Часть 8. Бонус. Планы на лето

***

— Сынмин… эй! — Ну раз все экзамены сданы, то я так понимаю ты полностью свободен, Со Чанбин? Сынмин щипает его за грудь. Один раз, второй, третий. Проходит мимо, задевает плечом, а потом касается груди, сжимая пальцы, и выкручивает сосок. — Хватит так делать, — бурчит Чанбин, пытаясь увернуться от загребущих лап. — Не моя вина, что ты ходишь по дому голышом. — Мне жарко, а ты не разрешаешь включить кондер на полную. — Я не хочу, чтобы ты устроил тут Арктику. Тем более, мне нравится, как ты картинно снимаешь с себя футболку и радуешь меня чудесным видом. Сынмин злодейски хихикает и уворачивается от подзатыльника. Чанбин вздыхает и тоскливо смотрит в окно. Лето в Сеуле может свести с ума кого угодно, а упрямый, теплолюбивый и роняющий слюни на его обнаженное тело Сынмин только усложняет эту задачу. — Держи руки при себе, — строго говорит ему Чанбин и пытается пройти мимо, но Сынмин лениво отлепляется от стены и идет следом, а потом наваливается сзади, прижимается всем телом, обнимает его поперек живота и целует в шею. — Сынмин… — Чанбин тяжело вздыхает, а потом вздрагивает чувствуя, как Сынмин лижет его шею языком, как ползет руками вверх, гладит живот, ребра и укладывает ладони у него на груди. — Ты не отстанешь, да? Сынмин что-то тихо мурчит, а потом кусает его за ухо. Он касается пальцами его сосков, сначала нежно, почти благоговейно, легко оглаживая невесомым движениями. — Тебе так это нравится? — хрипло спрашивает Чанбин. Ему жарко, он чувствует, как по виску ползет капля пота, как кожа там, где его касается Сынмин, становится влажной, и он весь изнемогает, но уже не от этой жары, а от того, как хочется развернуться в чужих руках и наконец поцеловать этого паршивца. — Да, — выдыхает Сынмин и царапает твердый сосок ногтем, — и не ври мне, что тебе нет. — Я вспотел. — Так даже лучше, — фыркает Сынмин, отстраняется и ведет Чанбина за руку в спальню. Чанбин думает, что они сразу пойдут в кровать, но Сынмин вдруг прижимает его к стене и темно заглядывает в глаза. С ним что-то происходит, Чанбин это чувствует, но не успевает ничего сказать, как Сынмин вновь касается его. Он сжимает его твердеющий член сквозь тонкую ткань шорт, ведет ладонью выше, как уже делал минуту назад, доходит до груди и сжимает сосок в пальцах так сильно, что Чанбин протяжно стонет, а Сынмин выкручивает его и оттягивает, заставляя Чанбин закусить губу и закрыть глаза. Сынмин шлепает его по груди, сначала легонько, но потом все сильнее и сильнее, и когда Чанбин не может сдержать стонов, он впивается пальцами, массирует, и кожа Чанбина горит огнем, а член в штанах дергается, и Чанбин чувствует, как пачкает смазкой белье. — Тебе это нравится, не правда ли? — хрипит Сынмин, пытливо заглядывая в глаза. — Ты же знаешь, что да, — едва может ответить ему Чанбин, потому что Сынмин выкручивает и оттягивает его соски с новой силой, теперь сразу двумя руками, заставляя Чанбина свести ноги вместе от продравшего все тело желания, — мне все нравится, если это ты. — Да? — в голосе Сынмина проскакивает агрессия, и Чанбин не знает, откуда ей там взяться, но он снова не успевает ни о чем подумать, как Сынмин рывком тянет его на себя, меняет их местами, сам прижимается спиной к стене, а Чанбина вжимает спиной в себя. Он кусает его за ухо, облизывает шею, оставляет засосы, и Чанбин хочет что-то сказать, что-то про то, чтобы он был помягче, но захлебывается в стонах и своем желании, и все слова, какие есть, вылетают из его головы, когда Сынмин одной рукой продолжает мять его грудь, а второй лезет под резинку шорт и белья. Сынмин оглаживает его невесомо, будто издевается, а Чанбин скулит в его руках, старается толкнуться, почувствовать больше, заводит руки назад и пытается стянуть шорты Сынмина. — Детка, ты так меня хочешь? — смешливо тянет Сынмин, когда Чанбину на ощупь удается спустить к коленям шорты и боксеры Сынмина. — Хочу почувствовать. Сынмин трется о него сквозь