Кризис ориентации

По Кипру они носились, как стихийное бедствие. Марафон начался сразу на следующий день: утренний сбор, кофе на ходу, Алек с липкими от йогурта руками, обязательное «Мы ничего не забыли?», и в путь. Тэхён взял отпуск, не колеблясь, еще до того, как Чонгук приехал. Сказал, что давно надо было. Сам удивился, как легко всё устроилось. Кто-то явно наверху тихо подыграл, чтобы эти трое смогли неделю просто ехать. Только карта, солнце, море и дорога. Проехали почти весь южный берег. Заезжали в Ларнаку, в деревушки в горах, где никто не говорит по-английски, зато сыр продают прямо из подвала. Останавливались у обрывов, смотрели, как солнце тонет в воде. Слушали музыку из машины, спорили о вкусах, пели хором, ели из пакета, смеялись и ругались. Машина, разумеется, сломалась. В лучших традициях. На трассе, где местные проезжали раз в три часа. Телефон ловил плохо, Тэхён выругался, Алек расплакался, а Чонгук развалился на капоте и предложил пойти купаться. Рядом оказался рай: чистая, до искристости прозрачная бухта, никого в округе, только тень от скал и вода, в которую хотелось прыгнуть даже в одежде. Купались в нижнем белье, кричали, брызгались, Тэхён притворялся акулой, Алек визжал, Чонгук спасал, потом сам получал подзатыльник, потому что слишком увлёкся игрой. Смеялись до боли в животе. Вода была тёплая, как ванна. Пока ждали помощь, успели высохнуть, посидеть на берегу, обсудить, куда ехать дальше и стоит ли вообще куда-то ехать. Молча ели чипсы,перебирая песок в пальцах. Алек, конечно, не уступал взрослым. Иногда ныл. Часто капризничал. Любил пререкаться, особенно с Чонгуком, но стабильно прощал всех за порцию мороженого. Запоминал вкусы. Сравнивал. Вёл счёт. Особенно, если покупал Чонгук — это как будто добавляло очков в какой-то невидимой игре. Альфе сын Тэхёна нравился. Так, как вовсе не ожидал. Ловил себя на том, что слушает эти его выкрики, «не то мороженое», «жарко», «пить хочу», — и улыбается. Именно так и должна звучать семья. Тэхён начинал догадываться: задерживал взгляд чуть дольше приличия, особенно по утрам, когда, прикусывая края чашки, пил терпкий кофе и наблюдал, как Чонгук застёгивает Алеку сандалии или склоняется ближе, объясняя какую-то мелочь без видимого смысла. Делал глоток, ставил чашку, шёл к машине — и, как всегда, садился за руль, ведь Чонгук с первого дня объявил, что у него «лапки» и он водить не умеет. Тэхён тогда промолчал, а через пару дней, шаря в кошельке гостя по нужде, нащупал водительские права, помахал ими перед носом, получил равнодушное «совсем забыл, бывает». И снова не дотронулся до руля, лишь сел ближе, уснул ещё ближе, по вечерам касался запястья, лопаток, говорил со смехом. Тэхён всё это видел, отмечал, но тоже молчал. Неделя кутежа закончилась. Вернулись в дом, наполненный прохладой работающих кондиционеров, кожа у всех потемнела, и Тэхён не упустил случая пошутить, как Чонгук покажется в Сеуле, где белизна считается идеалом. Чонгук выпрямился, холодно окинул его взглядом и ответил, что, если Тэхён хочет предложить остаться, можно об этом сказать прямо, без намёков. Потом привычно расхохотался, натянул тапочки и, шаркая, ушёл в свою комнату, оставив в коридоре запах солнца, морской соли, лёгкой эвкалиптовой свежести и нечто такое, от чего грудь Тэхёна вновь стало теснить. Лежать в собственной постели оказалось непривычно: Тэхён пытался расслабить плечи, укрывался одеялом, но сон упрямо не приходил. В обычные ночи переписывался с Чонгуком — у того в Сеуле уже занималось утро, — а в поездке оба так уставали, что глаза закрывались сами. Теперь же чувствовалось, что день остался не совсем дожит до последней