривая, что рабочий день пора заканчивать. Но он не может.       Чёртова ярость не позволяет покинуть офис.       Короткий стук в дверь и приглушенное деревом «можно войти?» вынуждают поднять многострадальную голову и исподлобья взглянуть на нарушителя самокопаний.       — У вас всё в порядке, Господин Пак?       В дверном проёме, неловко сжимая в рукаве край пиджака, стоит его доверенный секретарь, также задержавшийся на работе из-за навалившихся документаций. Сону обеспокоено оглядывает мужчину, заостряя внимание на непривычно нахмуренном лице с пугающим гнетущим взглядом, буквально буравящим Кима изнутри.       Джей видит, сколько усилий над собой прикладывает секретарь, чтобы не захлопнуть дверь и не отойти на метров так десять. Каждый угол кабинета пропитался загорчившим ароматом чайного дерева, в привычном состоянии отдающий холодной сладостью, противоречащей половому признаку владельца — альфы. Но теперь, когда в гробовой тишине, перебиваемой лишь звуком приходящих уведомлений, весь кислород превращается в вакуум свежего, но одновременно душащего аромата, не позволяя Сону — хоть и доминантному, но всё же омеге, — сделать хоть что-то.       — Закончили с бумагами? — не своим голосом спрашивает Джей. Мимолётом брошенный взгляд устремляется в глянцевую поверхность стола.       — Да, все документы готовы и завтра будут у вас на подписи. — быстро отвечает, делая осторожные шаги в сторону альфы. — Вы хорошо себя чувствуете? Может, мне вызвать водителя, чтобы он отвёз вас домой?       Тонкая и прохладная рука в проверяющем жесте укладывается на лоб мужчины, стараясь прощупать температуру. Но Джей, словно заведённый, резко отстраняется и едва ли не отбрасывает от себя чужую ладонь под испуганный взгляд помощника.       — Со мной всё хорошо, Сону, ничего не нужно. — отъезжает на кресле к стоящему позади стеллажу с книгами. — Отправляйтесь домой, ваша помощь уже не нужна.       На часах до неприличного поздние два часа ночи. Сону — всегда до ужаса ответственный и трудолюбивый, — задержался вместе с другими коллегами на работе, но даже при наступлении ночи продолжал работать до последнего, отсиживаясь в тёмном офисе вместе с начальником. С до боли милосердным и чутким омегой Чонсон знаком с подростковых лет, когда вместе, живя в небольшом провинциальном городке с единственной на ближайшие сотни километров школой оказались в одном классе. Скреплённые совместным прошлым и множеством прожитых историй, дружба под натиском нынешних проблем так и не стёрлась, однако в последнее время заметно стала покрываться мелкими трещинами.       — Я в любом случае вызову вам машину. — серьёзно произносит Ким, глубоко вздыхая. — Ваши родители будут не особо довольны, если завтра вы будете выглядеть, словно пожёванный.       Джей уже хочет возразить на нежелательный акт заботы, но не успевает, ведь Сону, быстро развернувшись, оказывается за тихо щёлкнувшей дверью, глухо начиная чем-то шуршать.       — Этого для полного счастья не хватало.       В двадцать с небольшим лет, когда на руках впервые почувствовался вес долгожданного диплома, родители передали ему управление криминальным синдикатом. Чонсон с пелёнок знал, в какой семье повезло родиться: отец был старшим из детей и унаследовал «семейный бизнес» от своего родителя, а нынешняя Госпожа Пак ещё до встречи с будущим супругом состояла в бандитской группировке, направо и налево занимаясь вандализмом и мозоля правоохранительным органам глаза своим неуправляемым и безбашенным поведением. В окружении полного и тотального осознания, что любая прописанная в законах строчка может быть нарушена, не вырасти аморальным подонком — на основе услышанных комментариев в свой адрес, — было сложно. Таковым Джей себя не считает.       Может, только самую малость.       В двадцать четыре, полностью переняв на себя ответственность за криминальную составляющую Сеула, прикрытый десятком мелких бизнес-точек, разбросанных по городу, будто бы сама личность некогда перспективного и отстаивающего свою свободу парня стала постепенно рушиться. Хоть с детства его берегли, словно зеницу ока, от всех внешних паразитов мира, Джей успел познать все чудеса той стороны человечества, о которой в открытую стали рассказывать лишь во время обучения в университете. Начальные знания в виде того, как держать в руках оружие и правильно воздействовать на людей словами, родители вбили в голову ещё до того, как Чонсон пошёл в школу. Но с каждым шагом становилось всё хуже и хуже.       Впервые убил в шестнадцать, насильно выудил оплату долга в девятнадцать, первую крупную сумму за продажу наркотиков получил в двадцать пять.       Джей с подросткового периода надеялся, что участь лидера синдиката обойдёт его стороной. Он не был единственным ребёнком у своих родителей: у Господина Пака от предыдущего брака был сын, а мать за солидные тридцать лет совместной жизни воспроизвела на свет ещё двух дочерей. Но карма всегда была сукой, ведь даже так она умудрилась из некогда до скрежета зубов правильного Чонсона сделать того, в чью спину на тайных встречах показывают пальцем и змеино шепчутся, приписывая клеймо «душегуба».       Старший брат погиб в аварии, так и не дожив до двадцатилетия, а старшая сестра оказалась омегой, что совершенно не вписывалось в рамки консервативного отца, мечтающего об исключительно альфьем наследии и лидерстве. Такими окольными путями Джей встал во главе азиатской преступной группировки, которая десятилетиями терроризировала былую святыню святых — сердце самой Кореи.       Чонсон устало растягивается на кресле и пустыми глазами смотрит на бесхозно валяющийся телефон. Брать его в руки нет ни сил, ни желания. От одной лишь мысли, какие именно слова там успели появиться, альфу трясёт от злости.       Будь его воля, он бы придушил надоедливую плешивую семейку с южных берегов.       На протяжении уже нескольких поколений сменяющих друг друга, холодная война между двумя сторонами одной страны так и не стихает. Преступная семья, созданная дальним родственником Чонсона, укоренила своё начало и могущество в северной части Кореи. С каждым прожитым годом, в период которого они наращивали свою власть и влияние, менялись привычные для того времени положения. Лёгшее под вес давящего авторитета правительство впустило к себе под тень «криминальщину», позволяя работать на два фронта: держать экономику страны в узде и поощрять беззаконие в кругу выбранных людей. Такая система растеклась бы по всей стране, если бы на юге не возникли их будущие конкуренты за место под крылом двуликого парламента и президента. Местные жители, идущие в противовес с законом, охватывали крупными кусками провинции, стремительно наращивая силу. Южане захватили свою родную часть страны и даже под весом куда более сильной группировки не отдавали заработанного. Шли годы, а конфликт только креп и терял вероятность на будущее примирение. Безликие войны, тихие убийства и предательства заполонили каждую пустую клетку их истории как семьи, и исчезать не желали совершенно.       Чонсон от этого устал на несколько десятков лет вперёд.       Южный Берег не давал ему и дня спокойной жизни, высасывая все ресурсы и время. Он бы согласился на тихое и незаметное друг для друга существование, но вражески настроенные южане категорически с такой позицией были не согласны. Все шесть лет, что Джей провёл в качестве главы синдиката, ни разу не проходили без ярких напоминаний оппонентов о себе.       Сегодняшняя ночь не стала исключением.       Иметь дело с семейством Ян, возглавляющим Южный Берег, было привычнее будильника по утрам и чашке кофе во время работы. Их персон он видел чаще, чем собственное отражение в зеркале, а о вездесущих именах даже напоминать не стоило — они были высечены под кожей и ве́ками. Вся рабочая рутина последние годы крутилась вокруг южан, не дающих Чонсону и глаза сомкнуть на пару минут дольше положенного. Он знал, что вести преступную деятельность в настолько масштабных размерах будет невероятно трудно, но даже подозревать не мог, что вся головная боль будет сосредоточена на личностях пары человек.       Можно считать чистым везением, что они не решили навестить его лично и устроить разборки прямиком в логове Северного Берега. Но Джей такое везение, если честно, проклинал всеми известными ему способами.       Вся последняя неделя ни к чёрту.       Пак с неподдельной яростью сдёргивает со спинки стула пиджак, захватывая в свободную руку подобранный с пола телефон. На нём растянулась огромная трещина, но это последняя проблема, которая его волнует. Крепкая дверь хлопает за спиной настолько сильно, что дрожь расползается по стене, заставляя до этого смирно стоящего у своего стола Сону заметно вздрогнуть и обернуться.       — Машина ещё не подъехала, Господин Пак. — негромким голосом произносит омега, наблюдая, как Джей широким шагом стремится к лифту.       Тот на его слова не оборачивается, продолжая едва ли не бежать к выходу.       — Я доеду сам. — сухо отвечает, нажимая на кнопку вызова.       — Но-       — Пускай Джихо отвезёт вас домой. — обрывает на полуслове. — Завтра в одиннадцать жду документы у себя на столе.       И скрывается за металлическими дверцами, так ни разу и не взглянув на растерянное выражение лица секретаря.