ткань, и этого слишком мало, недостаточно, и Чанбин умирает от того, как Сынмин несколько раз похлопывает его по стоящему колом члену и убирает руку, возвращая ее на грудь. — Пожалуйста, прошу тебя, — умоляет Чанбин, а Сынмин наклоняется, тычется губами ему в щеку, и Чанбин поворачивается, чтобы Сынмин мог его поцеловать. И Сынмин вгрызается, торопится, целует спешно, мокро, между ними хлюпает слюна, и Чанбин дрожит от ощущений, старается выпятить задницу, чтобы лучше чувствовать чужое возбуждение, а еще поднимает руки к собственной груди и сжимает свои пальцы поверх Сынмина. — Нравится? — в который раз спрашивает Сынмин, отрываясь и оставляя влажный след на его шее. — Я только ради тебя в качалке и торчу, — признается Чанбин, царапая собственный твердый воспаленный сосок, торчащий между пальцев Сынмина. — Вранье. Ты таким сюда приехал. — Раньше я просто не хотел быть изгоем-ботаном. А сейчас… я знаю, что тебе это нравится. — Да, — тихо фыркает Сынмин, — мне нравится, как ты выглядишь. Нравится, что снимая с тебя розовые милые шмотки, я нахожу самого горячего и сексуального мужика на свете. И мне нравится, что ты мой. Чанбин несдержанно кивает, а потом тянет его руку вниз, прося себя коснуться. Но Сынмин не соглашается, упирается, впивается пальцами только сильнее, царапает ногтями, а потом шлепает ладонями, заставляя Чанбина со свистом втягивать воздух. — Хочу, чтобы ты разделся, — отрывисто выплевывает Сынмин, — и лег на кровать. Чанбин позволяет уронить себя на кровать, приподнимает бедра, помогая стащить с себя последнюю одежду. Скулит, когда Сынмин наотрез отказывается снять свою, возвращая свои шорты и белье на место. Сынмин садится у него в ногах и жадно разглядывает его тело. — Я даже не буду врать тебе, Чанбин, — хрипит он, — ты самый милый, классный и потрясающий парень, которого я когда-либо знал, но я так чертовски люблю то, как ты выглядишь. Идеально. — Не знаю, радоваться мне сейчас или нет, — слабо фыркает Чанбин, а потом охает, когда Сынмин склоняется и лижет влажную дорожку по его ноге от икры до колена. Сынмин ложится пластом, облизывает губы, возбужденно дышит и ползет с поцелуями вверх, проходясь по внутренней стороне бедер, уделяя внимания каждому из них. Он вылизывает лобок, целует головку, прикусывает мягкую складку внизу живота, обводит кончиком языка пупок, оставляет влажные громкие поцелуи на прессе, и наконец, доходит до груди. — Я буквально одержим, — рычит Сынмин. — Я вижу, Сынмин-а. Не помню, чтобы я был против. — О, правда? — в голосе Сынмина необъяснимый горький сарказм, и Чанбин все еще не понимает, откуда он там взялся, но Сынмин влажно втягивает его сосок в рот, и все мысли покидают голову за секунду. Сынмин причмокивает, сосет и кусает. Отрывается от одной груди и сразу набрасывается на вторую. Ласкает пальцами, сжимает ладонями. Оставляет засосы и укусы, делает Чанбина грязным и мокрым. Чанбин задыхается от ощущений. Он не помнит, чтобы его грудь была такой чувствительной раньше, но Сынмин находит для него новые грани удовольствия, так что сейчас он сдается и повержено высоко протяжно стонет, не может молчать и не видит смысла скрываться. Он стонет для Сынмина, распадается под ним на части, умоляет, а тот даже его члена до сих пор толком не коснулся. — Сынмин-а, — мычит Чанбин, жмурясь, ерзая и пытаясь сдвинуть бедра. Член предательски прижимается к животу, и, если бы Чанбин только мог сжать его между ног, хоть как-то коснуться… ему кажется, что он кончил бы менее, чем за пару секунд. — Тебе нравится? — как заведенный повторяет Сынмин, втягивая и с громким чпоком выпуская его правый сосок изо рта. Чанбин скашивает глаза вниз и видит, какой он припухший, как покраснела и воспалилась вокруг кожа — Сынмин отчего-то сосредоточился только на нем, и теперь грудь Чанбина горит огнем, а член по ощущениям сейчас просто взорвется. — Мне чертовски нравится. Пожалуйста, коснись меня хоть как-нибудь. Мне надо всего немного… И Сынмин вдруг