Часть 4

Мы все собрались в номере у Холмса. Под всеми, я подразумеваю себя с Мэри, моей супругой, Пуаро, сэра Чарльза Бингли с прекрасным Джованни дель Гварди, тут я имел возможность убедиться в том, что это вовсе не преувеличение. Был так же Гратри. А вот Майкл Каммингс, приложивший столь много усилий, чтобы привлечь к этому делу Холмса отсутствовал, зато в Брюссель прибыл Майкроф и сейчас, мирно устроившись в кресле, куря сигару и потягивая бренди, наслаждался триумфом своего брата. - Вы знаете кто убийца? – взволнованно спросил Бингли и, кажется, нервно покосился на Джованни. - Да, - хладнокровно заметил Холмс. - Кто же это? – искренне заинтересовался Гратри. - Всему свое время, - мягко заметил Пуаро. Он позволил старшему товарищу солировать на этом вечере. - Начну с того, что нам с мистером Пуаро с первого же взгляда стало понятно, что версия, которую пересказывали все, была неверной. - Невидимки и пена в ванной? - заметил я немного удивленно, так как кое-что Холмс успел мне поведать. - Конечно. Видите ли, друг мой, когда вас берут силой у вас просто нет возможности преспокойно распустить прическу и положить заколки и невидимки в милую малахитовую вазочку, которую для этого могли использовать уже несколько раз. Но, если у миссис Каммингс было время распустить волосы, то её версия об изнасиловании выглядит неубедительно. - Но она могла его убить! – неожиданно заметил Бингли. - Нет, - мягко добавил Пуаро. – Будь это так, она придумала бы куда как более изящную комбинацию. - Миссис Каммингс была не столь проста, - продолжил Холмс. – Я это понял в нашу первую встречу. Она была умна и обладала волевым характером. Это не то чтобы плохо, просто… она пыталась предстать пред нами милым и ранимым созданием. Это у нее получалось не очень убедительно. - Но… - начал было я, но меня не заметили. - Вероятно дело было так: после приятного свидания в постели, а изнасилование вряд ли обставляют столь привлекательно, граф Сен-Омер прошел в кабинет и закурил, а миссис Каммингс отправилась принимать ванну. Она вряд ли что-то слышала, скорее, понежившись, встала и прошла в кабинет, увидев ужасную картину. - Но она не потеряла самообладание, - заметил Пуаро с легкой улыбкой. - Если она и растерялась, то быстро взяла себя в руки. Она сообразила, что слуги о ней могли не просто знать, он могли ее видеть и тогда ее репутации будет нанесен тяжелейший удар. А потому, предпочла инсценировать насилие и стать его неоспоримой жертвой, нежели похотливой и неверной женой, возможной убийцей любовника. Только такая конструкция позволяла ей, даже при самом неблагоприятном исходе следствия, надеяться на оправдание как жертве мужского вероломства. - А при чем тут пена в ванной? – удивился Гратри. - Видите ли… она действовала в спешке. Она не только забыла о невидимках, но и пене на ванной, которую не смыла. А это явно указывало на то, что она там преспокойненько отдыхала, а не была жертвой насилия. Для меня было очевидным, что миссис Каммингс могла быть мошенницей, но не убийцей. Но тогда возник вопрос… - Кто же убийца?! – продолжил Бингли. - Скорее, за что его убили. Дом графа Сен-Омера не проходной двор, туда не так просто попасть, а значит, у убийцы были веские мотивы. Обычные причины – страсть и корысть. Граф был очень богат, но… его богатство можно быть только унаследовано. Тогда для меня стало очевидным, что все дело в чем-то ценном, в произведении искусств. Но мистер Гратри меня разочаровал – все картины и скульптуры были тщательнейшим образом описаны и пронумерованы. Исчезновение любого из них не могло пройти незамеченным, а потому возбудить у полиции дополнительный интерес. И потом. Мистер Гратри утверждал, что ничего из ценного не пропало, а значит, убийца, кем бы он ни был, с собой ничего не выносил, а оставил это до лучших времен. - И тогда мы стали искать побочных детей, - заметил Пуаро, с легким укором. - Это было нужно именно потому, что данная версия была бы самой