минуты. Алек спал с раннего вечера, Чонгук наверняка видел уже второй сон, а Тэхён всё переворачивался с боку на бок, никак не находя удобного места. В конце концов тяжело выдохнул, отчаянно махнул рукой и пошёл к морю, прихватив из своего шкафа бутылку коньяка. На тёмной лестнице едва не оступился, выбираясь на ощупь, и потому особенно удивился, увидев, что на кухне горит свет. — Ты чего не спишь? — шепчет, проходя к островку. Чонгук сидит с таким сосредоточенным видом, уткнувшись в книгу, что вызывает непроизвольный интерес. Тэхён, достав всё необходимое, наклоняется, чтобы разглядеть обложку. — Неожиданно, — говорит чуть громче, и этим вызывает у Чонгука почти сердечный приступ. — Не ори, Алека разбудишь! — Ты чего так подкрадываешься? — убирая ладонь с груди. — Так можно и остаться прахом, развеянным над морем. — Кстати о последнем. Не составишь компанию? — показывая бутылку и два стакана, хотя точно брал только один. — На пляж? — Именно, — кивает, уже направляясь к выходу, не сомневаясь ни на секунду, что второй альфа пойдёт за ним. Тэхён сел первым, ближе к воде, в стороне от фонаря. Быстро достал бутылку, щёлкнул пробкой, разлил по стаканам. Чонгук подошёл и сел вплотную, почти прижавшись бедром. — Ну, давай, – принимает стакан. — За что пьём? — За то, чтобы оставшиеся две недели прошли так же чудесно, как и эта. Столько эмоций, что уснуть сложно, даже учитывая, что день был спокойным. —Согласен, было потрясающе, – улыбается, отпивая. Тэхён осушает залпом. – Ничего себе. Цель – напиться? — Цель – поспать. Я пью редко, но метко. Почти до беспамятства. — И сколько твой предел? — Около пяти. Не так много. Самое странное — мне вкус алкоголя совсем не нравится. — Тогда зачем пить? — смакуя глоток, наблюдает, как Тэхён уже второй опрокидывает. — Воу, полегче. — Да, надо бы перерыв сделать, — кивает, неловко дёргаясь телом. — Не знаю. Захотелось. — Расскажешь что-нибудь? Вечер подходящий, чтобы чем-то поделиться и спокойно уснуть, — глядит на волны, вспоминая последнее видео, что тот отправлял. — Всё же странно получилось. Полгода бесцельно общались, и вот просто... оказались рядом. Не так уж плохо иметь друзей. — Чонгук, — хмыкает уже захмелевший Ким. — Давай по-честному. Ты смотришь на меня не как на друга. Всю неделю замечал, но только сейчас набрался храбрости сказать вслух. —Я знаю, что ты видел. Тэхён, если об этом... Мне в целом всё равно, что ты альфа. —В смысле — всё равно? — смотрит в сторону моря, не улавливая. Наливает себе ещё в стакан и сразу осушает. – Не бывает на такое всё равно, Чонгук. Если ты до этого... — Мыслишь верно, — кивает, отворачиваясь. — Мне и правда всё равно. — Вот как, — брови взлетают. Молчит. А что тут скажешь? «Молодец»? «Бывает»? «Я не из таких»? Просто жмёт плечами. Не его дело, кто с кем спит, встречается. Хотя, будь Чонгук омегой — давно бы затащил в постель. На второй, может, на третий день. Или нет? Может, это алкоголь говорит, забывая все прежние страхи. Не омега. И что теперь думать? — И каково это — встречаться с альфой? — задумчиво, прежде чем плеснуть коньяка себе в очередной раз. — Большие различия? — Совсем нет, больше как партнёрский договор. Оба рациональные, от чего веселее проводить время без эмоциональных колебаний. Иногда может казаться чопорным, но я в этом не специалист, опыт совсем небольшой, — смотрит вновь на Тэхёна, который уже и сидит еле как. — А к чему такие вопросы? — Не знаю, интересно вдруг стало. Никогда о подобном не думал. Ты мне рассказал скорее про то, как это бывает, когда за ручку держишься, на футбол вместе ходишь или бейсбол. Я больше о другом. Ну, понимаешь, — хрустит пальцами, переплетая их между