отстраняется от него, слезает и садится сбоку, заставляя Чанбина беспокойно приподняться на постели. — Что случилось? Я сделал что-то не так? — спрашивает он, тяжело дыша. Возбуждение кружит голову, и он совершенно не понимает, что Сынмин задумал. — Коснись себя, — кивает ему Сынмин, — давай, Бин, подрочи для меня. — Но… — Давай же. Чанбин сглатывает, смотрит на себя, обхватывает собственный член рукой, и как бы он не хотел сдержаться и потерпеть, ему хватает всего пары движений, чтобы крупно содрогнуться, кончая на себя, забрызгивая спермой и живот и грудь. Чанбин откидывается назад, бездумно глядя перед собой, а потом дрожит, когда Сынмин с маниакальным выражением лица, подползает к нему и медленно и аккуратно, слизывает каждую каплю, проглатывая их и довольно причмокивая. Он убирает беспорядок, а Чанбин все еще дергается, переживая остаточные спазмы оргазма и беспомощно смотрит, как Сынмин вылизывает его, вновь и вновь касается воспаленной кожи языком, снова обводит по кругу каждый сосок, а потом упирается лбом в солнечное сплетение. — Что с тобой, Сынмин-а? Расскажи мне, — тихо просит Чанбин. Он уже видел это однажды. Голод и горечь в глазах, судорожно сжатые на коже пальцы. Сынмин нежный, чувственный и заботливый. Но когда он о чем-то переживает или чего-то боится, из него будто демон наружу лезет, делая его вспыльчивым, жадным и грубым. — Ты ведь сдал экзамены, верно? Два месяца лета впереди, и ты собираешься домой, не так ли? — Да, я хотел бы съездить к родным. — И меня ты с собой не позовешь, я правильно понимаю? Чанбин подвисает, раздумывая над этим вопросом. А Сынмин вдруг поднимается и, криво ухмыльнувшись, скатывается с него и ложится рядом. Он все еще одет и Чанбин, к своему сожалению, не может разглядеть, возбужден он или нет. — Ты не жил в общежитии, съехал со своей квартиры. Вопрос со следующим годом еще не решен, и, насколько я знаю, тебе пока не согласовали перевод еще на один год в наш университет. Точнее, ты просто еще не подавал заявку. — Еще просто рано, и я… — И ты уезжаешь, оставляя меня здесь. И я не знаю, вернешься ли ты. — Сынмин, — пораженно выдыхает Чанбин. Он хватает Сынмина прежде, чем тому удается подняться, и прижимает к себе. Чужая одежда неприятно натирает воспаленную кожу, но Чанбин обнимает Сынмина только крепче и выцеловывает линию роста волос, тычется носом в шею и тихо мурчит успокаивающие слова, пока Сынмин лягается. — Я составлю заявку сегодня же, — тихо шепчет Чанбин, — кнопку «отправить» сам нажмешь, договорились? — Но ты же не собирался, да? — возмущается Сынмин, но его голос слабеет, а движения становятся медленнее и уже не такими агрессивными. — Я ленился. Откладывал на потом. Сначала экзамены, потом отмечание успешной сдачи экзаменов, тусовка сначала с моими друзьями, потом с твоими, потом мы все вместе на турбазу ездили, потом я работал бесплатной психологической помощью Чонину после двух дней, проведенных с Хенджином и Феликсом и их попытками его облапать. Я просто не нашел времени на эту заявку, но я сделаю все сегодня же, обещаю. — Феликс с Хенджином на лето улетают в Австралию, кстати — тоскливо тянет Сынмин, а Чанбин понимает, что дело тут вовсе не в зависти к чужим путешествиям. Особенно учитывая, что в Австралии в это время года будет зима. Он осторожно гладит Сынмина по волосам и разжимает объятия, а Сынмин тут же разворачивается и заглядывает ему в глаза. — Ты хотел бы тоже вместе куда-нибудь поехать? Хочешь поехать ко мне в гости? — осторожно спрашивает Чанбин. — Родственники Феликса живут в Австралии. Он за все время только на первом курсе домой летал, а потом все время здесь проводил, даже лето. Они не просто так летят. — Ты имеешь в виду… — Он хочет познакомить Хенджина с родителями. Они и так знакомы и знают, что они вместе, но это буквально знакомство с родителями. Официальное представление. Я вообще не удивлюсь, если они оттуда с кольцами вернутся. Сынмин поджимает губы, криво улыбается и не