Сердце Кипра

Не так Чонгук ожидал провести следующую неделю, видит бог. После расслабленных купаний в море, как ему казалось, они мило разошлись по своим спальням. Утром он ожидал всего: что Тэхён не примет все эти ночные игры, скажет, что произошла ошибка по вине алкоголя, что у них в принципе ничего не сложится, потому что Чонгук тоже альфа, как и он сам, и вообще, на что надеялся, когда свой член между двумя ногами пихал — неизвестно. Такое он бы принял без сопротивления, всё понимал, все риски. Но Тэхён — хитрец похлеще, чем сам Чон с правами от машины. — Доброе утро, — едва слышно шепчет ребёнок, потирая глаза. — Доброе, ягнёночек, — альфа уже привычно обнимает Алека, подтягивая к себе на колени. — Я приготовил панкейки с сиропом. Будешь? — Если это не морковь, то всё идеально! — хлопает в ладоши, целует в щёку и тут же слезает с удобного места, чтобы отправиться чистить зубы. — Он быстро к тебе привык, — тихо доносится с противоположной стороны стола. — Даже не заметил, что отец тоже тут. — Ты ревнуешь? — Нет, вовсе нет. Я рад, что вы хорошо поладили, — кивает, вновь отпивая свой чёрный кофе без сахара, который совершенно не любил. — Зачем ты его пьёшь? — Что? — Пойло своё, которое тебе не нравится. Тебе чай нравится. Зачем же тогда травишься? — Привычка осталась. Андреас очень любил кофе, а мне он нравится только в той кафешке в центре, о которой рассказывал. Но это скорее исключение, чем правило, — ставит кружку, очерчивая пальцем узор на салфетке, не поднимая глаз. — Мы по утрам всегда пили его вдвоём. Такое чувство, что если перестану, то предам его в каком-то смысле. — Странная у тебя логика. Не подумай, что я осуждаю или считаю это чем-то неправильным, но, Тэхён, если вдуматься — даже ради любимого человека не стоит делать то, что тебе самому не по душе. Тем более, когда его рядом уже нет. Скорбь — вещь нужная, когда уместна. Но ты отбираешь не только у себя шанс на счастье, ты забираешь его и у Алека. Он ведь тоже проходит с тобой эти моменты, когда ты ностальгируешь. Но разница в том, что ты его помнишь, а он — нет. Скажи, почему ты убрал все фотографии с глаз? — Когда Алек натыкался на них, постоянно о нём спрашивал, а я всё больше уходил в себя, — кратко отвечает, отворачиваясь к окну и морщась. Чонгук уверен, что Тэхён так делает всегда — отворачивается, уходит взглядом, когда утром достаёшь его неприятными вопросами. На которые, порой, тот и сам не знает ответа. — Тебе до сих пор так же больно? — Да нет, вроде полегче стало. Я уже привык жить один с Алеком. Даже не представляю себе иной модели семьи. С Андреасом нас связывали всего два года, а без него мы уже больше пяти. Скоро будет шесть, — Тэхён переводит взгляд на календарь. — Да, совсем скоро. С того вечера Чонгук будто носит в кармане тихое напоминание: ежедневные объятия на берегу закончатся через две недели, если точнее — через одну, потому что время утекает сквозь пальцы быстрее, чем песок, и от этого в груди поднимается густая, почти горькая обида. Выходит, даже будь он омегой, как предполагалось сначала, вход в этот дом всё равно остался бы заперт. Тэхён подкармливает его добрым вниманием, создавая сладкую иллюзию, будто вдвоём они могли бы вырастить нечто долговечное, однако шанс снабжён таймером: умопомрачительным поцелуям, роскошной дрочке и песку, забивающемуся во все щели, отпущена ровно неделя. — Ты собираешься так всю жизнь прожить? — в голосе надежда, что в какой-то момент эти грустные глаза заискрятся чуть более живым блеском и ответят: «Нет, Чонгук, я бы сейчас с удовольствием выбрал что-то другое». — Возможно, — ответ всегда одинаковый. — Какие у нас планы на эту неделю? Так понимаю, Алек возвращается в детский сад, а ты на работу? Я могу заняться чем-то своим? — переключается, потому что ждать новых слов от Тэхёна — дело безнадёжное. — Да, пора возвращаться к привычной жизни. Поездка в Курион и так вымотала, откуда у тебя силы ещё куда-то переться? — Я тут ненадолго. Хочется успеть, пока есть