собой, чувствуя максимальную неловкость. — Скорее про физический контакт. — Как-то мне не довелось быть снизу, сказать особо нечего. Чуть туже, чем с омегами, смазки нет. Устроит такой ответ? — пьяные глаза напротив говорят, что не очень, но любопытство, какую реакцию тот ещё может выдать, побеждает, поэтому Чонгук продолжает. — Мне с альфами нравится больше. — О, — обе брови вздёрнуты. — Даже так… — Угу, — Чонгук делает глоток. — Ты удивлён, но не осуждаешь. — А с чего бы? — фыркает, откидываясь назад, выставляя невольно шею напоказ. — Я ж не староста церковной общины. — Зато лицо такое, будто я только что предложил тебя трахнуть. Если ты никогда подобного не рассматривал, я пойму. Но если есть хоть минимальный шанс…  не хотел бы его упустить, — откладывает стакан, подползает ближе, растягивается, опираясь на локоть. — Шансов совсем нет? — Не знаю, — опьяневший хихикает. — Как мне узнать, согласен я на что-то или нет, если даже не пробовал? — Провоцируешь? Зачем? Ты не в том состоянии, чтобы трезво оценить ситуацию, — говорит тихо, а рука сама тянется, чтобы провести по футболке, протягивая медленное движение до шеи. — И я не то, чтобы очень нежный в таких делах. Тэхён выгибает корпус, будто просит, чтобы пальцы сомкнулись ещё крепче; в блестящих глазах вспыхивает дерзкая, беззастенчиво распутная искра, сбивающая с толку. Чонгук замирает: кисть всё-таки удерживает чужую шею, но в голове гремит алкогольная каша, и он не уверен, что именно заставило Тэхёна решиться на такой шаг. Похоже, оба пьяны, иначе почему он до сих пор держит его горло, не желая отпускать. Коньяк явно был выдержанным. Мысли, может, и пытались бы воспротивиться, но решения диктуют эмоции, разгуливающие по телу и уносящие остатки рассудка. Губы Тэхёна нагло блестят в свете фонаря, он медленно проводит по ним языком и смотрит прямо в самую душу, взывая к исходу, далёкому от рационального. И Чонгук решается: иначе эта иллюзия дружбы так и не сдвинется с мёртвой точки. Вырывается из собственных рамок, перекидывает ногу через бедро Тэхёна, опрокидывает его в горячий песок — волосы рассыпаются, открывая лоб и удивлённый взгляд. — Потом только не жалуйся, — хрипло шепчет, стискивая обе руки. — Договорились? Что бы ты там утром ни надумал, даже если захочешь остаться друзьями — просто скажи мне потом прямо и не избегай. Взрослые же, да? — Я-то взрослый, а ты бы уже поцеловал меня, мальчик, — выдыхает, вспоминая тот самый момент, когда увидел поднявшиеся волоски на его руках, пока купались в первый день. — Тормозишь, Чонгук. Заставляешь сомневаться, а зачем сомневаться, если сейчас так хорошо? — Пьянь, — наклоняется, горячим дыханием бьёт в ухо. — Я ведь рот могу закрыть не только поцелуем, Тэхён. — Пока всё это только слова, — хмыкает, но от томного шепота бёдра сами подаются вверх, член упирается в задницу альфы. Тот, если и удивлён, то виду не подал. — Давай. Сейчас всё можно. Чонгук прижимается губами сразу, наваливается сверху, впечатывая руки Тэхёна в тёплый песок, не позволяя шевельнуться. Язык проникает глубоко, скользит по нёбу, и поцелуй становится почти соитийным, настойчивым, будто рот тоже подчинили, вынуждая Тэхёна раскрыть его шире, впустить до предела, пока из горла не вырывается стон. Омеги так не целуются — мелькает в сознании, и от этой мысли внизу живота сводит ещё сильнее, он выгибается навстречу, снова и снова, ловит трение, простонав так громко, что Чонгук лишь сжимает пальцы крепче, не отпуская ни запястий, ни губ. Он чувствует, как под ним дрожит тело, ощущает своё возбуждение и ведёт бёдрами по заметной твёрдости, которую едва скрывают пляжные шорты, потом отрывает губы, смотрит