смотрит в глаза. — И… — Что-то еще? — Ты давно разговаривал с Чаном? Как у него дела? — Ну… нормально? Из-за экзаменов не было возможности часто видеться, а потом мы же все вместе отдыхали, и он был каким-то замученным, но после экзаменов мы все такими были. И он ничего такого мне не говорил. Он бы сказал мне, если бы что-то случилось, верно? А что-то… случилось? — Джисон летит вместе с Хенджином и Феликсом в Австралию, — тихо отвечает Сынмин, — на все лето. Понимаешь, что это значит? Чанбин замирает на секунду, а потом тяжело вздыхает, понимая, что сегодня вечером после составления заявки обязательно надо будет позвонить Чану и узнать, как он. — Что рана, нанесенная Чаном, оказалась слишком глубока? — Чанбин кивает сам себе и молча смотрит вниз. Он старался не вмешиваться, никогда не лез и не раздавал советы, надеясь, что эти двое сами разберутся и найдут свой путь. Ему жаль, что у них не вышло. — Джисон будет в порядке? — Рядом с Хенджином и Феликсом? — Сынмин фыркает, — естественно будет. Он будет обласкан вниманием и заботой Феликса, который считает, что Джисон — настоящая драгоценность, за которой нужен глаз да глаз. И, извини меня, но он давно бы был в порядке, если бы выкинул Чана из головы. — То же самое твои друзья, наверное, говорили и обо мне, ведь так? — грустно усмехается Чанбин. — Верно. Но у нас все иначе. Год молчания и хранения обиды — это слишком большой срок для любой любви. Особенно для тех маленьких ростков, которые возникли у Чана и Джисона. Все это время они не любили, а лишь купались в своих сожалениях об упущенной ночи. Может быть, у них и вышло бы что хорошее, реши они это недоразумение сразу, но Чан уперся рогом и не захотел слушать, а Джисон забился в нору и не захотел додавить, заставить Чана с собой поговорить. Ничего хорошего из такой истории не могло выйти. Но у нас все иначе. Ведь ты такой потрясающий, — Сынмин приближается и осторожно трется носом о нос Чанбина, — для меня много значили твои слова. Это настоящий поступок — признать, что нанесенная обида так огромна, что за такое стоило бы прекратить всякое общение. Ты дал мне время выдохнуть, успокоиться, почувствовать свою значимость, разглядеть не только свою собственную выматывающую душу влюбленность, но и твои ответные чувства. Ты позволил мне их увидеть, и тогда ответ на вопрос — «прощу ли я тебя?», — стал очевидным. Я не хотел, чтобы наша история закончилась. Я до сих пор этого не хочу. Чанбин не может сдержать улыбку, чувствуя прилив нежности к Сынмину. — Ты хочешь, чтобы я представил тебя родителям и сестре? Они не оценят, будет скандал, — мягко говорит Чанбин, а Сынмин прикрывает глаза спускается вниз и теперь трется о его грудь лицом, снова прикусывая сосок и грустно сопя. — Знаю, просто… так завидно стало, ты не представляешь. А ты еще с этой идиотской заявкой, и я решил, что ты свалить хочешь, а я же ведь еще и нервов тебе потрепал будь здоров в самом начале, и несмотря на все, что между нами было и все, что ты для меня сделал, вдруг ты решил, что оно тебе и даром не сдалось, и… — Эй, ну хватит, Сынмин-а, мне больно это слышать. Чанбин пытается оторвать его от себя и посмотреть в глаза, но Сынмин обвивается вокруг него, тыкается носом, и он такой сильный в своей отчаянной прилипчивости, и это так мило и забавно, но Чанбин понимает, что им все же нужно поговорить, прояснить ситуацию. — Сынмин, давай же, расскажи, чего ты боишься. — Просто для меня это становится слишком серьезным. Мы живем вместе, засыпаем вместе, просыпаемся вместе, готовим вместе завтрак, мы же ведь словно… Сынмин гудит и вздыхает, а потом взмахивает руками и отрывается наконец, поднимая голову к Чанбину и показывая свое отчаяние. — Я никогда не жил с парнем. Встречался — да, трахался — конечно же, но никогда не жил вместе. И это желание поехать с тобой, увидеть, как ты живешь… Я не прошу познакомить меня с родителями и представить как своего парня, но просто хотя бы… позволь увидеть. И я не хочу