***

      Машина стремительно несётся по слабо заполненной дороге, изредка обгоняя безбожно медленно движущиеся автомобили. Чонсон сжимает руль в левой руке, пока правой постоянно обновляет чат на телефоне.       Ответа нет уже несколько часов.       Оставленные в обеденное время сообщения продолжают висеть непрочитанными, а пропущенные звонки — проигнорированными. Настойчивые попытки дописаться словно канули в небытие и это Чонсона если не злило, то как минимум раздражало.       И беспокоило до ужаса.              С юных лет ведь знал, что иметь с такими людьми дело чревато последствиями. Знал, что каждая их выходка — чистого рода плевок в твою сторону; насмехательский способ показать, что ничего в этом мире не стоишь. Мама не зря поговаривала, что нежеланно воздвигнутые стены однажды смогут спасти тебе жизнь.       Джей слушал, но пропускал мимо ушей.       Как и почему, а главное — когда всё завернуло не туда, альфа не знает. Ответ затерялся среди брошенных в искренней ненависти оскорблениях и угрозах, десятках подростковых драк и нескончаемых эмоциональных качелях, расшатывающих душевное спокойствие в веселящей манере. Джей поклялся бы Богом, если бы верил, что будь у него шанс никогда не встречать это в своей жизни, он бы им воспользавался.       Но он встретил. И отныне готов убивать.       Колёса с визгом тормозят машину на подземной парковке в тени стоящего столба. В салоне гаснет свет, глохнет мотор и хлопает дверь. Чонсон не смотрит, припарковался ли ровно, не кривит ли бампер — не до этого.       В маленькой кабине лифта у него в голове одна мысль: «Увижу — уничтожу».       Дверь привычно оказывается открыта. В коридоре кромешная тьма, перемешанная лишь с еле уловимым кислящим виноградным ароматом. Он застыл в воздухе, не желая растворяться даже несмотря на явно распахнутые в просторной квартире окна. Нежная и до боли привычная отдушка мягкости этого запаха встретила Джея лишь на пороге гостиной.       Там никого не оказалось.       Так же как и на кухне, в столовой, комнате отдыха, гостевой спальне и бассейной зоне. Квартира замолкла в одночасье, атакованная непроглядной темнотой из-за выключенного света и гробовой тишиной, оказавшейся настолько громкой, что резала слух. В пролётах между комнатами и коридорах, ведущих к дверям, альфа не видит совершенно ничего. Быстро вышагивает скорее по наитию, и жмёт на ручки с нестерпимой тяжестью в груди.       В детской комнате одиноко горел лишь маленький ночник.       На небольшом белом комоде, рядом с круглой и мягкой кроваткой, скрываемой под слоями полупрозрачного балдахина, очертания пузатого светильника в виде по-детски милого зайца слабо освещали комнату — единственную в квартире, где не царил собачий холод. На ворсистом светлом ковре разбросаны плюшевые игрушки и детская одежда, парочка из которой нелепо свисала со стенок кроватки и выдвинутых ящиков. На низком столике нетронуто стоят пустые бутылочки и пустышки, термос с наверняка ещё тёплой водой внутри и баночки с увлажняющими кремами. Лёгкий беспорядок в некогда идеально прибранной комнате вызвал в голове диссонанс и самый большой взрыв.       Решился.       — Ушёл.       Дверь детской спальни хлопнула с непомерной яростью.       Джей чувствует, как грудь таранит злость, прущая напролом. Она грозится вырваться наружу и превратить всю квартиру в одну большую свалку, где никто и шагу ступить не сможет. Каждый предмет мебели и стоящая на своих местах вещь раздражает, а прохладный воздух с морозящими кожу порывами лишь раззадоривает это чувство, ведь ощущение плавающего в квартире кислого ягодного аромата с каждым шагом в направлении спальни рассеивается всё сильнее.       В большой комнате, также как и все остальные погружённой в темноту, его ожидаемо никто не встречает. Здесь нет и намёка на бардак: постель аккуратно заправлена, на туалетном столике ровно выставлены парфюмерные флаконы и бутыльки, смятой или упавшей одежды не виднеется даже из проёма открытой гардеробной. До изумления чистая комната выводит из себя хлеще детской, где порядок отныне перестал существовать.       Джей подходит к высокой и широкой кровати, на которой даже подушки выглядят презентабельными — такие он видел лишь в отчем доме, кишащем прислугой, и отельных номерах. Набитое пухом одеяло растянуто по матрацу практически максимально, что лишней складочки на ткани пододеяльника найти затруднительно. Лишь кое-как накинутый сверху светло-бежевый плед выбивался из идеальной картины, привлёкшей внимание альфы. Он пальцами проходится по одной из больших подушек и стоит лишь уловить нотки ягодного аромата, неконтролируемо сжимает мягкость в своей ладони.       На её месте он представляет чужую бледную и чистую шею.       Чонсон не тянется за телефоном — смысла нет. Не старается найти записку, послание, хотя бы намёк на то, почему ранее живая квартира прекратила существовать в один момент, который он не смог предугадать. Вся пышащая в нём злость замерла на месте и оставила мужчину стоять у пустой постели и бездумно глядеть на подушку, насквозь пропитанную кисляще-сладким запахом.       Отмереть помогает внезапный уличный шум. Тот вырывает его из пучины пожирающих мыслей, возвращая в куда более убивающую реальность. В ту, где благодарностью и элементарным ответом на его небезразличие послужило предательство — возвращение в логово того, от кого так старательно пытался сбежать.       На кухне, запрятанной под мезонином, Джей не пытается включить свет. По ещё незабытой привычке выуживает из нижнего шкафчика полную бутылку одного из коллекционированных им виски. Янтарная жидкость после звонкого вылета пробки из горлышка льётся ему в рот. Тёплый по температуре, едкий по вкусу — всё, что нужно для временного молчания внутреннего голоса.       Он терпеть не мог, когда Чонсон пил.       Всегда отталкивал от себя холодными ладонями, брезгливо сморщив нос. Недовольно бурчал, что теперь пасёт, словно от заядлого любителя раскрутить бутылку, и не позволял себя трогать, пока трезвость и свежесть не вернётся к альфе.       Теперь, кажется, такую роскошь и в нормальном состоянии не получит.       Рухнув без сил на стул, Чонсон пустыми глазами рассматривает поверхность стол. Он замечает просыпанные белые крошки сладковато-пряной по запаху детской смеси, капли нескончаемого в этом доме клубничного сока и оставленную тарелку с недоеденным завтраком, который сам альфа ранним утром успел приготовить. Привычная и привитая сроком в полутора лет привычка, отныне начавшая казаться абсолютно бесполезной.       Это утро ничем не отличалось от сотен таких же. Джей всегда просыпался раньше, стараясь не разбудить никого сработавшим будильником; тихо приводил себя в порядок за закрытой дверью ванны; спешно готовил завтрак на двоих, параллельно заливая горячую воду в небольшой детский термос. Уходил с глухим щелчком закрывшейся двери и тайно оставленным на зарумяненной теплотой щеке лёгким поцелуем.       Это стало роковым.       Он не верил, что такое случится, но подозревал. Замечал нервное и дёрганное поведение, холодную отстранённость и увеличившиеся в количестве перепалки, поястоянно перетекающие в скандальные ссоры. Видел, насколько часто стало хмуриться ранее умиротворённое выражение лица; как стали кровоточить тонкие пальцы от постоянных ковыряний нежной кожицы ногтями; каким легко воспламенимым стал характер.       Попытки докопаться до истины пресекались на корню недовольными криками и просьбами оставить в покое. Джей не лез, но не выпускал из виду. Наблюдал издалека за каждым изменением, заметно меняющим всю атмосферу, окружающую их. Порой находиться в одном помещение было невозможно из-за физически ощутимого напряжения и недосказанности, но он игнорировал, выбирая самый оптимальным в таком случае вариант — переждать.       Такая тактика оказалась фатальной ошибкой.       С ним никогда не бывало легко. Джей знает его с самых юных лет и по самым грязным и мерзким сплетням, пускаемым по отчему дому прислугой: заносчивый, избалованный, капризный, грубый, неотёсанный — первый ряд характеристики, который для подростка-Чонсона открыли люди. Он в лицо не видел главный объект их обсуждений, но по полученным описаниям понял, что дела с ним иметь чревато поломанной на части психикой и нервными клетками.       Родители подкидывали дрова в огонь. Они не в самом лучшем свете выставляли потомков ненавистной ими семьи, что «плодилась, как кролики». Каждого из новоявленных на свет детей умудрялись нелицеприятно облить едкими комментариями и ставить ставки на то, каким путём пойдёт очередной выродок семейства Ян: сторчится, сопьётся, пополнит ряды агентств по эскорту или станет звездой жёлтой прессы. Мало что останавливало взрослых от столь омерзительных слов в адрес ещё крохотных младенцев, но наблюдая за этим, Джей понял, что такие люди неспроста заработали настолько низкий рейтинг в глазах общества.       Ненависть порождает ненависть.       