сверху на Тэхёна, зажмуренного, горячо дышащего, и тот стонет уже почти на весь пляж. — Я продолжаю? — хрипит, но не замедляется ни на секунду, заставляя собственные колени напрягаться в песке, чтобы вновь увидеть это удовольствие, услышать его. — Хочу, — приоткрывает глаза Тэхён, чуть откидывая голову. — Твою ж… — Чонгук наклоняется вновь, впивается то ли укусом, то ли размашистым поцелуем в эту длинную, массивную и красивую шею, ведёт от ключицы до уха, прикусывая мочку, порыкивает от вкуса озона на языке. — Отпускаю руки, но сбежать уже не дам. — Отпускай. Придумаю, как тебя развлечь. Пробно разжав пальцы, Чонгук отпускает правую руку Тэхёна. Разминает запястье, а затем скользит вверх — к локтю, плечу, груди, задевая напряжённые соски, проглядывающие под тканью футболки. Чонгук сжимает один из них сквозь ткань, наклоняется и ловит прерывистые, томные выдохи губами. У Тэхёна собственное возбуждение не стихает: член дёргается в шортах, требовательно скользит по всё ещё закрытым ягодицам. Поцелуй из медленных прикосновений превращается в тягучий, глубокий, становится резче, плотнее, до хриплых вздохов, укусов и столкновений зубами. Ничего не замечая, Чонгук сжимает сначала бок, потом бедро Тэхёна, а затем, привстав, проводит по всей длине стояка — от основания до головки — и сдавливает её пальцами, прежде чем снова опуститься. — Раздень уже, — нетерпеливо рыкнул пьяный «я никогда не пробовал», задавая отчаянный темп телом, чтобы ладонь Чонгука то и дело сминала, дрочила вставший орган, который, в отличие от хозяина, прекрасно знал, чего хочет. — Я кончу прямо в шорты, а до сладкого так и не дойдёт. Как я тогда пойму, хорошо мне с альфами или нет? — Ты мне выбора совсем не оставляешь? — Чон отклоняется, глядя в глаза очень внимательно, почти трезво. Напротив — совсем осоловелые, бровь заломлена от крайней степени возбуждения. Чонгук сжимает член ещё раз, вытягивая из Тэхёна резкий всхлип и стон после, закусывает губу, думая, как продолжать весь этот фарс. — Что ты попробовать-то хочешь? — Что предложишь, то и попробуем, — весело отзывается, облизывая губы, уже лишённые контура после поцелуев. — Главное, сними с меня эти блядские шорты! Чонгук не знает, зачем слушается, но перекидывает ногу обратно, жестом показывает встать хотя бы на колени, чтобы потом не выковыривать песок из задницы. Соображалка ещё работает, в отличие от… — Ох ты ж ёперный театр, — приподнимается, ловя сразу тонну вертолётов. — Увеселительная программа! Чонгук, тебя почти два. Второй не очень, первый лучше — у него глаза не такие озадаченные. — Снимаешь шорты или нет? — рычит недовольно, чувствуя, как весь интимный момент начинает скатываться в сплошную шутку. — Стягивай всё, кидай на песок и садись задницей. — А ты что ж... это... одетый останешься? Не-е-е-е-т, Чонгук, сам стягивай давай. Будем всё делать по-честному. Футболку я, потом ты. Шорты я, потом ты. И почему я снизу? — икнув. — Боюсь быть заблеванным, — бурчит, поднимаясь рядом и снимая верх первым. Потом и шорты, и бельё. Стесняться нечего, он упахивался ради этого тела годы. — Твоя очередь. Тэхён сам не понимает, где грань между настоящим и «алкогольным» Чонгуком: оба сейчас выглядят безупречно. Он скользит по нему взглядом — медленно, будто впервые, хотя видел уже всё: крепкие руки, грудь, живот, вены на предплечьях, проступавшие, когда Чонгук черпал воду из колодца в горной деревне. Теперь же взгляд цепляется за каждую деталь, и всё кажется иным, не как в аэропорту, не как на пляже, где они плескались с Алеком. Тэхён задерживает внимание на вдохах, на острых тазовых косточках, на рельефе, под стать тренированному атлету. Он хочет знать, как