оставаться один этим летом. — Я куплю билеты. Будет непросто и скорее всего мы не сможем сказать им, кто мы друг другу, но если я представлю тебя просто универским приятелем, то… в этом не будет никакой проблемы. — Если что-то пойдет не так, я уеду в тот же день, — шепчет Сынмин, поднимаясь выше и глядя во все глаза, — клянусь, просто по-тихому свалю и буду писать тебе грустные сообщения до начала учебного года. И нюдсы скидывать. Но вдруг все будет хорошо, и мы сможем… — Все будет хорошо, — твердо говорит Чанбин, — но нюдсы скидывай в любом случае. Сынмин хихикает и его лицо расслабляется. А Чанбин, ухватившись за мысль о чужой обнаженке и почувствовав, что буря миновала, беспокойно ерзает и не может удержаться от комментария: — Нет, серьезно. Можешь прям сейчас начать, а то на тебе преступно много одежды. — Хочешь продолжения, Со Чанбин? — фыркает Сынмин. Чанбин все еще чувствует в его голосе подвох, поэтому привстает и тянет с Сынмина футболку. — Очень хочу, — выдыхает он, чмокая Сынмина в губы, но уклоняясь от более глубокого поцелуя и хитро улыбаясь, — а то вот поедем к моим родителям и там мы точно не потрахаемся. Так что, если ты тоже вдруг чего-то хочешь, то сейчас самое время. Сынмин таращится изумленно, а потом живо стаскивает с себя шорты и белье. — Ложись на живот, — выдыхает он тихо и так низко, что у Чанбина низ этого самого живота, на который он тут же ложится, сладко сводит. Сынмин шумит и чертыхается в поисках смазки, а Чанбин бездумно оглаживает себя по ягодицам, заведя руку назад, а потом ныряет и между ними и трет сухое отверстие и шипит от того, как покалывающими ощущениями расходятся по телу задетые нервные окончания. — Ты начал без меня, я смотрю, — фыркает Сынмин, — то-то ты уехать один хотел. Я тебе особо и не нужен. — Очень нужен, — стонет Чанбин, обводя ободок по кругу. Без смазки проникать в себя больно, поэтому он трет, гладит и царапает сжавшееся колечко, а второй рукой отводит одну ягодицу в сторону, чтобы Сынмину было лучше видно. — Ну не знаю, — пыхтит Сынмин, садясь на кровать и наклоняясь, чтобы разглядеть получше, — вернешься к своему бывшему, вспомните былое. — Какому еще бывшему? Да и в любом случае, они же все ждут, что я буду доминировать и трахать их не щадя, а я… — Чанбин задыхается, когда Сынмин наклоняется ниже и проводит языком рядом с его пальцем, — я твоя детка. И я просто хочу, чтобы меня… Влажный язык упруго толкается, преодолевает сопротивление мышц и входит самым кончиком. Чанбин рвано выдыхает и убирает пальцы, позволяя Сынмину зарыться лицом между своих ягодиц. Он чувствует давление, чувствует, как скользкий теплый язык скользит по складочкам, кружит вокруг входа, толкается внутрь, шевелится там, покидает его, и так раз за разом. — Сынмин, — Чанбин дрожит и зарывается головой в простыни, сжимает пальцы на ткани и бессильно подается назад, надеясь усилить проникновение. Сынмин хозяйничает языком в его заднице, и Чанбину даже думать об этом стыдно, поэтому он скулит и трясет головой, и умирает от дразнящих ощущений. А Сынмин разводит его ягодицы в стороны и проталкивает язык так глубоко, как только может. Чанбин извивается под ним, дрожит и чувствует такое яркое возбуждение, что оно почти приносит боль. Он хочет, чтобы Сынмин трахнул его. Быстро, сильно, грубо. Чтобы выбил из его головы все мысли и оставил лежать в прострации, едва осознавая себя. Сынмин редко бывает таким, но сегодня Чанбину хочется именно этого. — Сынмин-а, — просит он, и Сынмин останавливается, отрываясь от него, и настороженно замирает, будто тоже что-то чувствует в его отчаянном тоне, — я хочу, чтобы ты лег сверху, дал почувствовать себя, вошел, а потом трахнул так, чтобы я имя свое забыл и помнил только то, что я твоя детка. Серьезно, у меня сейчас мозги вскипят от ощущений и желаний, сделай уже с этим что-нибудь. Сынмин фыркает, целует его, облизывая и посасывая края, а потом все же поднимается, оставляя на заднице смачный шлепок. У