очевидной и… появись кто-то из вероятных наследников, он мог бы стать идеальным подозреваемым, или, оказаться не менее идеальным преступником. - Но, вы никого не нашли, - заметил Бингли. - Скорее, удостоверились, что возможные побочные дети графа не могли его убить, либо, вряд ли могли как-то выиграть от его смерти. Зато версия о корысти становилась самой что ни на есть реалистичной. - И вы стали подозревать?.. – подхватил Гратри. - Вас и мадам Каммингс, - мило закончил Пуаро. - Видите ли… случайный человек, генеалог, мэтр де Мэгд, навел меня на мысль о том, что возможно у этой истории есть длинный шлейф. И, в общем-то, он оказался прав. Мы предположили, что наша миссис Каммингс являлась не кем-нибудь, а потомком бригадного генерала Латрена, который волей революционного правительства оказался собственником замка Во-ле-Ню. Он явно не был щепетильным человеком и, подобно многим своим соотечественникам, грабил тех, кого «освобождал». Полагаю, именно в этот период коллекция Сен-Омеров увеличилась, пусть и не грандиозно, но несколькими шедеврами точно, однако… Едва французская армия была вынуждена покинуть Бельгию, как Сен-Омер вернулся и выставил вдову с дочерью из своего дома. Ну, а то, что когда-то туда привез генерал Латрен, Сен-Омер, возможно, счел компенсацией за годы изгнания. - Латрены сопротивлялись, - заметил Пуаро. – В брюссельском судебном архиве мы нашли два дела о возврате имущества. Одно вела вдова, но ей не повезло. Карл X не был расположен к бывшим революционным деятелям, особенно, республиканского периода. Вторично, но уже при Луи Филиппе, в суд подала ее дочь. Вряд ли стоит удивляться, что оба раза Сен-Омеры выходили победителями. Но тут куда как важнее, что у дочери Латрена не было детей. Она проведет практически всю жизнь в маленьком городке Мармелоне, вынужденная зарабатывать себе на жизнь в частном пансионе для девочек. По занятному стечению обстоятельств, там же работала учительницей Жозефина Арно, будущая миссис Каммингс, - и Пуаро продемонстрировал фотографию, привезенную мною из Франции, на которой все легко опознали ту, с которой все это и началось. Пуаро же продолжил. – Она вряд ли была знакома со старушкой, но… мадмуазель Латрен там до сих пор помнят хорошо, как помнят и ее истории. Это все выяснил друг и коллега мсье Холмса – доктор Ватсон. Мне было приятно слышать похвалу и потому я слегка поклонился, а Мэри так просто просияла. - Так значит, она не виновна? – уточнил Бингли. - О, нет, - Пуаро улыбнулся. – Мадам Каммингс банальная мошенница, охотница за драгоценностями. Видите ли, мсье посол. Она не могла знать, что, еще уезжая в Африку, граф положил все семейные драгоценности в банк Брюсселя. А вернувшись, не забрал их. Она старательно искала тайники и, скорее всего, обнаруживала их, благо они были не так чтобы очень хорошо спрятаны. Но драгоценностей там не было. И, выпорхнув из заточения, тут же предпочла исчезнуть, растворившись в ночи. - Бедняга Каммингс, - задумчиво произнес Майкрофт. - Полагаю, ему нужно организовать место в Индии, - заметил сэр Чарльз. – Сведения из Европы туда доходят медленно, и он сможет начать новую жизнь в дали от места своего неожиданного позора. - Тогда кто же убийца? – удивился Гратри. - Вы, - спокойно ответил Холмс. - Хм! – Гратри был спокоен. – Однако! - Коллекция картин Сен-Омеров не давала мне покоя. Из завещания я зал, что вы должны были получить молельню. Вы, надо отдать должное, совершенно убедительно ответили на самый главный вопрос – зачем вам она, громоздкая и не очень ценная. Я листал данный вами каталог, прикидывая, что могло бы быть похищено. Это вряд ли могло бы быть полотно огромных размеров. Мало того, оно должно было быть надежно спрятано. Но где? И тут меня посетило озарение – в молельне. Еще когда я мельком ее осмотрел, мне подумалось, что не только боковые, но центральная часть должны открываться. А если так, то в центре могло быть спрятано ценное произведение искусств. Именно