возможность. Когда ещё такая удача подвернётся? — Думаешь, больше не приедешь? И к чему все эти вопросы, если Тэхён и сам прекрасно знает, что нет. Зачем корейцу из Сеула ехать в Лимасол, тем более на Кипр, если под рукой Инчхон, Пусан, Чеджу, а ещё Таиланд с Пхукетом и Самуи. На худой конец — Сейшелы и Мальдивы, которые обойдутся в разы дешевле за счёт меньшей отдалённости. Конечно, только Чонгук способен быть настолько сумасшедшим, чтобы спустить все сбережения на то, чтобы Тэхён снова поиграл пару недель в семью, а потом махнул рукой. Да, обида в Чонгуке сидела глубоко. — Есть ли смысл? — Не понимаю твоего вопроса, — фыркнул, поднимаясь и ставя чашку в раковину. Молчит, раскладывая по тарелкам красиво поджаренные панкейки, которые и сам на удивление поел ранним утром, до кофе, что не укладывалось ни в один из его ритуалов. Себе не признаётся, но от вопросов Чонгука становится дурно. Плохо физически, а итог в голове всё равно не складывается. Обычному семьянину никак нельзя ввязываться в совершенно авантюрные отношения с другим альфой. — Я тебя понял. Займусь собой. Машину могу взять? — Ты вспомнил, что у тебя есть права? — улыбается грустно, поливая панкейки сиропом, даже не оборачиваясь. — Да. Больше нет смысла о них забывать, — многозначительно. От того, что Чонгук сам принял решение за них обоих, Тэхён испытывает благодарность. Ровно минуту. Горечь от кофе разъедает рот чуть позже.

***

Чонгука нет уже больше четырнадцати часов. Как и машины. Тэхён уверяет себя, что все эти нервные подёргивания — исключительно из-за последней. Вдруг сломалась. Или в аварию попал. Ему же потом ремонт оплачивать, а на него, совершенно точно, не хватит накопленных средств, потому что в воображении та уже сплющена в хлам. И нет, о Чонгуке он вовсе не волнуется. В голове всё ясно: абсолютно здоровый альфа хлопает помятой дверью, ругается, качает головой — с ним определённо всё в порядке. Потому что, если начать думать иначе... — Невозможный. Разве так делают? — ставит перед собой бутылку коньяка и одинокий стакан, который выглядит особенно жалко на фоне огромной кухни. — Неужели предупредить сложно? А… У него же телефона нет. Ну корейский же есть? Словил бы вай-фай в кафешке, черканул на том же сайте знакомств. Мессенджер тоже никто не отменял. Вот и как с такими семью строить? Рука, наливавшая в стакан «успокоительное», замирает. Откладывает бутылку. Он хмуро смотрит в окно, где море всё так же плещется. Не будут они семьёй, чтобы там болтливый язык ни говорил. Такому точно не бывать. Послышался шум в прихожей. Как ключи аккуратно вешаются на крючок, снимается обувь. Чуть шаркающие шаги устремляются к лестнице, небольшой топот, открытая дверь спальни и едва слышный скрип. Пришёл, папу его, не запылился. А то, что на кухне свет горит, что Тэхён чуть не надрался — пустяк. Проигнорировать можно. Как же злит. Такого он спустить не может, каким бы терпеливым ни был. Поднимается, забывая, что пить собирался, почти бегом с кухни — на лестницу, останавливается только перед дверью в спальню туриста из Кореи, которому осталось всего два дня отпуска на Кипре. Говорят последнее время мало, Чонгук только шатается по острову — то в одну сторону, то в другую, совершенно забывая о манерах. Ребёнок же в доме, а сейчас на часах два ночи. Это он-то хотел длительных отношений? Прав был, когда сообщение писал, что цель там — в домике на море потусить в компании кучи парней. Альфу где-то клеил ночью? А чего один приперся? Прихватил бы кого с собой, прямо в дом к Тэхёну, чтобы тот посмотрел, как второй развлекается? Было бы проще. Определённо. Тогда бы и мыслей не было, что Чонгук действительно в какой-то параллельной вселенной мог бы остаться тут, с ними, на долгий срок. Может, не семья, но уютно же было, пока Чонгук разговаривал с Алеком часами, готовил что-то на уже общей кухне, а по вечерам целовал — так, как не делает уже несколько дней. Дверь открывает, поддаётся. Не закрыл на замок. На кровати — только разбросанные