Без толики объяснений, юный мальчик понял, чего стоили мистические фигуры, именуемые едким и чуть ли не выплюнутым «семейство Ян». В тринадцать лет тонкий слой отторжения к неизвестным ему людям стал зарождаться в голове, с каждым упоминанием становясь всё крупнее и крупнее. Джей в шестнадцать лет уже полностью укоренил свою позицию о том, что главы Южного Берега — последние, с кем стоит быть милым и обходительным.       Это подтвердилось, стоило только встретить его.       Чонвон — это пятый всадник апокалипсиса, бельмо в глазу, мерзкая слизь, затекающая в горло. То, что не даёт тебе нормально жить и не чувствовать дискомфорта. То, что обычно именуют неизлечимой болезнью и запрещённой на всех законодательных уровнях катастрофой.       В шестнадцать лет столкнуться с персональным адом стало для Чонсона началом конца.       Он помнит тот день, словно это было вчера. Но самым ярким воспоминанием осталось то, как их — юных и плохо контролирующих свой язык и вылетающие с него слова, — разнимали на заднем дворе дома пригласивших их гостей. Измазанных в грязи и обтёртых травой, в смятой и безобразно испорченной одежде, с ссадинами, украшающими едва ли не всё лицо — такими их рассаживали по машинам и под пречетания родителей отправляли по домам.       В тот день Джей и узнал мифического Чонвона в лицо. Познал всю сущность ужасного характера, привитые его семьей сомнительные манеры и наигранно любезный голос.       И тот факт, что младший из сыновей Ян оказался омегой, он тоже узнал. Но благородную сущность джентльмена это никак не кольнуло. Чонвон стал первым омегой, которого ударить было единственным способом, лишь бы заткнуть гнилой рот.       С того момента каждая их стычка превращалась в целое показательное выступление. Бушующие гормоны подростков, выросших в окружении вседозволенности — остановить процесс взаимного насилия было нереально, но никто и не пытался. Они ругались, перекидывались колкостями, дрались, практически сдирая друг с друга кожу вместе с мышцами, а после молчаливо буравили взглядами, желая одного: испепелить на месте. Так, чтобы и крохи праха больше не витало в воздухе; чтобы все упоминания о существовании противника были стёрты с лица земли и прекратили мозолить измученные вечными противостояниями глаза.       Чонсон ласково называл его сукой, пока Чонвон оставлял синюшные синяки под глазами с неподдельным яростным рыком. В такие моменты он казался настоящей пантерой, в чьи массивные когти угодил несмышлёный парень, но это было не так. Несмотря на принципы, Джей отвечал: не ослабляя хватки, вбивал чужую блондинистую и вихрастую голову в твёрдость стен, с размаху бил стиснутым кулаком по хоть и привлекательному, но ужасному лицу. Он грезил мечтами увидеть на нетронутой солнцем коже свежую кровь и раны, нанесённые именно им. Так, чтобы все видели и знали, что всё-позволяющая-себе-сука отвечала за свои поступки. Чтобы видели, что Чонсона не волновало, кто перед ним: омега, альфа, парень или девушка — он ответит насилием на насилие и даже глазом не моргнёт.       Со злощастных шестнадцати все их наполненные искренней ненавистью перетекли в не менее презрительные девятнадцать. Тогда и началась вереница всех тех событий, что нарисовали на заглавной странице их совместной истории огромное, ярко-красное и жирное слово «проблема»       Всё, что их связывает — проблема, хотя Чонвон полюбил иную его интерпритацию: ошибка.       Уже давно ушедшая в небытие скорбь по трагически погибшему старшему брату возродилась в стенах их семьи, когда всплыли подробности столь ужасного происшествия. И среди них совсем не двусмысленно мелькало упоминание главных представителей Южного Берега. Сопоставить факты не составило труда и на тот момент малолетней Джейми — младшей из детей, и прийти к заключению, что случайная смерть молодого парня оказалась не такой уж и случайной. Джей, что имел крепкую связь с единокровным братом, за завесом упавшей на него ярости прекратил обращать внимание на здравомыслие, решил — мести быть.       Кровь за кровь, око за око.       Кодекс Чести не прощал такого. Главы Северного Берега не прощали такого. Чонсон не позволял.       За убитого брата он отомстил символически и честно: подорвал глубоко пожилого главу южан на его собственной машине. Возмездие стоило потраченных нервов, сил и последующих не самых честных разбирательств по делу о спланированном убийстве. Джей вылез из грязи почти незамаравшимся, но усмирить с новой силой выросшую злость не смог. Столь грандиозная смерть главы второй по численности криминальной семьи не заглушила очнувшейся боли, а наоборот: требовала больше, сильнее, кровожаднее.       Тогда он понял, что живым Чонвона из своей жизни не отпустит уже никогда.       Лишь время дало понять, что у младшего из парней семейки Ян планы были взаимные.       Драки перестали приносить былое удовольствие. Слов во время ссор не хватало, чтобы передать всю ту смесь бурлящих чувств, испытываемых ими. Все ранее привычные способы выплеснуть эмоции и насытиться адреналином блекли на фоне густеющих эмоций, но новых путей было не найти. Разве что максимально радикальные, но до пыток тогда ещё двадцатилетний Джей не дошёл.       Однако решение проблемы нашло себя само на дне бутылки в спальне на семнадцатом этаже лишённого электричества отеля.       Дверь из-за механического замка закрылась намертво, а разбушевавшиеся ядрёным алкоголем, чей вкус альфа помнит по сей день, ещё вчерашние подростки на последнем издыхании сдерживали желание сбросить друг друга из окон величавого небоскрёба. Они из-за глупого спора ребят-ровесников вынуждены были выполнить задание, где десять минут в замкнутом помещение должны превратить всю спальню в кровавую баню. Десять минут растянулись в тридцать, тридцать — в шестьдесят, целый час перетёк в полтора, а после Джей не вспомнит, сколько раз стрелка часов успела пересечь отметку двенадцати, потому что образ худого до безобразия, бледного и мягкого обнажённого тела на снежных простынях захватил весь его затуманенный градусом рассудок.       Что послужило толчком, чтобы заклятые враги отдались друг другу в темноте безымянного номера, неизвестно Паку до сих пор. Он не помнит и половины, что произошло той ночью. Лишь сладость мягких и протяжных стонов, заглушённых подушкой, и пушистость светлой шевелюры в собственной ладони остались фантомами за спиной, когда поутру на огромной постели Джей остался один.       Чонвон ожидаемо сбежал, и Чонсон впервые его не осуждал: сам бы сделал то же самое.       Первые недели после их незапланированного во всех планах секса были полны молчания и обоюдного избегания персон друг друга до уровня «тотально». Не было пересечений взглядами, брошенных якобы невзначай издёвок и бодливых прикосновений, нарушающих координацию. Совершенно полное ничего. И это — на удивление заколоченного в гроб ненависти Джея, — было странным. Альфа всегда считал Чонвон неадекватным и откровенным психом с бедами в голове, но то, во что превратились их взаимоотношения, вызывало в разы больше вопросов, чем ставшее привычным поведение омеги.       Чонвон ударил в игнорирование, а он — в саморефлексию.       Складывая разрушенные замки́ в единую цепь, в ряд выстраивались закономерности их поведения. Обоснованная причина для набивания морд появилась лишь на третий год несчастного знакомства, когда кровная месть за убитых членов семьи вмешалась в их историю. До этого — не наполненная ничем оболочка, покрывающая уже которое поколение обоих семей. Хоть они оба и являются прямыми их представителями, семейные обязательства и родство не должны были сталкивать лбами ещё незрелых детей без обоснованных на то причин.       Их не было — это понял Джей лишь на втором десятке лет.       От всех мыслей и слов о том, что Чонвон — откровенная мразь, портящая ему кровь, Джей не отказывался. До сих пор не может. Но причины для сжигающей каждую здравую идею злобы по отношению к омеге с каждым случайным взглядом стали иссекать сами по себе.       Корень иссох окончательно в день рождения Чонвона. Он узнал о нём случайно и попал в дом именниника ни чем иным, как занёсшим его туда ветром везения. Но вместо подарка в руках была забытая в ту их роковую ночь подвеска Яна, а на губах вместо поздравления — очередное напоминание, что омега на колёсах своего отвратительного характера переживёт половину населения планеты.       Чонвон тоже подарил ему подарок — предложение, породившее спрос на долгие годы. Стать сексуальными партнёрами без обязательств — такое требование было выкачено с губ, чью мягкость альфа будет в состоянии забыть лишь на одре смерти.       Какой чёрт его дёрнул в тот момент, когда согласный ответ показался Чонсону самым правильным, неизвестно. Он не знал, почему внутри ликовал, что столь стервозная персона, терроризирующая его который год, среди всего сброда окружающих парней в качестве постоянного любовника выбрала Джея — врага номер один и причину головных болей на ежедневной основе.       