всё это движется в темпе, как большой, совсем не омежий член ложится в ладонь, как тянется кожа, как откликается, если сжать. Пальцы непроизвольно обхватывают свой, даже через ткань чувствуется, насколько он перевозбуждён. Дошёл до предела, лишь наблюдая, как у другого альфы стоит — колом, прямо на него. — Ты решил не рисковать? — намекает на показательную дрочку. — Раздевайся, Тэхён. — Погоди, — шипит змеёй, от удовольствия закатывая глаза. У Чонгука с ним крыша потечёт, пить тот точно должен завязать. Останутся вместе — сделает так, чтобы хотя бы знал меру.   Подходит ближе, кладёт собственную руку поверх бесстыдной, сжимает сильно где-то в районе яиц, которые, судя по напряжению, скоро лопнут. Тэхён открывает рот, который Чонгук тут же, не жалея, начинает вылизывать. Отнимает обе конечности от паха, чтобы наконец-то стянуть эти шорты, под которыми ничего не оказалось, кроме органа в боевой готовности.  Облегчённый выдох в губы. Чонгук пытается ногой собрать шмотки в кучу, но не ожидает, что самого на них через секунду повалят, присядут сверху, едва ли разрывая поцелуй. — Тэхён! — Помолчи, мне хорошо. Чону так-то тоже замечательно, вопрос не совсем в этом. Задыхается, когда рты размыкаются, а оседлавший ползёт выше, присаживаясь задницей на горло. — Ты же хороший у меня мальчик? — дьявольски улыбается, держа член ладонью, плавно скользя головкой по губам. — Открывай, оценим навыки. Вот тебе и отец в декрете.    Тэхён устраивается увереннее, чуть сильнее придавливает себя к горлу, не сводя взгляда с глаз под ним. Чонгук высовывает язык, сначала проходит им медленно — от основания до самой головки, собирая солоноватый привкус, пока руки держат за задницу, сжимая ощутимо. Вылизывает аккуратно, не спеша, хочет точно понять, от чего у Тэхёна начинают подёргиваться мышцы на животе. Не сосёт — облизывает. С нажимом, обводя по кругу, дразня, пока тот не срывается. Тэхён сам направляет член в рот, ладонью подталкивая, чувствует, как влажно, горячо, как язык скользит снизу, как губы обхватывают, чуть тянутся, и в этот момент даже простонать не получается — только выдох. Сидит у Чонгука на шее, не двигаясь резко, просто вперёд, по чуть-чуть, контролируя, как плотно, как глубоко, как рот смыкается на перевозбуждённой плоти, которая начинает пульсировать от одной мысли, как всё это выглядит со стороны. Как головка вновь и вновь сталкивается с нёбом, горлом, вбиваясь чуть реже. Покрасневшие щёки и слезящиеся глаза только добавляют перца. Альфа пальцем ведёт по щеке другого, потом по губе растянутой, ловя ни с чем не сравнимый кайф. Тепло и влажно настолько, что снова подкатывает к паху, и Чонгук втягивает глубже, начинает задавать ритм, от которого у Тэхёна трясутся ноги. Вытаскивает резко, чувствуя, что если так продолжится — спустит прямо в горло, заставляя захлебнуться. Мысль сама по себе привлекательна, но у Тэхёна последний раз секс был больше пяти лет назад, а самоудовлетворяться рукой уже чертовски надоело. Выдержка ни к чёрту, но Чонгук так сильно нравится, что заканчивать не хочется. Нравится? Не успевает поймать мысль. Думал привстать, отсесть назад, дать передышку, но второй альфа всё понял по-своему — приподнял голову и втянул мошонку ртом, перекатывая яичко в нем, выбивая из второго альфы совсем уж истошный крик. — Блять, блять, блять, — заходится судорогой, выплёскивая содержимое из того, что так хорошо обвивал язык, прямо на волосы. Падает на руки вперёд, сотрясается в конвульсиях, дёргается, стискивая голову Чонгука бёдрами от нахлынувшего спазма. Сжимает собственный узел, раздутый до кулака — длинные пальцы едва могут обхватить. Шипит, стонет, подёргивается. С