вещи, футболка на полу, а из прилегающей душевой — едва слышный шум. Тэхёну, ей-богу, хочется сейчас разборок. Злится. Внутри всё крошится от этого постоянного ожидания. Сломана машина или нет, конечно. На которую он даже не взглянул, когда Чонгук приехал. — Ты, — открывая ещё одну дверь, что отделяла спальню и душевую, рычит таким басом, что, будь Алек в этом крыле дома, всё могло бы пойти явно не по плану. — Ты! Почему ты так себя ведёшь? Какого хрена приезжаешь только ночью?! Я жду тебя с десяти вечера, сейчас два пятнадцать! Чонг… Замирает, смотря на полностью обнажённого альфу через стеклянные дверцы. Слова застревают в горле, слюны сразу становится больше. Не понимает — а где злость? Где желание раздробить челюсть, когда видит, как Чонгук поворачивается в удивлении, не понимая ровным счётом ни черта. — Мы можем поговорить, как только я выйду отсюда? — Нет? — вопрос. Реально задал вопрос. Потому что выходить точно не собирается. Он точно не выпил тот стакан, что стоит сейчас наполненный на огромной кухне, на которой Чонгука не было. Который не проверил, почему там горит свет. Не спросил, как прошёл их вечер. Спрашивал ли о нём Алек. А ведь спрашивал. Постоянно спрашивал последние несколько дней, почему этот противный, самоуверенный дядя Чонгук теперь не проводит с ними время. Почему? — Нет? — вторит тот ещё более удивлённо. — Нет, — снимает с себя футболку, откидывает. Шорты уже на полу. Белья там и не было. Открывает ненужную стеклянную преграду, которая уже начала запотевать, закрывая обзор. — Что происходит? — Чонгук пытается полностью повернуться, но у Тэхёна, очевидно, другие планы, так как он прижимает альфу грудью к кафелю, рыча в шею, полностью вколачиваясь вставшим членом между намыленных ног. — Тэхён? — Я не знаю, что происходит, но мне не нравится, что ты приходишь поздно, что не проводишь с нами время, что можешь прийти в два часа ночи и уйти к себе, не поговорив. Видел же свет на кухне? Не говори, что нет. Ты слишком внимательный для того, кому было бы наплевать на подобное. Это я должен спросить, Чонгук, что же происходит? — вколачивается сильнее, недовольство и возбуждение выходят за грань. Прикусывает сильно шею, оставляя внушительный след от зубов. — Почему ты альфа? — Дебильный вопрос, таким родился. Я видел свет на кухне, Тэхён, и проигнорировал его только потому, что снижаю плотность нашего общения, чтобы максимально безболезненно уехать домой. Неужели ты думаешь, что на меня это всё никак не влияет? Хочу с тобой прошлым согласиться, где ты писал, что лучше бы ничего и не начиналось, было бы не так больно. — Почему тебе больно? — отпускает плечо, хватая длинными пальцами за подбородок и поворачивая к себе. — Почему? — Я люблю тебя, чего тебе не понятно? Очевидно же! — тоже злится, рычит и пытается вырвать собственное лицо из хвата. — Какой толк тебе что-то объяснять, если всё равно придётся расставаться? Какой смысл сидеть и говорить тебе, что хотелось бы в вашу семью, хотелось бы Алека тоже воспитывать, хотя он со мной и с этим прекрасно справляется сам. Что хотелось бы вот так, у моря, сидеть вечерами с тобой, общаясь на разные темы, а потом валяться до попадания песка в разные места, потому что в доме надо быть тише. Зачем мне тебе это всё говорить?! — вырывается, меняя их местами, теперь прижав Тэхёна к нагретой собственным телом стенке. — Ты сам постоянно напоминаешь, что модель, ту, что в своей голове придумал, уже не поменяешь. Если я в неё не вписываюсь, Тэхён, на кой чёрт мне что-либо говорить тебе и стараться? — Потому что я почти почувствовал, что это с тобой было бы возможно… — шепчет, не понимая, как произнёс подобное вслух. — Чего? — То. — Повтори! — Нравишься ты мне. — Это не новость, Тэхён. Мы нравились друг другу ещё задолго до встречи, давай будем честны, — ударяет кулаком около головы, вызывая практически заикание. — Ну так что? — На большее я пока не готов, — рассеянно тянет. — Тогда и я на другое не готов, возвращаясь домой, — отпускает, пожав плечами, а