Оба в ту ночь явно выжали из ума.       Тайные встречи на выходных и в перерывах между заполненными учёбой днями стали некого рода отдушиной для замученных ребят. Джею совершенно нескрываемо нравилось встречать Чонвона на пороге квартиры, без лишних слов утаскивать в спальню и позволять фантазиям воплотиться в жизнь. Он полюбил его тело и звук вырывающихся возгласов удовольствия, что омега по привычке старался заглушить. Секс без обязательств был лучшим из решений, принимаемых за весь период его юной жизни.       Спальня, кухня, ванная, гостиная — всё помнило их безудержные желания, каждое грубое прикосновение и глубокий поцелуй. Все углы его бывшей квартиры запомнили страстность прожитых вместе гонов и течек, каждая поверхность сохранила отпечатки обнажённых тел, в моменте желающих одного — друг друга и тотального отсутствия контроля.       Они продолжали жить по заведённым правилам: ненавидеть друг друга, пока вскопанная в виде могилы земля не встретит их с распростёртыми объятиями. Кредо, повисшее словно треклятый нимб, спускалось на шею и давило до хруста. Актёрскими талантами никто не был обделён и играть бездумных дураков на публике было проще, чем сдерживать желание наброситься друг на друга посреди окружающей толпы. Все ждали шоу и зрелищ. Они их давали, выдавливая из последних сил гной из давно зажившей раны. Каждый ждал от крещённых под звездой враждебности детей противостоящих криминальных семей былых страстей и захватывающих сцен пролитой крови. Но время шло, а весь пыл и стремление размазать смазливое личико по аккуратно выложенному асфальту прекратило существовать как явление.       Ненависть от Джея отлипла, словно засохший скотч.       Он смотрел на Чонвона и видел в больших и пленяще изогнутых глазах кого угодно, но не человека, о чьей смерти стал молиться бы по ночам. Вид младшего из семейки Ян перестал бросать в тревожно-яростную дрожь, а звучание высокого голоса не пускало по коже волну омерзительных мурашек.       Это стало проблемой для Чонсона номер один. Он по долгу крови был обязан всеми возможными способами уничтожать достоинство любого, кто как-либо причастен к Южному Берегу, но за место этого уничтожал себя, пока прижимал вечно мёрзлое тело к себе в крепкие объятия на просторе мягкой постели.       Приходилось играть, как не могли даже самые искусные актеры со всего света. Драма ради культурного шока уже повзрослевшие парни разводить перестали, но показушное игнорирование друг друга и презрительные оскалы в кругу людей, стоит упомянуть до закатывания глаз знакомое имя — да. Написанная мазками картина придерживала статус закадычных неприятелей среди ждущих экшена людей, и это работало: те смотрели на писаный на коленке шедевр распахнутыми в восторге глазами, пока Чонсон беззастенчиво утаскивал согласного на все Чонвона в максимально слепое и глухое для всех место.       В таком порядке шли годы: первый, второй, пятый. Вместе с ними менялось всё, что их окружало. Но неизменным оставалось одно — скрипучая со стороны Чонвона ненависть, скачущая от пассивности к активности не хлеще, чем заведённый кролик.       Омега, даже не глядя на количество времени, проведённого вместе в довольно тесных отношениях, никогда не прятал когти. Они расцарапывали лицо, руки и терпение Джея, что ранее был практически пуленепробиваемым и редко идущим на конфликты с другими людьми. Чонвон со своей натурой извечно недовольной суки испил стрессоустойчивость до последней капли, а Чонсон это позволял по максимально глупой, несуразной, дикой и неадекватной причине: ненависти в нём больше не было.       На пустыре во всю цвели нежные чувства по отношению к самому несносному человеку, которого он только встречал.              Вся история чувств Чонсона шла на манер лесенки: от отрицания к принятию через тернии агрессии, депрессии и страхов. С каждым взглядом на ненавистно-привычное лицо на сердце потухал один из множества пожаров, пока не оставил за собой лишь пепелище. Чонвон перестал вызывать негативную бурю эмоций, наоборот: после каждой ссоры его хотелось пригладить, как домашнего кота, успокоить и поцеловать. И пойти навстречу первым.       Чонвон разрушал стену из укоренившихся принципов без особых усилий.       Любовь — ту, что настойчиво рисуют на картинах, создают в кино, расписывают до каждой детали в романах, — не для него. Это не смесь щемящей радости и нежности, сладкого предвкушения от встреч, исключительно ласки в сторону объекта обожания и трепетно-тревожного ожидания слов о взаимных чувствах. Любовь Джея к Чонвону — это непредугаданное наводнение, хоронящее под собой города; взрыв вулкана, после которого находят сгоревшие по пепла останки не успевших спастись людей; самое кровожадное и неоправданной в жестокости убийство, отнимающее жизни не только тех, кто перестал дышать.       Джей не усмирил той искры, вспыхивающей в нём, когда Чонвон показывал свою натуру. Ненависть переросла в недовольство в тандеме со жгучей агрессией, но стремлений окончательно добить не научившегося манерам сыночка покровителей Ян больше не было. Рядом с бурлящим очагом нездоровой страсти и заветного покушения на власть над этим человеком расцвёл кардинально иной букет: пышущий, красочный и наполненный живыми красками. Придурковатого Чонвона хотелось залюбить до смерти, свести с ума каждым приятным словом и научить смотреть на себя, словно он не матка всех бед человечества, а мужчина, которому можно доверить всё: мысли, мнения, тело, душу и чувства.              Но характер Чонвона — скала и многовековое дерево, — переубедить без непомерных трудностей не получится.       Он никогда не шёл на контакт именно с тем настроем, на который надеялся альфа. Возможно, было бы даже глупо полагаться на нечто подобное: они изначально договаривались лишь на регулярный секс и помощь во время цикла, а появившиеся у Джея чувства — лишь его зона ответственности. Винить Чонвона ни в чём было нельзя — свою часть договора он выполнял блестяще и на зависть всем тем, кто успел побывать в постели у Чонсона ранее.       Ноль озвученных претензий, но несчитанное количество протестов, так и не слетевших с языка.       Они спали друг с другом, проводили насыщенные на пошлые фантазии течки и истощающие физически гоны. Они целовались в тёмных углах Советных Домов, скрываясь в слепоте окружающих. Джей задыхался в немой любви, пока омега вил из него нитки, как только вздумается.       А потом Чонвон забеременел.       Внезапно, незапланированно и быстро.       Это произошло в течку, удачно совпавшую с запланированным отпуском на берегу моря. Нежась в лучах согревающего солнца на песчаных берегах тёплых островов, Чонвон совершенно бесстыдно и привычно заполз на бёдра и приказным тоном заставил нести в арендованный ими дом. По сгустившемуся и засластившемуся запаху всё стало понятно.       Те трое суток, проведённые на грани беспамятства от душащего Джея удовольствия, он не воспринимал как нечто экстраординарное: за столько лет они пережили циклы друг друга и выучили каждое заветное желание до дыр. Он не помнил о том, сколько раз прижимал на всё готовое тело к облачно-мягкому матрацу, с каким рвением кусал губы и несдержанно толкался глубже, заставляя разморённого течкой омегу буквально выть ему в рот.       В те дни Чонсон даже мысли не допускал, что за неосторожными действиями последуют ошеломляющие последствия.       Та ночь, когда Чонвон в приступе неконтролируемой злости, балансирующей со страхом, оповестил, что всё былое недомогание было вызвано не непривычным для организма климатом и условиями, а беременностью, отпечаталась в памяти слишком живо. Джей помнит, как сжимал до покраснения чужие костлявые руки в своих, лишь бы остановить поток внезапного насилия; как утирал горькие слёзы с заалевших щёк; как старательно успокаивал в гробовой тишине собственной спальни и кутал в одеяло, обещая со всем разобраться. Во век не забудет, как смотря на своё отражение в ванной, впервые осознал — игры перестали являться таковыми.       Они заделали ребёнка, но то было лишь половиной беды. Неоднозначные отношения, неозвученная и явно односторонняя больная любовь, секс без обязательств — не это тормозило процесс решения возникших проблем.       Они враги по долгу крови. Джей и Чонвон в жизни не должны были позволять друг другу и самим себе переходить черту дозволенного и высматривать в чужом лице облик того, кому доверишь самое уязвимое. Их не должно было связывать многолетнее общение и общая постель, на которой кроме них самих не ложился больше никто.       Им нельзя быть ни друзьями, ни приятелями или равнодушными незнакомцами. Узнай семьи, что скрывалось столько лет за завесой дешëвых игр, обезумели бы. Джей не может смотреть на Чонвона так, как смотрит. Чонвон не может доверять Джею контроль над собой и своей сомнительной личностью.       