тогда я и стал подозревать Джованни дель Гварди. - Холмс?! – голос Бингли дрогнул. Но мой друг продолжал словно не замечая. - Мне сразу показалось странным, что молодой человек влепил пощечину Сен-Омеру. Тот мог и в самом деле быть виновным, но… Джованни никак не выглядел борцом за права угнетенных. Он мог бы сойти за богатого и праздного молодого человека, привыкшего эпатировать публику, но… вот незадача. Он совсем не был богат, он практически не эпатировал публику, а его поступок мог самым плачевным образом сказаться не только на его службе – его могли просто уволить из банка, где он, пусть и не любя дело, но служил и получал неплохое жалование. Его могли просто выдворить из страны и тогда любые его действия, планы, могли просто не состояться. И помог ему не кто-то из местных друзей, а сэр Чарльз Бингли, совершенно случайно увидевший и пожалевший этого парня. - Я не убивал, - чуть краснея, процедил Джованни. - Как и я, - весело заметил Гратри. – Но, это нам не поможет, - и он весело хохотнул. Холмс никак не отреагировал на упрек, а Пуаро так и вперил в него острый взгляд. - Все дело в том, что наш достославный бригадный генерал Латрен большей частью воевал в Италии, - продолжил Холмс. – Именно там французская армия более всего поживилась произведениями искусств. А потому, можно предположить, что семейство дель Гварди стало жертвой галльской жадности. Я не знаю, много ли вывез из Италии Латрен, но то, что он уволок молельню, это совершенно точно. Наш Джованни знал о семейных преданиях. Именно он, а не потомки Латренов, решил заполучить скрытое сокровище, о котором явно говорили в его семье и о котором напомнила старушка из Франции, все не терявшая надежды вернуть свое имущество и искавшая новых союзников. - Но как?! – вырвалось у меня. - Полагаю, бедность может толкать людей на разные безрассудства… - Я не убивал! – с нажимом произнес Джованни. - Думаю, Джованни, как и многие, подозревал, что граф предпочитает мужчин и пытался попадать тому на глаза, но все время терпел неудачи. Тот словно не видел красавчика. И тогда он решился на отчаянный шаг – оплеуха. Уж теперь-то Сен-Омер его должен был заметить. И тот заметил, но… только как надоедливого мальчишку. По счастью, графу менее всего ныне нужен был публичный скандал и потому, воспользовавшись миротворчеством сэра Чарльза, он предпочел разрешить конфликт. - Я не убивал! – мне показалось, что глаза Джованни вот-вот наполнятся слезами. - И мы это знаем, - примирительно заметил Пуаро. - Все дело в том, что вы не могли знать, как можно проникнуть в дом графа, а еще… вы не знали, что у графа имеются интимные свидания с миссис Каммингс и когда они происходят. Попасть в дом можно было только через маленькую дверку в передней части дома. Именно в то время, когда к Сен-Омеру приходили дамы, слуги старались не проходить в этой части дома. Потому убийца мог быть совершенно уверен, что его не заметят. И потом, только убийца знал, что от двери шел звонок и всякое ее открывание становилось известным. Любой слуга мог пойти и посмотреть, кто пришел. Убийца знал это, а потому был явно постоянно вхож в дом. И вот, когда я понял, как и с какими трудностями можно попасть в дом Сен-Омеров и где находится сокровище, мне стало понятно, что убийца это вы, - и Холмс посмотрел на Филиппа Гратри. - Простите, Холмс, - я взял слово. – Но зачем ему убивать? Граф и так завещал ему эту молельню. - Вот именно! – Холмс даже просиял. – Графу Сен-Омеру было едва ли за пятьдесят, ничем серьезным он не страдал. Он мог прожить еще хоть тридцать лет и все это время молельня стояла бы у него в гардеробной. И все это время сокровище было бы недосягаемо. - Помножьте это на возможность, не такую уж и редкую, что граф изменил бы завещание, - заметил Пуаро. – Мсье Гратри не мог, да и не хотел ждать тридцать лет. И потом. В жизни бывает всякое и… сокровище могли обнаружить раньше. Конечно, сама молельня стоит хороших денег, но сокровище