минуту так и жмётся с закрытыми глазами, приходя в себя медленно. Пугает одно — рук не чувствует, голоса внизу нет совсем. Вскрикивает, вскакивает резко: — Чонгук, ты как? Прости, пожалуйста. Прости. Ты дышишь же? — Порядок, — усмехается, поднимая руку и смазывая сперму с доброй половины волос. — Понравилось? — Да… но это не всё, да? — глядя уже на единственный уверенно стоящий член альфы внизу, облитый предэякулятом. — Ты ещё не всё. — Мне на тебе тоже посидеть? — приподнимается, стряхивает влажность с рук прямо в песок. — Или на соитие потянуло? — К последнему пока точно не готов, — честно и задумчиво тянет находка для шпиона. Чонгук теперь на него просто так смотреть не может — без задней мысли. Кто бы знал, что тот такой раскрепощённый. Альфа хватает за запястье, утягивая в поцелуй, на который, как ни странно, охотно соглашаются. Член упирается в тёплое, обнажённое бедро, менее массивное, чем у самого Чонгука. Разница в объёмах подкидывает в голову странные идеи, с которыми совладать сложно. Натягивает нитку слюны, отрываясь от вкусных озоновых губ, и смотрит вниз, как собственная смазка обмазывает внутреннюю часть чужого бедра. — Повернёшься? — встречается с поплывшим, но уже чуть протрезвевшим взглядом. — Мне это будет стоить чести? — смеётся, но исполняет просьбу. — Только не увлекайся слишком сильно, хорошо? Я потом ещё ребёнку нужен, функционирующий. — Не беспокойся, — улыбается, проталкивая член между сведённых ног, выстанывая от удовольствия. — У Алека теперь есть дядя Чонгук. — С каких это пор? Через две недели помашешь ему ручкой, а он ведь грустить будет, — склоняя голову и глядя, как красная, почти бордовая головка проходит между бёдер, а потом снова исчезает. Тэхён не очень понимает собственную реакцию, когда недавно опавший орган снова начинает дёргаться, подкачивая новые силы. — Нет ничего такого, что нельзя решить, — загадочно тянет Чонгук, вбиваясь всё сильнее. Зубами хватает за плечо, едва не ранит, держит себя в узде, натужено стонет. Усиливает амплитуду, вбивается рывком, так, что бедро отбивает бедро, скольжение между ног влажное, горячее, как будто туда вылили всё, что накопилось. Руки сжимают талию, держат намертво, контролируя угол и силу, не оставляя ни капли пространства. Замечает — у Тэхёна снова стоит. Член дрожит, напряжён до предела. Прикусывает ухо, прихватывает его зубами, начинает надрачивать в том же ритме, с короткими, точными движениями по головке, от которых тот стонет в голос. Тэхёну нравится. Всё, что Чонгук делает: как дышит, как держит, как двигается. Откидывает голову назад, вжимаясь сильнее, чувствуя, как дыхание обжигает кожу, как пальцы скользят, а толчки становятся всё жёстче. Кончают оба одновременно. Тэхён мелко подрагивает, сдавленно выдыхает, рот приоткрыт, глаза закатываются, всё тело будто обесточено. У Чонгука от сгустившегося запаха озона рвёт крышу — он выплёскивается между сведённых ног резко, обильно, с таким хриплым рёвом, что у Тэхёна закладывает ухо, и собственный член снова дёргается. Внутри всё сжимается, узел разбухает быстро, оплетённый чонгуковыми пальцами, и Тэхён, едва дыша, чувствует, как между бёдер ноет — от давления такого же узла и стёртости. Сам себя не понимает. Когда-то он так же рычал в омежье тело, а сейчас ему нравится, что сам вызывает кучу эмоций у другого альфы. — Ну что, купаться под луной? — урчит довольный Чон, целуя его в плечо. Тэхён только кивает. Идёт за альфой, который тянет за руку к воде, в свои объятия. Чонгук надышаться им не может, вдыхает что-то неуловимо смешанное, продолжая урчать котом. Счастлив? Протрезвевшее сознание отца-одиночки пальцем прожимает кнопку «паника».