Чонсон знал, что при новости о незапланированном ребёнке его, как минимум, осудили бы. А дополнение, кто именно приходится вторым родителям для этого самого ребёнка, привело бы только к одному — четвертованию, не меньше. Он рос при свободе выбора, но при этом в ярой строгости. Родители, в особенности мать, не позволяли сыну сходить с ума и поступать так, как пожелала бы душа. Оба бывших главы Северного Берега с особым трепетом относились к семейным отношениям и вбивали своим детям с ранних лет одну модель поведения: долгосрочные отношения, официальный брак с одобренным человеком и запланированное рождение желанных детей. Традиционная картина мира была проста и ясна, для исполнения хоть и трудна местами, но настолько банальна, что хотелось смеяться.       Чонсон такую картину перевернул с ног на голову, не выполнив ни один из приведённых пунктов правильно.       Альфа не знает точной причины, почему о столь значимом событие в своей жизни так и не удосужился рассказать никому из членов семьи. Поначалу не видел нужды, ведь верил, что Чонвон — человек, который кроме секса ничего связанного с Джеем терпеть не мог, без лишних слов и предупреждений избавится от плода.       Вот только поставившая его перед фактом фраза всё изменила в корне:        «— Аборта не будет. Я хочу ребёнка и я его рожу» — всё, что сказал тогда Чонвон по телефону, сразу же сбросив трубку.       Позиция была озвучена и услышана.       Чонсон долгие часы просидел, неверяще пялясь в одну точку. Зерно истины в собственных убеждениях было размером с планету и слова омеги о том, что нежеланного ребёнка от нелюбимого человека, за чью шкуру семья готова было разориться в пух и прах, он хочет родить, ожидаемо повергли его в тотальный кошмар и ужас.       Джей не хотел становиться родителем примерно никогда. Дети не вызывали на душе трепета и умиления. Единственным источником мягко-розовой радости было редкое умиротворённое состояние Чонвона и спокойно существующий племянник в сестринском доме. Быть родителем никогда не входило в его планы и навряд ли стало бы, но…       Чонвон всегда вертел его убеждения, как только вздумается.       Оставить любимого человек с их общим ребёнком на произвол судьбы не позволяла в первую очередь совесть. Сколько бы безразличия он не испытывал к ещё бездушному плоду, в отношении Чонвона такое сказать не повернулся бы язык. Возможно, любовь сделала его безумцем, как и говорят в массовой культуре любители ванильных историй, но Пак на всё был готов, чтобы Чонвон не исчезал из его жизни.       Он готов был смириться с участью родителя, вычленить из себя любовь к ребёнку, пойти против семьи, но оставить под боком нервотреплющего омегу.       Добиться разговора с пропавшим со всех радаров Чонвоном было сложно, но все попытки стоили принятых извинений и согласия на посещение врача совместно. Ян дал Джею возможность и терять ту он не стал бы ни в коем случае.       Никто из них так и не рассказал о беременности семьям. Джей — из-за полностью ожидаемого холода и непринятия со стороны родителей, Чонвон — по неозвученным, но тревожущим его причинам.       Было несложно догадаться, что никто из четы Ян не принял бы «нагулянного» ребёнка в семью вместе с его «нерадивым» родителем. Чонвон на все расспросы молчал, как партизан, и Джей по сморщенному в предвещающей тираде лицу понял, что дальше рыть не стоит.       Он не спрашивал, а Чонвон не говорил.       Приблизительно, это всё описание их отношений.       «Удавиться бы ими» — впервые за всё время не открещивается от этой мысли альфа.       Наполовину выпитая бутылка неосторожно ставится на стол. В глазах откровенно плывут очертания кухни, но Джей упрямо встаёт на ватных ногах и совершенно нестойкой походной стремится к лестнице. Руки оледенели от холода, пробравшегося через окна, которые он так и не удосужился закрыть. Мороз не отрезвлял, а лишь подначивал родившиеся мысли в голове.       От спальни, буквально впитавшей всё существование Чонвона, хотелось блевать. Настойчивый запах винограда забился в ноздри так, словно насмехался над ним. Лёгкий дурман от пленяющего аромата засел внутри намертво, что не выдрать никакими усилиями. Но это единственное, чем оставалось довольствоваться.       Источник персональной зависимости Чонсона покинул их квартиру без намерений возвращаться.       Он выпотрошил бы пропахшую насквозь чужими феромонами подушку, выкинул бы из окон оставшуюся на плечиках одежду, скинул бы на дно мусорного бака всё, что омега оставил после себя в качестве напоминания.       Даже уйти не смог без шанса извертеть душу.       Джей подозревал, что Чонвон ушёл бы. Сегодня ли, на следующей неделе или через десяток лет — лишь вопрос времени, но сам факт, что самая гнилая жила семейства Ян оставила бы его, не было неожиданностью.       «Долго и счастливо» — совершенно точно не про них. Не про них и не для них писались все любовные оды и пожелания. Ни одной здоровой мысли, восхваляющей любовь, не доносилось до них по одной простой причине: всё с самого начала было обречено на провал.       Они бы узнали обо всём. Скрывать отношения, держащиеся только на сексе, не настолько сложная задача, каковой казалась парой лет назад. Всё отныне кажется глупой детской забавой.       Скрывать факт рождения «проклятого» ребёнка от влиятельнейших людей страны, бдящих за каждым шагом своих подчинённых — заведомо проигрышная ситуация.       Южане прознали об этом и сделали всё возможное, чтобы уничтожить светлые мысли в голове у Чонсона. Они по булыжникам выносили из него душу и остатки человечности. Всё то, чем можно было оправдывать сотворённую им грязь, Южный Берег смыл без следа.       Чонсон прекрасно понимает, у кого сейчас прячется Чонвон с малышкой Янлин.       Новоиспеченный родитель с двухмесячным младенцем и сумками наперевес не смог бы за считанные часы скрыться за пределами огромного города, не говоря уже о стране. Чонвон имел свою недвижимость в паре кварталов отсюда, но железобетонная уверенность в местонахождении омеги твердила, что Ян уехал не туда.       А вполне себе неоднократные звонки и сообщения с неизвестно-известных номеров догадки подтверждали: его ненаглядный вместе с дочерью теплится в доме родственников, прознавших об их отношениях.       Чонвон, с самого начала беременности живущий у него в квартире, долго утаивать своё положение не мог. Настойчивые члены семьи, обеспокоенные полнейшей изоляцией омеги больше, чем на год, вытянули объяснения самыми изощрёнными способами: слежками, допросами, установленными датчиками слежения и вишенкой на торте — вторжением в их квартиру, пока там никого не было.       Одного лишь факта, что их любимейший сын и брат жил с главой Северного Берега, хватило сполна.       Чонвон по жизни был вольной птицей, но до ужаса ведомой в семейных отношениях. Он терпел, но прощал любое проявление неуважения и наплевательского отношения в свою сторону от членов семьи. Любил, но тихо ненавидел пропитанные мраком воспоминания о самых худших днях своей жизни в родном доме. И совершенно неудивительным оказался факт, что под влиянием близких по крови людей отказался от всего, на что когда-то дал Чонсону согласие.       Он сбежал без предупреждения: ни единого сообщения, звонка или оставленной записки. Молча и незаметно скрылся в тенях живого города, забрав с собой в сумках всю яркость минувших дней.       Ещё никогда эта квартира не звучала настолько оглушительно тихо.       Джей бездумно зарывается носом в мягкую ткань вкусно пахнущей подушки. Жадные и глубокие вдохи впитывают в себя кислые нотки одурманящего аромата, заставляя мозг плавиться от воспоминаний. Каждое прикосновение к мягкой коже, пышущей этим запахом, осталось высеченным на памяти пальцев. Каждый отхваченный поцелуй с привкусом винограда прыснул вкусом на пересохших губах. Каждый несдержанный укус в районе безупречно чистой шеи, в опасной близости с самым чувствительным местом на теле каждого человека, заставили клыки ностальгически зазудеть.       Всё, что осталось — запах, воспоминания и чувства.       Чонвон никогда не обладал совестью, Джей никогда не был напасён уймой снисхождения.       Он не смел спрашивать, а Чонвон никогда не говорил.       Ключевая проблема, почему он позволил дверному замку повернуться.       «Не хватило смелости» — говорит сознание.       — Не хватило силы. — говорит сам себе Чонсон.       Он обессиленно валится спиной на мягкость матраца. Маленькая подушка рядом с его головой проминается и Джей едва сдерживает вой. Сладковатый и тёплый запах молока доходит до него, словно морская волна, облизнувшая босые ступни. Он пальцами сжимает белую подушечку и вспоминает, как маленькая тёмная макушка проваливалась в воздушность ткани.       Это была любимая подушка Янлин.       «Не успел» — говорит трезвый рассудок.       — Успею. — обещает сам себе Джей.       У юга всегда была одна единственная проблема: упёртость северных.       Теперь появится новая — готовый на всё ради справедливости Чонсон.       Око за око, как говорится.