что оно скрывает, куда как важнее и ценнее. - Простите, мистер Холмс, - неожиданно произнесла моя жена. – Но, вам не кажется. Что отравление было бы куда как более удобным способом, ведь о нем могли и не заподозрить? - Согласен. Вот только вы забываете, что для это надо иметь доступ к еде или питью. Нужно быть уверенным, что яд достигнет нужного объекта, а убийца, что очевидно, хоть и был вхож в дом, но, как говориться, к столу не допускался. Потому, пришлось совершить такое откровенное убийство. - Браво! – заметил Гратри. В его лице не было и тени смущения. Он был спокоен, даже хладнокровен. – Из этого получился бы прекрасный детектив. Вот только у вас на меня нет ни одной улики. - От чего же? – удивился Холмс. - Да? - Гратри делано удивился, но я видел, как он весь напрягся. - Сокровище, вы о нем совершенно забыли. Оно все еще в молельне. И если ее открыть, то… - Ничего! - весело заметил Гратри. – Я не могу отвечать за то, что в ней кто-то что-то когда-то припрятал. И потом. Я ее получил по доброй воле покойного графа. Я ее не украл. - Тогда давайте, проверим? – предложил Пуаро. - Я только «за», - Гратри был уверен. – Но… мсье, вы доказали, что можете обвинять на пустом месте, а потому прошу вас предъявить судебный ордер, а мне пригласить адвоката, так, на всякий случай. - Вы очень меркантильны, - заметил Холмс. - У каждого свои недостатки. Я свои особо не скрываю. И, покуда, как я понимаю, ордера у вас нет, то… я, пожалуй, откланяюсь, пока вы не обвинили меня еще в чем-то. - Не боитесь, что вас обвинят в краже? – холодно заметил Холмс. - Краже чего? – высокомерно спросил Гратри. Немного постояв и не получив ответа, он взял пальто и вышел из номера. - И вы его просто отпустите? – удивился я. - Увы, мой друг. Увы. Как бы мы с Пуаро не старались, но… в тот злосчастный день его никто не видел. - А Главный комиссар, после конфузов с мадам Каммингс, наотрез отказался просить ордер на обыск молельни. Я клялся, что мы там найдем… но все бесполезно. Даже если в молельне и будет картина, она лишь навлечет подозрение на Гратри, но никак не докажет его вину. Он хитрый и злой человек. - Но судьба его накажет, - хладнокровно добавил Холмс… Распрощавшись с мисс Ванлувье, вернувшись в номер, Холмс плотно поужинал, но ложиться спать совершенно не собирался. Наоборот. Он готовился к особой вылазке в городе. Она, как казалось, не грозила ему ничем особенным, но могла закончиться публичным скандалом. Одев черное полупальто и простецкую кепку, около полуночи, когда практически все постояльцы гостиницы спали, даже местный ресторан опустел, он выскользнул из номера и по черной лестнице спустился в цоколь, а оттуда, не замеченным, благо в этой части были склады с бельем и прочими вещами, редко востребованными среди ночи, он выскользнул на улицу. Погода была уже совсем теплая, по крайней мере, просто так одевать перчатки не требовалось. Он шел по полупустым улочкам не очень хорошо знакомого города. Маршрут он запомнил по карте, и, хоть она лежала в кармане, старался опираться только на свою память. Дом графа Сен-Омера утопал во мраке. Ни одно окно его не было освещено. Холмс знал, что в день, который наступал, будут хоронить графа. Церемония пройдет в одной из церквей города, и, судя по отсутствию света, поминальный прием был назначен где-то в другом месте. Улочка в это позднее время была совсем пуста, мрак скрывал темную фигуру сыщика. Пройдясь мимо дома по противоположно стороне, Холмс все осмотрел. Потом он перешел улицу и самой что ни на есть спокойной походкой двинулся в обратную сторону. Проходя мимо маленькой дверки, он быстро спустился на две ступеньки и прижался к стене. В его руки тут же оказались отмычки, и он стал проворно ими орудовать, чтобы распахнуть дверь. Опыт и везение – вот два важных фактора во всяком деле. Холмсу потребовалось меньше минуты, чтобы отпереть дверку и осторожно прошмыгнуть внутрь. В доме стоял полумрак и тишина. Притворив дверь, Холмс