глаза полностью померкли. — Мы ни к чему не пришли. — Наверное, да, — терпя поражение. Стоят и пялятся друг на друга. Чонгук от досады закусывает губу, выдыхая. Тэхён не знает, куда себя деть. Возбуждение спало. Не находит слов, чтобы как-то оправдать своё поведение, но неожиданно находит применение рукам, которые обвивают массивную шею напротив, тянут на себя, прижимая вплотную. — Ты бы мог остаться? С нами. Может, ещё на месяц или два, чтобы я разобрался. Или… может, на полгода, год? Давай начнём отношения, а дальше подумаем, к чему они нас приведут? — Чтобы потом ты сказал, что я не прошёл испытательный срок? — а руки обнимают в ответ, прижимая ещё крепче. Нос вдыхает разбушевавшийся озон. Из-за влажности в душе всё кажется одним сплошным лесом, где эвкалипт слегка морозит нос, вызывая у Тэхёна какое-то непривычное успокоение, которого не было в последние дни. — Ты же упрямый, Чонгук, очень. Специально мне доказывал, что я уже не смогу без тебя. Показав, как бывает, ты подумал, смогу ли я отказаться от тебя? Не могу сказать, что люблю, только потому, что уже когда-то это говорил, а потом потерял. Думал, что навсегда. А ведь бывает и по-другому. — Забывать и не надо. — Ты согласен? — У меня нет выбора.

Год спустя

Внутри автобуса слышен ровный гул двигателя, воздух чуть пахнет солью и кондиционером, стекла дребезжат от шороха колёс, а за ними лениво проскальзывают оливковые рощи, обожжённые августом, склон Курионского берега и синяя полоса моря, притворяющаяся небом. В динамиках нескончаемая английская речь переливается ручьём: гид с бархатной хрипотцой рассказывает о виноградных лозах Троодоса, где коммандария настаивается в редком горном свете, о монастырских фресках, что выдержали жар четырнадцати веков, о лимасольской набережной, где пальмы гнутся под тёплым ветром даже в феврале. — Зелёные черепахи выбирают песчаные бухты Акамаса и Лары: с конца мая до августа самки выходят на тёмный берег, медленно роют гнёзда и закапывают до сотни яиц. Весной вы увидите лишь первых разведчиц, а главное действие разворачивается уже летом, когда песок становится достаточно тёплым. Дотрагиваться нельзя — охрана следит даже за бликами фонарей. — Мы слышали, что в Лефкаре плетут удивительное кружево. Это так? — Всё верно. Кружево плетут пальцами, вышивальщицы работают без пялец, натягивая лён на колено. Знаете, вспомнил тут одну легенду: якобы, в 1481 году Леонардо да Винчи зашёл в Лефкару, купил вышитое полотенце и подарил его Миланскому собору. Историки не нашли ни дорожных записей художника, ни документов собора, подтверждающих покупку, или того, что ткань до сих пор лежит в алтаре и сияет, как новенькая. Но такие байки до сих пор рассказывают на этом маршруте. — Вы давно уже тут живёте? — Хотите послушать личные истории вместо тех, что уже заготовлены? Хитрые мне сегодня туристы попались, — Чонгук улыбается, ехидно постреливая глазами то на одних, то на других. Те улыбаются, кивают головами, исключая тех, что после купания уснули на задних сиденьях автобуса. — Тогда слушайте. Жил-был один парень в Сеуле. Кто не знает — это столица Южной Кореи. Жил себе неплохо, фирму свою имел, да на сайте знакомств любил посиживать, чтобы время скоротать. Нашёл там удивительного человека, который жил на Кипре с сыном. Одинокий настолько, что парню сразу захотелось развеять тучи над его головой. Полгода общались, представляете? Не видя друг друга, даже не намекая на встречи. Однажды парню выпал шанс отказаться от всего, бросить прошлую жизнь и предложить тому человеку провести вместе внеплановый отпуск. Так и случилось. — И что же было дальше? — поинтересовался омега преклонного возраста. — Парень влюбился, но взаимности не дождался. Начал паковать чемоданы, думая, что пора возвращаться на родину. Сердце, знаете, как болело, — хватает себя за грудную клетку, вызывая сочувствующие взгляды. — Но тот человек не отпустил. Сказал: попробуем создать семью. И вот уже год я на Кипре. — Значит, попробовали удачно? — Это