***

      Ожидаемо, его никто здесь не ждал.       Честно говоря, Джей и не надеялся, что столь радушные на первый взгляд охраняющие позволяет ему хотя бы на пару метров приблизиться к столь величавому особняку, широко раскинувшемуся на берегу сверкающего в закатных лучах моря.       Особым терпением после знакомства со своей бестией Чонсон давно перестал отличаться, но задатки человека с доброй душой всё ещё теплились где-то под сердцем и, возможно, это и послужило причиной тому, что он не отдал своим людям приказ расстрелять твердолобых амбалов у белокаменных ворот.       Прошло трое суток с той поры, как бесстрашные в своих пожеланиях главы Южного Берега поставили ему ультиматум: семья или бизнес. Те без капли стыда наглядно объяснили последствия каждого из выборов, наивно решив, что на то у них есть право.       Джей засмеялся бы от абсурдности ситуации, если бы не был напряжён и зол до предела. Южане никогда не отличались высокой моральностью и умением находить причинно-следственные связи в максимально базовых вещах, но куда больше они поражали своей безгранной тупостью.       Какой бы отвратительной между их кланами не была бы связь, угрозами заставлять недавно родившего омегу с ребёнком на руках перебираться из безопасного места к чёрту на куличики было последней апогея добродушной выдержки Чонсона. Он смог бы простить любой выпад с их стороны, но никак не это. Чонвон — мегера, но спокойно живущая лишь с ним под боком. А на Янлин Джей не позволил бы никому лишнего взгляда кинуть, не заикаясь о чём-то большем.       Альфа никогда не хотел детей, но собственная дочь — очередная трещина в еле стоящей стене из принципов. Чонсон не желал её появления и был бы несказанно рад, если бы Чонвон всё-таки решился на аборт — так было раньше. Теперь каждый день, проведённый рядом с постепенно растущей их совместной ошибкой, приближал его к концу, как непоколебимую личность.       У Пак Джея не было слабостей.       Лишь точки, на которые давить было нельзя никому, кто дорожит собственной жизнью: невыносимый омега с замашками истерички и дочь. Они — единственное, за что глава Северного Берега будет воевать со всем миром, если потребуется.       Про потайные проходы под особняком знал лишь узкий круг людей в семействе Ян, среди которых успел затесаться подставной работник. Тщательно нарисованная схема туннельных дорог сжималась в руке каждый раз, когда альфа чётким слухом улавливал посторонние звуки над головой. Там беспечно бродили люди без единой мысли в голове о том, насколько насыщенным сегодня обещает быть вечер.       Он отделяется от общей команды и в одиночку вылезает через вентиляционный проход в узком кладовом помещении. Джею было доложено, что в восточном крыле за парой поворотов от этой крохотной пыльной комнатки находилась старая спальня Господина Чонвона, жившего в особняке до совершеннолетия. Нет гарантий, что «добровольно» прибывшего в родные стены омегу держали именно там, но свой план Пак решил начать с самого верхнего этажа резиденции.       На четвёртом этаже его никто не замечает. Широкие и светлые коридоры постепенно прячутся за тенями неработающих подсвечников, висящих на стенах, обклеенных узорчатыми золотистыми обоями. Всё пространство с каждым уверенным и громким шагом сужается, превращаясь в крохотную точку на конце воронки, целью которой являлась лишь неприметная деревянная дверь в самом центре стены.       Чонвон никогда не имел привычки запирать двери.       В комнате, поразившей его лёгшими на пол и стены оранжевыми лучами уходящего солнца, словно взорвалась наполненная виноградом бочка. Комната огромная, но выглядит настолько серой из-за пустоты, окружающей её. Лишь большая кровать и стоящий у окна стол прибавляли ей объёма.       В испуге ссутулившаяся фигура в самом углу спальни буквально слилась со всей атмосферой.       — Какого чёрта?       — Удивлён?       Чонвон смотрит на него с неподдельной злостью. Он стоит в одной лишь объёмной спальной рубашке, спускающейся до середины распухших после рождения ребёнка бёдер. Блондинистые волосы неопрятно растрёпаны и торчат в разные стороны, что совершенно не соотносится с образом омеги, извечно придирчиво относящемуся к собственному внешнему виду. На маленьком лице залегли тени усталости и явной истощённости, подчёркнутые до красноты обкусанными тонкими губами. Но не это настораживает больше всего.       Чонвон напряжён и напуган до предела.       Кислота не отдаёт лёгкой отдушкой приторности — она расползается по помещению удушающей глубиной, настолько густой, что дышать приходится по команде и через силу. Феромоны выдают с потрохами выпрямившегося во мгновение мужчину — тот готов умереть от сковавшей его тревоги.       Джей преодолевает разделяющие их метры за пару широких шагов. Чонвон, стоящий в самом углу комнаты, в страхе пятится, глупо врезаясь в стену позади.       — Не подходи ко мне! — вопит омега, в защищающемся жесте выставляя руки вперёд. — Только посмей сделать ещё один шаг, конченый придурок!       Альфа останавливается рядом с замершим в тревожном ожидании Чонвоном. Тот хмурится и неконтролируемо распускает неприятную форму своего природного запаха по спальне.       — Чонвон-       — Что ты тут делаешь?! — Ян перекрикивает его незаконченное предложение, аккуратно сдвигаясь по стене в сторону. — Почему ты, блять, находишься в моей комнате и в этом доме?!       Хрипло и неверяще посмеяться с этого вопроса не позволяет собственная напряжëнность. Джей осматривает глазами весь силуэт омеги, подмечая каждую деталь, в особенности, на обнажённой коже. От зоркого взгляда никак не скрывается пара синяков на мягких бёдрах, стёртые в кровь ступни и взмокшая шея, наполовину скрытая воротником рубашки.       Челюсти сжимаются сами по себе.       — Все вопросы потом. — глухо произносит альфа, медленно следуя за перемещениями Чонвона. Тот подобрался к высокой кровати и упёрся задней частью коленей в блестящий атлас покрывала. — Чонвон, времени сейчас мало, мы должны уйти. Где-       Его вопрос обрывается возмущённым криком.       — Уйти?! — Чонвон спотыкается на ровном месте и практически валится на постель, но остаётся стоять на покрытых ранами ногах. — Так уходи! На кой чёрт ты припёрся сюда? Здесь тебя никто не ждал!       Он игнорирует неприятно колющее внутри ощущение, пока старательно подбирается ближе к сторонившемуся его омеге. Чонвон лезет на кровать, отталкиваясь ступнями, чтобы не посметь нарушить возведённую дистанцию.       — Ты не понимаешь, что я забыл здесь? — вопрос выходит с долей раздражения.       — Представь себе! — тонкие лодыжки шустро поджимаются к оголённым бёдрам, уходя от пытающихся их поймать альфьих ладоней. — Я начну кричать, если ты не уберёшься отсюда, ублюдок!       Сильный толчок ступни приходится ему прямиком в живот, но Джей героически терпит. Пальцы захватывает узкую ступню в хватку и тянут на себя, словно собаку за поводок. Пак забирается коленями на постель и нависает над замершим в испуге Чонвоном.       — Я забираю тебя и Янлин. — чеканит сквозь плотно сжатые зубы, не отрывая взгляд от чужого лица. — Прямо сейчас.       Искусанные губы растягиваются в неприятном оскале. Чонвон остервенно трясёт ногой, стараясь выбраться из хватки, но Джей сильнее и упорнее: тянет за ступню, буквально подминая под себя.       Омега толкает его костлявыми руками в грудь и выкрикивает не своим голосом:       — Прямо сейчас ты свалишь отсюда! Ни я, ни Янлин никуда с тобой не пойдём!       Пока Чонвон старательно отпихивает альфу от себя, Джей быстрым взглядом ещё раз проходится по комнате: ни единого намёка на присутствие ребёнка. Подчинённые докладывали, что, вероятно, младенец была на попечительстве нянь и изредка виделась с папой. Однако надежда, что обе свои цели он заберёт единовременно, таилась в душе до этого момента.       Другая — свободная, — нога болезненно проходится по выпрямленной шее. Чонсон отшатывается и прикрывает пострадавший участок рукой, подавляя хриплый кашель. Чонвон, замечая заминку, быстро вскакивает на пол и на невероятной скорости выбегает через распахнутую дверь в коридор.       Пак незамедлительно вылетает за ним.       Пустынный коридор встречает тишиной и практически мертвой атмосферой. Чонвон босыми ногами стремительно несётся по длинному ковру в сторону лестницы. Он изредка прихрамывает из-за кровоточащих ран, но не смеет останавливаться ни на секунду, словно от внезапного торможения может зависеть сохранность его жизни.       У первых ступеней омегу с несдерживаемой силой и грубостью впечатывают лицом в стену. Чонвон шипит от боли и сразу же начинает брыкаться, пока все сопротивления не оказываются заблокированы чужими руками.       — Пусти меня! — выкрикивает он, пытаясь вывернуться из хватки на запястьях и шее. Чонсон держит неимоверно крепко. — Пусти меня! Пусти! Пусти! Пусти!              Грудь сплющивается с твёрдостью стены, когда мужчину прижимают к ней плотнее. Чонвон делает глубокий и надрывный вдох, практически задыхаясь.       Горячее и яростное дыхание опаляет ухо:       — Говори, где ребёнок! — натурально выплёвывая эти слова, Джей сжимает тонкое тело сильнее. — Иначе твоей неразумной башкой я пробью стену!       Чонвон трясётся от атаковавшей его злобы. Он яростно бьётся в крепкой хватке и со всех сил игнорирует приступ удушья. От давления, оказываемого на шею, голос пробивается на хриплое и практически высушенное от недостатка слюны бормотание:       — Тебе зачем знать? Что, захочешь и от неё избавиться, как от меня?       Что?       — Что?       Джею по голове зарядили несчастно. От невидимого, неосязаемого, но настолько оглушительного удара, полностью заставившего рассудок протрезветь, альфа немного отшатывается и в неверии распахивает глаза и губы. Взглядом поражёно пялится на сбитые в неотёсанные пучки волосы в районе затылка, пока уши концентрируются на их сбитом совместном дыхании.       Чонвон в ослабшем захвате вырывается намного активнее, чем было до этого, и из-за заминки Пака успевает высвободить одну из рук, которой сразу же упирается в стену, дабы хоть чуть-чуть уменьшить давку на грудную клетку. Долгожданные потоки кислорода бегут по дыхательным путям.       