запер ее, он прошел к лесенке и быстро, но ступая как можно тише, стал подниматься на верх. Вот, дверка, вероятнее всего, первого этажа, ступеньки, ступеньки, ступеньки, а вот и дверка второго этажа. Холмс сожалел, что они с Пуаро не осмотрели эти комнаты. Возможно, он ошибся и ответ на загадку находится именно там, но… он поднимался дальше, пока не оказался возле знакомой двери. Спальня была столь же темной, как и все прочие комнаты. Поразительно, но тут окна были зашторенным. Холмс даже испугался, что здесь кто-то спит, а потому замер, прислушиваясь. Но ни единого движения или вздоха он не услышал. Тогда, на цыпочках, он прошел в соседнюю комнату, молельню. Хоть шторы тут везде были задернуты, но двери практически отворены настежь, что говорило, о том, что никого в этих комнатах нет. Холмс достал небольшой потайной фонарь и зажег его. Свет был тусклым и лился на совершенно небольшую поверхность. Сыщик заметил, что невидимок в малахитовой мисочке более не было. Но он пришел сюда не за этим. Все его внимание было приковано к молельне. В принципе, ее устройство ему было понятно. И он начал с очевидных вещей, открыл боковые отделения, рассматривая Спасителя и Деву Марию. Надо было постараться понять, как тут все устроено. Впрочем, как ни вглядывался он, как ни старался тихонько простучать деревянные стенки, ничего у него не получалось. Тогда он стал ощупывать древо познания. Интуиция подсказывала сыщику, что это пространство не может быть цельным, но вот как его раскрыть? Не ломать же в самом деле, тем более вещь старинная, денег стоит немалых. Ломай он ее, слуги точно сбегутся, даже такие немногочисленные, как тут. Он нажимал на плоды древа, благо их было немного, по отдельности, даже вместе, но ничего не происходило. Становилось понятно, что это тупик. И потом, даже если он сейчас сможет открыть, в том смысле, что поймет, где половины расходятся, это вряд ли поможет, так как роскошное резное распятье красного дерева позволило бы открыть створки лишь на пару дюймов, а этого слишком мало. Взяв лупу, Холмс стал исследовать крест, а вернее его основание и заметил небольшую втулку. Она не была намертво вставлена, а потому сыщик стал ее шевелить, даже попытался покрутить, а потом даже вытащить, чуть раскачивать. И тут что-то щелкнуло. Холмс замер, так как щелчок показался оглушительным. Но все было тихо, а молельня не обещала развалиться на кусочки. И тут Холмс взялся за основание креста и попытался его вытащить. Тот задвигался, но не поддался. Тогда мой друг потянул одной ругой за крест, а второй начал шевелить втулку, опять раздался щелчок и крест вышел целиком. Аккуратно отложив его, сыщик приник в центральной панели. Теперь он точно был уверен, что она открывается. Однако, тут опять была загвоздка. Он никак не мог понять, как открыть. Глядя с боку и подсвечивая себе фонарем, Холмс, кажется, увидел щель, очень плотную. Но как? Логика говорила, что молельня должна была распахиваться просто. Механизм должен был быть под рукой, ведь это что-то тайное, а значит тайник нужно было бы как легко открыть, так и закрыть. Встав на колени, как истинный католик, на мягкое основание подножия, Холмс стал ощупывать створки. Особо высоко достать было невозможно, разве что ноги прародителей, открывших для людей мир греха. Стыдно говорить, но Холмс даже пытался нажать на интимные места фигурок, но… ничего не происходило. Он уже был готов признать поражение, как в нижней части панели, нащупал небольшую выпуклость. Надавив на нее, Холмс замер, так как раздался щелчок и часть панели чуть отошла. Затаив дыхание, Холмс раскрыл дверцы и обомлел от красоты. Прародители греха явно скрывали грех одного из обладателей этой молельни. Но… кто мог быть в курсе? Впрочем, любоваться тут долго было нельзя. Все что нужно Холмс выяснил, теперь нужно было уходить. Именно в этот момент он услышал едва уловимый скрип половиц. Холмс замер и быстро погасил фонарь. Он даже старался дышать через