Чанбина и так там все горит огнем, и каждое прикосновение к любой части его задницы сейчас ощущается так остро, что сдерживать стоны становится невозможно. Сынмин выдавливает на него смазку, и она сначала холодит, а потом Чанбин замирает, чувствуя, как мысль про «горит огнем» перестает быть фигуральной. — Какого… — Тише, тебе понравится. Ты же хотел свое имя забыть, верно? Сейчас я тебе помогу, — и тихо томно в самое ухо, — детка. Сынмин проникает в него пальцами, и Чанбин не может сдержать протяжного стона. Он чувствует жар между ног, ерзает и не может спокойно дышать, а Сынмин, проверив растяжку и убедившись, что он готов, добавляет обжигающей сначала холодом, а потом огнем смазки, и медленно плавно заполняет его собой. Это кажется невыносимым. Чанбин знает, наизусть выучил, как ощущается член Сынмина внутри, но сейчас его ощущения так искажены, что ему кажется, что он сильно больше. Сейчас Чанбин ощущает себя бабочкой, наколотой на иголку. А когда Сынмин начинает двигаться, Чанбин просто не может удержать в себе звуки. Он отчаянно громко стонет, выгибаясь, чувствуя, как Сынмин обнимает его поперек горла, как прижимает к себе и целует в висок. А еще двигается, быстро, размашисто, и Чанбин умирает от того, как это ощущается внутри. — Черт возьми, — хрипит он, а потом вскрикивает, когда Сынмин резко толкается и замирает глубоко внутри, а потом повторяет это движение раз за разом. Это слишком, этого много, это странно, и Чанбин мечется на кровати, не знает, что ему делать — то ли попытаться отползти от Сынмина подальше, то ли насадиться еще сильнее. — Тише, детка, ты же не хочешь, чтобы сюда все уважаемые люди сбежались? Наши соседи могут нажаловаться моему отцу, и тогда нам обоим будет несладко, — насмешливо мурчит ему на ухо Сынмин, а у Чанбина мозг коротит от его язвительности, от его ласковых касаний на груди и шее, от его резких вынимающих душу толчков. Чанбин думал, что хочет сильнее, но он даже и предположить не мог, что Сынмин сделает с ним такое. Он кончает слишком быстро, вопя и стеная, а потом едва дышит, когда чувствует, как Сынмин рывком выходит из него и изливается ему на поясницу, дроча себе со влажным стыдным звуком. Сынмин падает прямо на него, пачкаясь в своей сперме, и трется всем телом, тихо постанывая, явно давая понять, как ему было хорошо, как ему понравилось то, что между ними было. И Чанбин пытается выровнять дыхание, а потом дергает плечами, намекая Сынмину слезть, разворачивается и тянет его в свои объятия, чтобы поцеловать. Он касается чужих губ, расслабленно, лениво, вслушивается в собственные мысли, пытаясь понять, что он сейчас чувствует. Иногда людям требуются годы, чтобы понять, что между ними глубокие чувства и что их отношения — это нечто ценное. А у некоторых случается та самая любовь с первого взгляда, когда сразу становится понятно, что вот этот человек — тот самый. Чанбин думает о том, что он любит Сынмина. Искренне любит. Что их жизнь после того, как Сынмин всеми правдами и неправдами убедил его съехать со съемной квартиры и поселиться у него, — была похожа на сказку. Время, проведенное вместе с Сынмином, было удивительным. Наполненным светом, смехом, теплыми касаниями, нежностью, разговорами, страстью. Чанбин никогда не уставал от него, никогда не хотел побыть один. Ему нравилось спать в одной постели, подгребая Сынмина к себе и утыкаясь ему в плечо или шею. Ему нравилось вертеться на кухне, когда Сынмин пытался что-то приготовить, нравилось тихонечко сидеть в отдельном кресле, когда к Сынмину приходили в гости его друзья. Они горланили, играли в приставку или пили, а Чанбин решал сложные задачи и мельком следил за тем, как расцветает Сынмин рядом с дорогими ему людьми. Чанбину нравилось смотреть на Сынмина со стороны. Нравился его характер, его шутки, его вертлявость, надоедливость и прилипчивость. Нравилась его страсть и жажда, нравилось, как он голодно смотрел, как срывал с себя одежду при малейшем намеке, как искренне