Чонсон мотает головой, приходя в себя. Секундное выпадение из реальности повлияло на него сильнее, чем ожидалось.       — Что ты сейчас сказал?.. — на грани шёпота спрашивает он, наклоняясь к чужому уху.       — Что слышал! — мгновенно доносится от Чонвона, слегка повернувшего к нему голову. — Думал, я не узнаю? Всё это время гадал, когда же твоя гнилая двуличная сущность выползет наружу! Ведь не может всё быть настолько хорошо, что кажется сказкой! Я ждал и ждал — полтора года ждал, Джей! И вот оно! Сукин ты сын, просто конченый кусок ублюдины, что произвела тебя на свет! Знал же, что вы — северные, — никогда не умеете быть честными! Знал, но почему-то, сука, тебе поверил!       Джей продолжает держать Чонвона одной рукой, но больше не вжимает того в изрисованную живописными узорами стену. Он вслушивается в каждое слово, вылетевшее с губ в приступе истерического крика, и просто стоит. Стоит и прикрывает в усталости глаза, совершенно неожиданно для замолкшего на секунду Чонвона уперевшись лбом в чужой затылок.       — Рассказали всё-таки? — единственное, что произносит горьковатым насмешливым тоном.       Чонвон дергает головой, пытаясь на него посмотреть, и Джей почти уверен, что на лице того замерла маска испуга, сплетённого с озадаченностью.       Альфа понимает, что ответа не дождётся, потому продолжает:       — Ты поверил людям, бросившим тебя на произвол судьбы, но не удосужился хотя бы понять меня и послушать, ведь удобнее вернуться к тем, с кем столько лет точил клык на северян? — натянутая ухмылка никуда не уходит. — Сам ведь говорил, что твоя семья — сплошная компания манипуляторов, но сам повёлся на их слова? А после этого сбежал из нашего дома с нашим ребёнком и теперь обвиняешь меня в том, что я хочу вернуть тебя обратно?       Ответа не следует даже после этого.       — Браво, Чонвон.       Альфа отступает назад, не взглянув на за секунду обернувшегося Яна. Он уставляется в высокое окно, растянутое во всю стену возле лестницы, и пустыми глазами следует за еле заметными полосами накатывающих волн моря вдалеке. Чонвон так и остаётся стоять и молча пялиться, совершенно не предпринимая никаких попыток ни сбежать, ни сказать чего-либо.       Джей не удерживается от ехидного комментария, пропитанного желчью:       — Чего не бежишь? Так ведь рвался до этого. — он мимолётно оглядывает омегу, почти что сжавшегося в клубок от непривычного тона и тяжести взгляда. — Вперёд, я догонять не буду. Бессмысленно.       И отступает дальше, пока не возвращается в коридор, по которому бежал за омегой. Чонсон уверенным, но не быстрым темпом ступает в сторону той коморки, из которой выбрался недавно.       Видимо, всё и правда лишено смысла. Чонвон не из тех, кто поведётся на сладостные речи, предпочитая поступки. Этим всю жизнь можно было только гордиться. Но сейчас Чонсон не хочет совершенно ничего испытывать по отношению к Яну и всей их родословной.       Переубеждать рьяно вцепившегося в свою идею Чонвона — игра в одни ворота. Не иначе.       По началу, Джей и взаправду надеялся, что всё окажется сплошной попыткой станцевать на его нервах и дать всегда жаждущему приключений омеге возможность взбодриться. Он поддался бы этой уловке, позволил вертеть себя так, как того захотят. И даже вплетённые в это сети враги не стали бы для альфы помехой, если бы это оказалось одной лишь шуткой. Но нет.       Столько лет прошло с момента, когда он впервые увидел это перекошенное в недовольстве лицо. Сколько было прожито ссор и драк, вытекающих в нездоровую помешанность и секс без ролей, остающихся в памяти напористостью и присущей человеку жадностью. Количество воспоминаний и знаний, связанных с Чонвоном, было не сосчитать, и Джей никогда не пытался. Просто слепо верил, что они сохранятся в моменте и будут с ним настолько долго, насколько позволила бы жизнь. Её альфа хотел связать лишь с одним человеком в этой вселенной. И надеялся, что Чонвон желал того же.       Потому что нелюбящие люди не остаются с теми, кого не желают видеть.       Нелюбящие не бегут на помощь по первому зову.       Нелюбящие не идут против правил ради возможности увидеть того, кого по идее должен желать стереть с лица Земли.       С нелюбящими не остаются, не живут в одном доме, не рожают от своих ненавистников детей.       И сколько бы раз Чонвон не отнекивался от мысли, что хотя бы кроха симпатии по отношению к альфе заселилась в его сердце, Чонсон не верил. Не ждал возвышенной любви и обожания со стороны омеги, но никогда не доверял ответам на редкий, но несменный вопрос.       «Любишь меня?»       Все «нет» никогда не звучали так, как должны были.       Теперь действия звучали громче любых слов. Взгляда больших и всегда сверкающих светом глаз Паку хватило сполна. Сегодня Чонвон впервые ему не соврал.       Доверять Джею было роковой ошибкой в его жизни.       Слышится шустрый и глухой топот позади, но Чонсон не оборачивается. Чонвон воспользовался предоставленной возможностью бежать, не оглядываясь, и винить Джей его не может. Моральных прав на это не было с самого начала.       Он тихо закрывает за собой распахнутую дверь кладовой и, прикрыв на мгновение глаза, позволяет себе то, о чём запрещал думать на протяжении многих лет: проститься.       Чонвон сделал шаг назад. Следовать за ним по пятам Чонсон не станет.

***

      Машина припаркована прямиком на песке на небольшом склоне, откуда открывался потрясающий вид на темнеющее небо и почти черную гладь морской воды, перебиваемую шумом накатывающих волн.       Он не уехал с пляжа.       Джей молча наблюдает за приливающей пеной, скрывающейся под толщей песка, и совершенно не знает, что делать дальше. Он отпустил всех задействованных в операции подчинённых, а сам остался неподалёку от вражеского и теперь уж наверняка ненавистного ему особняка. Второстепенная роль плана была выполнена прекрасно: северяне избавились от подавляющего большинства присутствующих людей в резиденции четы Ян, а самих глав вполне себе конкретно и однозначно осадили в пылу их акта самостоятельности, распространившейся на чужие жизни. Но как бы то ни было, смысла в этом уже никакого: первоначальная идея миссии так и не воплотилась в жизнь.       Вероятно, Чонвон вместе с Янлин сбежал из залитого кровью особняка куда подальше сразу после того, как послышался шум отъезжающих машин. По крайней мере, на это Чонсон свято надеется. Какой бы принципиальной стервой не являлся бы омега, в первую очередь он задумывался о безопасности дочери.       Джей прокручивает в голове последние воспоминания, связанные с Янлин. В то время он не осознавал, что именно они станут единственным, что у него останется. Накатившее сожаление уже давно потопило альфу: недостаточное количество времени, которое он мог потратить на заботу о единственном ребёнке, безвозвратно потрачено на переставшие иметь значение вещи. Образ ещё совсем крохотной дочери, безмятежно теплящейся в крепких руках отца, добивали остатки показного хладнокровия.       Лёгкое прикосновение солёных слёз, бегущих по щекам, он замечает не сразу. Продолжая мёртвыми глазами пялиться на раскидистое море неподалёку, Чонсон впервые за десяток лет позволяет себе плакать. Не помнит последнего момента своей выплывшей наружу слабости, но отчетливо запомнил ощущение, возродившееся в груди.       Наверняка сентиментальная до ужаса сестра сказала бы, что так даёт о себе знать разрушающееся сердце.       «И оказалась бы права» — ёкает то, что привык за всю жизнь игнорировать.       Гробовую тишину перебивает слабый звук помех и пищание рации с заднего сиденья. Джей с неохотой тянется рукой назад, готовясь выключить ударившую по барабанным перепонками технику, но пробившийся среди шума механический голос останавливает от этой затеи.       — Господин Пак, вы меня слышите? — обеспокоенный чем-то голос одного из помощников доходит до слуха.       Чонсон сжимает в руке рацию, облокачиваясь о руль, и продолжает незаинтересованно разглядывать море. Ночь постепенно опускается на город.       — Что случилось? — глухим тоном спрашивает он. Желания и сил с кем-либо разговаривать не осталось.       С той стороны слышится неясная возня и неразборчивые переговоры, заставляющие альфу нахмуриться. Возникшее молчание от «абонента», нарушившего прежний покой, ему совершенно не нравится.       — Эй. — чуть повышает тон, плотнее стискивая пластик в руке. — Я задал вопрос и жду на него ответ. Если будешь молчать, я выруб-       — Господин Пак, он приехал.       Повисает секундная пауза замешательства. Чонсон непонимающе глядит на рацию, словно та может ответить ему на появившиеся вопросы.       — Приехал кто? Конкретизируй.       Подчинённый глубоко и нервно вздыхает, продолжая чем-то шуметь на фоне под гул неумолкающих голосов.       — Ян Чонвон прибыл в ваши апартаменты и уже зашёл в квартиру. — с придыханием рассказывают ему. — Ребёнок вместе с ним, Господин Пак.       Нет.       Просто сплошное, совершенно непереубеждаемое и твёрдое «нет».       — В курсе, что за такие шутки отвечают по всем законам Чести, засранец. — на грани яростного шипения выдаёт Джей, приближая рацию к губам.       — Это не шутки, Господин! — напуганный голос отдаёт писклявостью. — Машину Ян Чонвона заметили на парковке, охрана проводила его до самого порога! На камерах явно запечатлено всё!       — Боже правый…       Чонсон в бога не верил примерно никогда. И сейчас не станет. Но нечто, подтолкнувшее его облегчённо-тягостно вздохнуть и откинуться на спинку кресла, похоже на то, что описывала когда-то давно глубоко верующая бабушка. То чувство, похожее на сбрасывание балласта с груди, когда отпускаешь от себя грехи, окольцевавшие весь разум.       Но, возможно, некий божий замысел подталкивает альфу с тихим рёвом вырулить с омываемого морскими водами пляжа и оставить на собой тихий свист разрываемого скоростью ветра.       Ночной юг остаётся за спиной, как последняя ступень к цели. Той, что сделала контрольный шаг самостоятельно.