раз. Легкий скрип паркета усиливался, кто-то приближался. Холмс замер, взяв тяжелый крест, решив использовать его как орудие. Неожиданно в комнату вошла темная фигура. Раздался чиркающий звук зажигания спички и маленький оранжевый шарик света как мог, озарил молельню. - Мой бог! – вырвалось у фигуры в черном. - Пуаро?! – Холмс был удивлен. - Ну, не одному вам приходят гениальные идеи, - с сарказмом заметил бельгиец. - Значит, вы не верите в детей, которые мстят отцу? – спросил Холмс. - Как и вы. Будь их хоть сотня, никто из них не мог бы получить даже самую незначительную выгоду от убийства. - И все же… - Холмс задумался. – Мы теперь знаем кто и зачем совершил это преступление. Но как он ушел? - Так же, как и пришел, через дверку в цоколе, а может, парадную дверь, у него могли быть ключи. - Не думаю. Это был бы особый риск. Чем чаще мелькаешь, тем выше риск. Пуаро и Холмс, закрыв молельню и собрав свой инструмент, направились к потайной лесенке. Но Холмс не стал спускаться, наоборот, решил подниматься. - Куда вы? – удивился Пуаро. - Хочу выяснить, куда ведет эта лестница. - Но мы же уже… - начал было Пуаро, однако Холмс устремился вверх. Подеявшись на полтора этажа, они оказались на мансарде. Холмс светил себе потайным фонарем. Тут было полно пыли, которая толстым слоем лежала на огромных серовато-белесых возвышениях – весь ненужный хлам затягивали белой тканью. - Смотрите! – резко проговорил Пуаро. И в самом деле, хоть на полу и трудно было рассмотреть хоть какие-то следы, но запыленная поверхность какого-то шкафчика в свете фонаря так и блестела лакированной поверхностью. – Проходя, он задел шкафчик и случайно стер пыль. - Значит мы идем в правильном направлении, - заметил Холмс. Они немного поозирались и тут, практически одновременно, заметили, что окно мансардного этажа чуть приоткрыто. - Он смог его открыть, но не смог снаружи плотно прикрыть, - констатировал Холмс. – А это совсем занятно! Край белой рамы был заляпан чем-то красным. - Кровь, - уверенно сказал Холмс. – Или это кровь графа, или убийца неосторожно порезался сам. - В любом случае, это улика. Теперь мадам Каммингс может быть сочтена невиновной с полным основанием. - Да, это улика в ее пользу. По лицу Пуаро скользнула улыбка. Казалось, он очень рад, что его выводы оказались верны и начальство не совершило невероятную ошибку, отпустив мадам Каммингс. Начальство не любит признавать свою вину, ему проще во всем обвинить молодого и неопытного инспектора полиции. Плоская крыша здания освещалась половинкой луны и тусклым желтоватым отблеском фонарей, которые на такую высоту светить не могли, но отсвет все ж таки доходил. Холмс потушил потайной фонарь, боясь, что их могут заметить, хотя, в обществе Пуаро конфликт со стражами порядка мог бы быть исчерпан очень быстро. - Что это? – неожиданно спросил бельгиец, указав на что-то черное, что виднелось на жестяной крыше соседнего дома. Холмс перемахнул через очень невысокую решеточку, разделявшую крыши соседних домов. Соседняя крыша еще не была выкрашена, оттого на сверкающем фоне темный предмет был так хорошо виден. - Это перчатка, - заметил Холмс, подойдя к Пуаро. Все-таки пришлось зажечь потайной фонарь и все ради того, чтобы посветить внутрь. Увы, но там ничего особенного не было. Тонкая матерчатая подкладка серого цвета, и никакой крови. - Она определенно в крови, которая высохла, - указал Пуаро. – Я ее отдам нашим экспертам. - А вот пореза на убийце нет, - меланхолично заметил Холмс. – Он явно прошел в ту дверку, - и он указал на маленькую башенку с дверкой, примостившейся меж каминных труб. – Днем в доме много рабочих и убийца легко прошел между ними не очень-то привлекая к себе внимание. Тут явно толкается много народу. Ну а перчатка, думаю, он заметил, что ее испачкал и решил от нее избавиться. - Это еще более оправдывает мадам Каммингс, но не отвечает на вопрос – кто убийца. - Не совсем, друг мой. Мы знаем его имя, и это, скорее