и откровенно он его хотел. Сынмин просто нравился Чанбину. И у того, что Чанбин никогда не задумывался о будущем, не было причиной то, что он относился к Сынмину несерьезно, вовсе нет. Но сейчас, когда Сынмин распереживался, что все, что есть между ними, может закончиться, Чанбин тоже почувствовал страх. Он не хотел, чтобы их сказка закончилась. Ему было мало Сынмина, он еще не надышался им, он слишком мало его целовал и слишком мало выстанывал его имя. Сколько бы раз это не происходило, сколько бы раз они не оказывались в одной постели, Чанбину все равно было мало. И Сынмин позавидовал друзьям, накрутил себя, а теперь Чанбина трясет от осознания, что чертова заявка действительно не подана, и что вдруг какой-то другой заучка захочет перевестись в этот университет и займет его, Чанбина, место. А после этого, когда они останутся в разных городах, кто-то займет и его место рядом с Сынмином. Чанбин подскакивает на месте, отрываясь от удивленного разморенного Сынмина и шустро встает с постели. — Эй, ты чего? — пораженно таращится на него Сынмин, — а ну вернись, я не нацеловался. — Заявка, Сынмин-а. Сейчас заполню и мы ее отправим, чтобы никто вместо меня перед тобой задницей не крутил. — Чего? — Сынмин тоже садится и смотрит на него хмуро, — какой еще задницей? Кто передо мной чем будет крутить? — Новенький задрот с любовью к математике. Которого пришлют в ваш универ вместо меня. Давай не тормози, Сынмин, лучше помоги мне. — Но ведь… Сынмин встает с постели и подходит к столу, когда Чанбин уже отчаянно клацает клавишами ноутбука и щелкает мышкой, открывая нужный раздел сайта и скачивая форму. — Ты серьезно будешь делать это прямо сейчас? — Ага. — Я настолько тебя напугал? — Я в ужасе. Я буквально только сейчас задумался, а что, если не согласуют, а что, если найдется кто-то умнее, а что, если не будет финансирования? Чанбин сгребает со стола очки, цепляет их на нос и пыхтит, быстро заполняя нужные графы. — Жаль, что мы не можем зарегистрировать брак, — вдруг мечтательно тянет Сынмин, облокачиваясь на его плечи и дуя прямо в ухо, — вдруг бы тебе удалось постоянный перевод оформить? — Какой еще брак, — хмуро отвечает Чанбин, не следя за чужим разглагольствованием, а потом подскакивает на месте, — какой еще брак, Сынмин-а?! — Ой, ну чего ты орешь, — Сынмин ржет и на всякий случай отскакивает в сторону, — вот пельмени с кольцами поди приедут, Чонин себе барышню кажется нашел, вон из телефона не вылезает, смс кому-то постоянно строчит, и вдруг к концу лета они перейдут на новый уровень - поцелуются? Как будто наши отношения на общем фоне самые ветреные. Я хочу серьезности и стабильности. — Начинаю жалеть, что пообещал взять тебя с собой. — Да неужели? — Ага. Чанбин щелкает мышкой, отправляя заявку, и поворачивается к Сынмину, хватая его за руку и притягивая к себе, чтобы поцеловать его пальцы. Сынмин смотрит на него с улыбкой, а Чанбин чувствует себя на пороге чего-то серьезного. — Сынмин, — начинает он, глубоко вздохнув, — я, пожалуй, все же хочу сказать своим родителям. — Ты серьезно? — Сынмин плюхается ему на бедра и обвивает шею руками, заглядывая в глаза, — ты серьезно? — Им ведь когда-нибудь придется узнать, верно? Это отличная возможность. Они познакомятся с тобой, очаруются, а потом я им скажу. Думаю, это будет правильно. Моя семья всегда меня поддерживала, любой мой выбор, любые мои стремления. И я просто хочу быть честным и открытым хотя бы с ними. — Это важный шаг, — тянет Сынмин, очаровательно закусывая нижнюю губу и надуваясь, — уверен, что действительно этого хочешь? Если бы я не начал ныть, ты бы вообще один поехал. — И хорошо, что ты поднял эту тему, — Чанбин мягко гладит его по голове и улыбается, — я в своих циферках и задачах мог сколько угодно витать и не видеть очевидного. Ты хочешь познакомиться с моей семьей, потому что ты относишься к этим отношениям со всей серьезностью. Раньше у меня такого не было. Но я рад, что сейчас у меня есть ты. Сынмин