надо спрашивать не у меня, а у второго героя этой истории. Видите ли, ответа парень до сих пор не получил. — Как же так? Неужели омега до сих пор не даёт вам ответа? — нахмурился турист. Чонгук ярко улыбается, хлопает в ладоши и плавно переводит разговор обратно к экскурсионной программе, которая закончилась только через шесть часов. Развозить туристов оказалось делом куда более утомительным. Все устали, дети ныли, у Чонгука началась мигрень. Последним выходил тот самый омега, что всё допытывался о личной жизни красивого гида. — Хорошего вам отдыха, — автоматически проговаривает альфа, стоя у двери автобуса. — Скажите хоть на прощание: ответил вам омега взаимностью или нет? — Что ты там такого личного туристам рассказываешь? — донеслось на корейском из холла отеля, куда и должен был уйти пожилой омега. — Узнаю маршрут, а тут вон оно как. Чонгук, не знал, что ты у меня такое отборное трепло. — Ты чего это тут? — удивлённо. — Я домой собирался ехать. — Мы сегодня ночуем в отеле. Неужели не помнишь, какой сегодня день? — подходит вплотную, целуя в щёку. — Алек, давай сюда, хватит там срывать цветы с клумбы! Омега смотрит на двух альф перед собой весьма озадаченно. — Так вы ответили ему взаимностью или нет? — нахмурено. — Альфа у вас красивый, а вы ему сердце разбиваете! — Господин, — переходя на английский, Тэхён делает шаг ближе. — Вы мне всю задумку сегодняшнего вечера испортите, если продолжите настаивать. Надеюсь, я ясно выразился. Приятного отдыха на Кипре! — Ой, как хорошо, — оборачиваясь на ребёнка, который уже мчится с букетом сорванных цветов. — Хорошего вам вечера, мальчики. — Чонгук! Чонгук, смотри, какой я букет нарвал! Как ты и говорил — лучше срывать разные, чтобы красивее было. Я сюда даже хвойную ветку вставил, красиво, да? — Алек влетает в альфу с разбегу, обнимая. — Ты сегодня долго. — Чонгук! — свирепо. — Что значит «как и говорил»? Чему ты его учишь? — Ягнёночек, нам пора сваливать, пока твой отец не оторвал нам всё, что ему покажется привлекательным, — улыбается придурковато, почесывая голову. — Виноват, да? — Ещё как! Всё! Марш в ресторан! — указывает на вход, где уже скрылся пожилой омега. — Если ещё раз такое повторится!.. — Поняли! — оба отдают честь и идут туда, куда велено. — Тэхён, — Чонгук оглядывается, — я помню, какой сегодня день. Просто не думал, что мы что-то планировали. Твой подарок дома. — Обойдёмся пока без него. Хотя мне жутко интересно, что там. Вечер планировался вовсе не для этого. — Обожаю, когда у нас сплошные тайны, — фыркает тот, но сердце бьётся быстро. Понимает, кажется. Спустя год — получит ответ. Чего только за этот год не произошло: и притирки, и разборки, и секс безумный, где один другого, а потом наоборот. Где Алек то радует, то очень радует. Ребёнок в этой семье — прекрасный. Чонгук так к нему прикипел, что сам уже не уверен, кто из этих двоих ему больше полюбился: альфа, который совершенно точно проявлял все знаки внимания, насколько позволяло время, или мальчишка, растущий в уникальной, не похожей ни на что семье. Алеку вот-вот исполнится семь, но по характеру он мог переплюнуть обоих альф, вместе взятых, заставляя тех быть более сдержанными и спокойными. Хоть один омега должен быть в доме — думали оба, каясь, когда сын Тэхёна заставал их за очередными разборками. Сейчас, присаживаясь за стол помпезного ресторана с видом на море, Чонгук не может отделаться от ощущения, что всё может пойти не так. Тэхён ничего не обещал, но тогда бы Алека и не звал сесть с ними вместе, верно? Кто добровольно станет травмировать ребёнка? — Чонгук, — начинает Тэхён, как только горячее ставят перед носом. — Может, сначала поедим? — нервно закатывает манжеты белоснежной рубашки своей фирмы. Той самой, что он тут открыл, и в которую вкладывает больше, чем положено. Даже если не будет с Тэхёном — Кипр уже не покинет. Обожает эту работу. Своё экскурсионное бюро из пяти человек. Свои маршруты. Свой акцент. — Нет смысла тянуть, — протягивает руку с конвертом, на