всего, совершенно точный ответ. Вот только доказать это в суде мы не сможем. - Жаль, - заметила Мэри. – Мы так и не узнаем, что же за сокровище там находится. - Отчего же, - спросил Холмс и все, даже Пуаро устремили на него вопросительный взор. – Мне сильно помог мэтр де Мэгд. Еще в наш первый визит в его дом, я обратил внимание, что книги там в основном по генеалогии, и не ошибся. Буду честен. В тот момент я подозревал Джованни, а потому попросил кое-что выяснить. У меня имелись несколько ключевых слов – дель Гварди и кардинал Плавций, а вернее его герб на молельне – именно из его дворца в Риме генерал Латрен и вывез молельню. Выяснилось, что Плавции, один из старинных итальянских родов, по сию пору знатных и богатых, тесно связанных со Святым Престолом. Мэтр де Мэгд порылся в своих фолиантах и выяснил, что в конце пятнадцатого века вышел небольшой скандал. Князь Витторио Плавций влюбился в красавицу Бьянку дель Гварди, дочь окрестного землевладельца и соседа. Думаю, эта история напоминала историю Ромео и Джульетты. Только тамошнему Ромео уже было хорошо за сорок, а Джульетте не было и восемнадцати. Великовозрастный Ромео заказал не самому последнему художнику написать ее портрет в чем мать родила. Когда почтенный отец семейства узнал об этом, он примчался и оскорбив князя, обыскал весь дом, но…ничего не нашел. А он, портрет, уже написанный, покоился в молельне. Несчастному дель Гварди пришлось извиняться и стараться загладить свою вину. Увы. Но через пятнадцать лет Бьянка, выданная замуж и родившая четверых детей, умрет от какой-то хвори. Но… что если князь Плавций страстью воспылал не к девушке, а ее брату. Что если не очаровательная Бьянка, а молодой красавец Гвидо красовался на той картине?! - Боже! – воскликнула моя Мэри, чуть покраснев. - Холмс! Это уж слишком ни на чем не основано… - начал было я. - В судебном архиве Брюсселя хранится отчет о разбирательстве одного дела. Епископ Винтуцци просил вернуть в Рим молельню покойного кардинала Плавция, но ее не нашли, что прямо написано в деле. Вероятно, отец нашего графа, сумел припрятать молельню, сохранив ее за семьей. Думаю, кардинал был человеком набожным и вряд ли знал о сокрытой в молельне тайне. Гратри изучал произведения искусств Сен-Омеров. Он не мог не обратить внимание на герб Плациев и покопаться в прошлом, а сделав это, он выяснил ту самую историю, – заметил Пуаро. Холмс лишь улыбнулся, встал и достал из-за спинки дивана небольшой холст на раме, тридцать на сорок сантиметров. Он поставил его на стол, и мы все ахнули от изумления. - Понимая, что улик против Гратри у нас нет, я нанес тайный визит накануне отправки молельни и изъял картину. Уж кому-кому, а Гратри она точно не принадлежит. На нас, сквозь столетия, смотрел Джованни дель Гварди. Вернее, это был не он, это был его предок, но невероятно на него похожий. Он стоял совсем обнаженный, привязанный к дереву и из него торчали стрелы. Эта картина не могла называться иначе как «Святой Себастьян», но только называется. Этот юноша был полон чувственности и красоты, а еще, вопреки традиции, его чресла не были прикрыты и красовались как есть. - Боже! – вырвалось у сэра Чарльза. - Это же… - начал лепетать я. - Это Пинтуриккьо, - спокойно договорил Холмс. - Мой бог! – воскликнул я. – Он, наверное, сейчас, ломает молельню, чтобы добраться до сокровища! - И совершает глупейший поступок, какой только мог бы совершить вор и убийца. У него не будет ни картины, ни молельни. И тут мы все уставились на Джованни. Выходило, что эта картина принадлежит ему. Сам он, с пылающими ушами, смотрел на своего предка. А потом, осознав, что наши взоры обращены на него, в конец смутился. - Она не моя, - не очень уверенно произнес он. - Но она была украдена у твоей семьи, - заметил Бингли. - Вот только мы о ней ничего не знали… - Так что же делать? – произнес Пуаро. И мы вновь устремили свои взоры на юношу, который от этого смущался еще сильней. - Я… я ее не