вздыхает и его взгляд кажется виноватым. — Эй, ну чего ты? — Я просто приревновал тебя. Подумал, а кто мы друг другу? Ты уезжаешь на два месяца. Лето, свобода, много алкоголя, вечеринок, парней, девушек. Может быть, пара звонков за пару месяцев, чтобы кратко сказать, что все в порядке. Я не знал бы, где ты и с кем, и я все понимаю, ты имеешь право отдыхать как и с кем хочешь, но я… Мне стало дурно. И в какой-то момент мне показалось, Чанбин, что ты просто не вернешься. — И как тебя такого мнительного в сборную взяли? — весело фыркает Чанбин, сгребая Сынмина в охапку и начиная сдавливать в руках так, что тот протестующе верещит и начинает брыкаться, — хочешь, я куплю тебе ошейничек? Посажу на поводок? — Совсем страх потерял?! Да я тебя сейчас… — Что ты меня? — низко мурчит Чанбин, чувствуя, как Сынмин крупно вздрагивает в его руках, — на ошейнике обязательно сделаем надпись. Из страз. Что-то типа «Щеночек Со Чанбина». — Мне… мне не нравится, — заплетаясь, выдыхает Сынмин, а Чанбин кладет одну руку ему на заднюю поверхность шеи, заставляя смотреть в глаза, а второй ползет по пояснице, прощупывает позвонки, ныряет в ложбинку между ягодиц. Сынмин стонет и закатывает глаза, а Чанбин изучающе поглаживает его между ног, внимательно следя за реакцией. Сынмин дергается, вздыхает, пытается помотать головой. А потом потерянно скулит, когда Чанбин трет его, давит на мышцы, разминает ягодицы. — Ну так что насчет Щеночка? Мне кажется, тебе пойдет, — Чанбин обнимает Сынмина за талию и усмехается, заглядывая в полные желания, затянутые поволокой глаза. — Ммм, я подумаю, — Сынмин трется о него носом и ерзает, и он возбужден, а Чанбин думает, что совершенно не собирается ему помогать в этом. Пусть щеночек для него немного поскулит. Чанбин хихикает своей мысли, а Сынмин тяжело мечтательно вздыхает. — Я согласен надеть этот поводок, но при одном условии. — Каком? — Мы пойдем в таком прикиде на выпускной к Чану. Он же в следующем году выпускается? Наверняка позовет тебя. И вот мы придем, ты в розовой пачке с выложенной из страз фразой «детка Ким Сынмина» на груди, а я в ошейнике и на поводке. — У меня после этого станет на одного друга меньше, — ржет Чанбин, очень ярко себе это представляя. Они будут самой обсуждаемой парочкой вечера. Стопроцентно. — Не мои проблемы. Джисон взял с нас слово не лезть, и я не лезу, но раз они расстались, что мне мешает подарок на окончание университета его бывшему парню сделать? Сынмин злодейски хихикает и флер его покорности окончательно рассеивается. — Ты такой злой. Да и это будет только через год, — с улыбкой говорит Чанбин, все же опуская руку между их телами и обхватывая Сынмина ладонью, — а за твою беспочвенную ревность наказать тебя хочется прямо сейчас. — Воспитательная порка? — с восторгом подскакивает на месте Сынмин и стонет, когда Чанбин его сжимает покрепче. — Тихо, а то правда выпорю. Ты реально иногда напрашиваешься. — Так я же специально, — картинно ноет Сынмин, умудряясь облизывать ему ухо и ловко толкаться в кулак, — а ты такой тугодум, Бини-хен. Как ты вообще со своими задачами справляешься, м? Я целый год перед тобой жопой кручу, а ты только сегодня догадался, что я ремня выпрашиваю. — Ну все, — рычит Чанбин, подхватывает Сынмина, встает вместе с ним, проходит несколько шагов и роняет его на кровать. Сынмин хохочет и тянет к нему руки, улыбается и склоняет голову набок, строя умильные щенячьи моськи. В сердце Чанбина теплеет. Они вместе не так много, но Чанбин все еще в таком восторге. Ему все еще столько надо узнать о Сынмине, столько рассказать о себе. Но сейчас ему так легко повалиться на Сынмина, дуть в его живот и кусать за бока, наслаждаясь несдержанными воплями. Соседи их точно убьют. Или нажалуются отцу Сынмина. Чанбин с дрожью в руках и легкой тахикардией думает, что такими темпами с семьей Сынмина он познакомится раньше, чем Сынмин с его. И понимает вдруг, что не испытывает страха. Только радость предвкушения.

***