котором нет ни имени, ни логотипа. — Я всё написал, чтобы Алеку уши не греть. Вот тут становится действительно страшно. То есть, как орать, что Чонгук мерзкая задница, в которую только песок и ракушки толкать — пожалуйста. А как сказать «я люблю тебя» — сразу недоступно для детских ушей. Или там не это? Или вовсе не «я люблю тебя»? Руки подрагивают, но принимает, аккуратно вскрывая конверт. На корейском у Тэхёна почерк отвратительный. Буквы скачут, как пьяные, строчки слипаются, смысл теряется — Чонгук с трудом различает, начинает почти вслух: — Поэтому мы едем в Корею в этот отпуск. Потому что нужно познакомить нашего сына с твоими родителями... Дочитывает. Молчит. Заглядывает в конверт, внутри находит билеты: одна пересадка, трое пассажиров. — Корея? — поднимая голову. — А ты куда хотел? Майами? У нас тут и так морей, хоть завались. Было бы славно сменить рай на каменные джунгли, — пожимает плечами, не отрываясь от стейка. — Или тебе не нравится? — Да нет, почему. Я родителей сто лет не видел, — произносит, растерянно глядя на письмо. То самое, которое Тэхён переписывал раз пятьдесят. Комкал, рвал, злился, начинал заново. — Нашего сына?.. — Ага, — бурчит, всё ещё избегая взгляда. — С твоими родителями. Чонгук моргает. Раз, другой. Смахивает влагу с ресниц, уставившись на своего козла лимасольского, которого в горах выкармливали для особых заданий, а потом уже спустили к людям, с навыком к садизму. — Хорошо. Поедем, — откладывает письмо, берёт бокал шампанского, опрокидывает до дна. — Обнять меня не хочешь? Я, между прочим, с тобой ребёнком поделился. А это самое ценное, что у меня есть, — улыбается, закусив вилку. — А насчёт себя самого не скажешь? Я не увидел того, чего жду уже год от тебя, — хмыкает, но слезинка всё равно катится по загорелой щеке. — Мы оба тебя любим. Да, Алек? — оборачивается к омежке, который в этот момент щедро выливает сок на парадную футболку. — Потрясающе... — Вытирайся давай, — тянет салфетку сыну Чонгук, не отрывая сурового взгляда от Тэхёна. — Нормально скажи, паразит. — Это я паразит? Кто за мой счёт тут два месяца жил, пока бюро своё открывал? — Нормально скажи! — требует младший альфа. — Я тебя люблю. Доволен?! — откидывает вилку с громким лязгом и проговаривает так, чтобы весь зал услышал. — Я тебя люблю! Чонгуку абсолютно плевать, кто там на них смотрит. Да и не важно. Он услышал. То, что так нужно было. Встаёт. Шумно отодвигает стул. Подходит сзади, обнимает Тэхёна за шею, прижимаясь щекой к его виску. Вдыхает этот непобедимый озон, от которого дурно-хорошо с первого дня. — Сложно было? — шепчет прямо в ухо. — Не очень. За год ничего не изменилось, — Тэхён накрывает ладонями руки, скрещённые у себя на груди. — То есть? — Ну... то, что не озвучивается — не значит, что этого нет. Правда? — Ну ты и... На Кипре время течёт так медленно и непрестанно, что годы незаметно переплавляются в тёплый янтарь воспоминаний: Тэхён и Чонгук прожили их бок о бок, воспитали мальчишку с прямым, как кипрская сосна, чувством справедливости. И именно этот мальчишка однажды поднялся в школьном классе, чтобы объяснить одноклассникам, что для одних их семейный уклад может казаться извращением, но для него он давно и бесповоротно называется любовью, а терпимость — не снисходительная уступка, а естественная форма уважения к чужой свободе. Чонгук, вспоминая тот день, каждый раз улыбается про себя, потому что именно с незаполненной графы «вторичный пол» началось их приключение, и он ни минуты не сожалел об этой недосказанности: она стала дверью в жизнь, где яркое солнце не отпускает руку, где морской воздух пахнет солью, а внутри дома всегда звучит смех, щедрый на искры. Им не было скучно, никогда, ни в сезон апельсинового цветения, когда всё вокруг дышит медовым ветром, ни в редкие зимние ливни, когда остров замирает под дождём, потому что каждое утро они просыпались с ощущением, что впереди снова день, который можно прожить вместе, в такт неторопливому биению кипрского сердца.