***

      Чонвон никогда не запирал двери.       Крайняя любовь к постоянно открытым пространствам была с ним везде. Даже сейчас, когда Чонсон чересчур резко нажимает на ручку двери, ведущей в гостиную, он не удивляется, что последняя непроверенная комната оказывается открытой.       Всю тонкую фигуру облизывает слабый свет, доносящийся до окон со стороны вечно живущего города. Чонвон стоит у стёкол и в глухой тишине наблюдает за темнотой, лёгшей на столицу одеялом. Он ничего не говорит и не оборачивается на ворвавшегося в его кокон мнимого спокойствия Чонсона, оставшегося на пороге неподвижной статуей.       — Ничего не скажешь? — всё-таки доносится со стороны омеги, сложившего руки на груди. Теперь он одет теплее и руки — худые до безобразия, — скрыты рукавами объёмной черной кофты.       — Я всё уже сказал. — отвечает глухо и хрипло. Взгляда с Чонвона не опускает ни на секунду. — Или ты хочешь услышать что-то определённое?       Чонвон хмыкает, переминаясь с ноги на ногу.       — Было бы славно узнать причину, почему я занял якобы чужое место в твоей жизни.       Он ожидал этих слов. Альфа подозревал, что это станет первым, что сорвётся с вертлявого языка Чонвона.       Он плавно подходит к дивану и неслышимо опускается на искусственную кожу, растянувшись по спинке и уставившись глазами в высокий потолок. Такая тишина — не напрягающая и интимная — не душила.       — Когда-нибудь избавишься от привычки верить всему, что скажут? — не скрывает откровенного насмехательства, хоть и сказанного не со злобы. — Твоя семейка так радушно приняла новость о том, что у нас есть ребёнок, а все годы до этого мы на постоянной основе занимались сексом, что ничего иного, как угрожать Северному Берегу, не придумала.       — Это не объяснение. — возражает Чонвон, обернувшись к нему.       Джей ловит его недовольный взгляд и одним лишь своим видом вынуждает омегу продолжать на него смотреть. Ян не отворачивается, но заметно сжимается на фоне огромного окна, выглядя до скрежета зубов хрупким.       — А я и не объясняюсь перед тобой. — фыркает альфа, пожав плечами. — Ты проебался побольше моего и я имею полное право выслушать хотя бы пару оправданий, которые заставили тебя сбежать из дома вместе с Янлин и совершенно ничего об этом не сказать.       Под конец речи его тон заметно леденеет и покрывается коркой непробиваемой стали. Как бы то ни было, и все ужасы в его воображении так и не воплотились в реальность, не злиться на омегу Чонсон не может.       Совершённое — апогея тупости и легкомыслия.       Чонвон кривит губы и корпусом наклоняется вперёд, качнув головой с растрепанными волосами.       — Сложно было оставаться в одном месте с человеком, оценивающим тебя как проходной материал. — яд капает с его губ прямиком на пол. — До поры до времени, да?       Джей почти поддаётся желанию воодушевлённо захлопать в ладоши. Слова Чонвона поселили в душе огонёк радости и странного до одури ощущения ребяческого азарта.       Альфа медленно поднимается с дивана и расслабленной походкой приближается к мужчине, что остаётся на месте. Не бежит, не забивается в угол, не требует восстановить разделяющую их дистанцию. Просто сверлит своим острым взглядом и загнанно дышит.       Такому уровню злости позавидовал бы сам чёрт.       — Настолько проходной, что у нас общий ребёнок? — Джей слегка наклоняется к уступающему в росте Чонвону и выгибает вопросительно бровь. — За столько лет у меня были тысячи возможностей оставить рядом с собой кого угодно, но почему-то выбрал тебя. Не можешь ли додуматься, отчего именно?       Чонвон своими морщинами от постоянно недовольного лица светит ярче, чем могло бы зенитное солнце. Губы, покрытые присохшими корочками выступающей крови, поджимаются в приступе неясных эмоций, но даже так до последнего гордый Ян не опускает головы, продолжая упрямо смотреть в глаза. Смотреть, но молчать.       Чонсон выжидает столько времени, сколько ему требуется, чтобы полностью убедиться в нежелании омеги высказываться на озвученный вопрос. Его не колышет пронзительный взгляд и закисливший аромат винограда, окутавшего всю гостиную. Он лишь отслеживает судорожно бегающие зрачки и мелко поддрагивающие ресницы.       Чонвон нервничает и что-то желает сказать, но упрямится.       Несносное создание.       Чонсон кладёт руку, заметно смуглую на фоне невстречающейся с солнцем кожей лица, на мягкую щёку омеги. Пальцами коротко оглаживает взмокший участок у виска и наклоняется, почти шепча в самые губы:       — Наверное, потому что я люблю тебя? Не появлялась такая мысль, Чонвон-а? Что вместо остальных людей я предпочитал всегда тебя из-за одного простого факта: ты — единственный, кого я хотел и ждал.       Чонвон совсем мелко вздрагивает, но прикрывает глаза. Видно, как настолько приевшиеся слова из раза в раз били по внешней непробиваемости мужчины.       Обхватывая ладонью почти всю половину лица омеги, Джей продолжает:       — Всё это время, что я долбился в одни ворота, я ставил под сомнение свою верность? Спал или целовался с кем-то другим? Может, появлялись слухи о моих отношениях? — осыпает вопросами, на которые и не ждёт отдачи. — Отчего-то на все эти вопросы один ответ: нет. Интересно узнать почему?       Отрицательный взмах головы альфа принимает со слабой тенью улыбки на губах и пробежавшимся прикосновением пальца по сомкнутому веку.       — Я поясню: у меня был ты. Большего не нужно. — проговаривает он. — Теперь сопоставь все факты в своей умной голове и приди к выводу: могли ли слова твоих дражайших родственников оказаться враньём?       Чонвон хмыкает и чуть отводит голову в сторону, слабо и на вид нежеланно уходя от аккуратных прикосновений.       — Хочешь сказать-       Он на секунду запинается и складывает до этого безвольно свисающие руки на груди. Чонсон все мысли омеги считывает по одному лишь выражению лица.       — Да, Чонвон, именно это я и хочу сказать. Я был с тобой одиннадцать лет, знаком ещё дольше. Неоднократные признания в любви, огораживание тебя перед всеми, кто был против наших отношений, обеспечение полной безопасности, рождение ребёнка — этого тебе недостаточно, чтобы понять, что мои намерения максимально серьёзны?       Он внимательно отслеживает каждое изменение в мимике замершего омеги. Практически с орлиной зоркостью встречает распахнувшиеся глаза невероятной красоты и цепкий взгляд, от которого мандраж охватывал добрую половину тела. Прослеживает, как постепенной и мягкой волной разглаживаются морщинки между бровей и губ, с которых срывается удручённый полустон.       Чонвон устал. Но даже в измученном постоянными переживаниями состоянии Джей понимает, что Ян знает.       Лёгкий выдох покидает его грудь. Рука, всё ещё оглаживающая маленькое лицо, соприкасается кончиками пальцев с другой, обхватившей правую сторону в тёплый капкан объятий. Такая хватка и лёгкое давление на челюсть вынуждают Чонвона посмотреть в глаза.       — Ответь мне на один простой вопрос. — тихо проговаривает Джей, завороженно наблюдая за притихшим омегой в своих ладонях.       — Какой? — тихий голос доносится до него даже с мизерного расстояния очень слабо.       — Ты мне доверяешь?       — Да. — быстрый и чёткий ответ.       — Веришь? — с придыханием спрашивает альфа, огладив большими пальцами изящную переносицу.       — Это второй вопрос. — в своей неповторимой манере фыркает Чонвон, нахмурив брови. От такой привычки его нужно срочно отучать.       Джей не сдерживается от смешка и невесомого щелчка по кончику носу.       — За твои выходки перетерпишь столько вопросов, сколько захочу задать. — невольно опускает взгляд на дрогнувшие в полуулыбке губы. — Отвечай: веришь?       — Да. — с прерванным смешком шепчет Чонвон, отводя взгляд.        Чонсон продолжает, незаконно близко приблизившись к сплюснутому между ладоней лицу и концентрируется на выжидающе смотрящих на него глазах с проблеском вызова.       Невозможная пантера.       — Любишь меня?       — Нет. — без заминки и капли сомнений.       Они оба не сдерживаются от смеющихся оскалов.       Очевидное враньё впервые приносит облегчение.