возьму. - Но… - Пусть… пусть она висит в музее, - на выдохе, произнес он. - Это очень правильное решение, - заметил я. Думаю, я понимал, что за чувства обуревают молодого человека. Я не ханжа и не социалист. Я считаю, что богатства, это не позор, это норма. Но я так же убежден, что такие произведения искусства не должны быть запертыми в четырех стенах чьего-то жилища, каким-бы роскошным оно ни было. Оно должно быть доступно всем, пусть его содержание и смущает взоры и умы. В тот вечер мы разошлись достаточно поздно. Через пару месяцев практически все газеты написали о сенсационной находке – новой картине мастера раннего Возрождения и о том, что семейство дель Гварди передало полотно в галерею Уфицци. Пуаро счел необходимым сопроводить Холмса до небольшой улочки, что располагалась немного в стороне от брюссельского вокзала. Там находились небольшие дома, все скорее очень банально, скромные пансионы и ресторанчики, многоквартирные дома для небогатой чистой публики, которая, не могла похвастать огромными деньгами, но платила свою ренту исправно. Они остановились возле трехэтажного здания без вывески. Перед входом, на табурете, клевал носом мсье Дюбуа, бывший дворецкий Сен-Омера. Он слегка вскинулся, услышав звук удара ботинок о мостовую. - Как поживаете, мсье? – осведомился Пуаро. Старик настороженно воззрился на приехавших. - Да вот… знаете ли… - начал он. - Кто там, дядюшка? – раздался зычный голос из дома. И тут же появилась мадмуазель Шарло. Она остолбенела, увидев полицейского и сыщика из Англии. – Вы?! - Да, мадмуазель, - галантно произнес Пуаро. Не могли бы вы позвать вашего сына. Женщина смутилась, она стала очень бледной и стала озираться. Старик угрюмо произнес: - Будет тебе, Клоди, - и уже громко крикнул. – Этьен! В доме послышались тяжелые шаги и на солнечную улицу выскочил молодой мужчина. Он тоже не ожидал увидеть сыщиков, а увидев, растерялся, стал озираться. - Не дури, - проворчал мсье Дюбуа. – Они и так все знают. - Я его не убивал! – крикнул парень. - Я это знаю, - заметил Холмс. Они все вошли в небольшой холл пансиона. Работы там уже завершились, оставалось только расставить мебель и вымыть полы. - Мы с дядюшкой сложили наши деньги и купили этот дом. Он будет кормить нас, - волнуясь, пояснила Клодетт Шарло. – Присаживайтесь. - Если вы знаете, что я не убивал, зачем приперлись? – выпалил парень. - Этьен! – старый дворецкий повысил голос. - Мы знаем, что это вы нашли тело своего господина. Нашли и рассказали слугам. Но… они знали о вас, о вашем происхождении. Коди – это означает подарок. Эту фамилию вам дала ваша матушка? - Стать матерью без мужа, мсье, неправильно, но… при нашей профессии, остаться без детей, еще более ужасно. Я оставила Этьена. Он… мое счастье, моя опора. - И потому вы придумали это глупое поручение, якобы данное графом, съездить в Брюгге за кружевом. - Чертов Брюгге! Но только туда отправлялся поезд в ту минуту. Чем Брюгге хуже другого города. - Зато у вашего сына появилось алиби, - констатировал Холмс. - Есть одна вещь, - начал Пуаро. – В личных вещах графа Сен-Омера мы обнаружили один документ. В нем граф положил на имя Этьена Кадо десять тысяч франков. Они и сейчас лежат в «Креди Лионне». Вот номер счета. С этими словами Пуаро протянул лист бумаги с цифрами. Кивнув, сыщики вышли на улицу к коляске, ожидавшей их. - Почему вы решили не передавать женщине письмо? – спросил Холмс. - Видите ли, мсье, граф явно был легкомысленным и не доводил все дела до конца. Положив деньги на счет юноши, желая дать ему образование, он напрочь забывает о своем благодеянии. Не стоит им помнить его таким. Пусть думают, что он положил эти деньги недавно и только смерть не позволило ему совершить этот акт самому. - Полагаете, это правильно? – уточнил Холмс, которого явно заинтересовала не моральная сторона вопроса, а логика Пуаро. - Никто из нас не совершенен, - вздохнул он. – Так пусть же хотя бы в памяти некоторых этот человек останется хорошим.