1.

Это было ошибкой. Леви совершил страшную ошибку. Он не должен был приезжать, не должен был идти на этот проклятый бал, ему не стоило оказываться даже близко, не стоило разговаривать с этим человеком. В полумраке ночи он бредёт по улицам столицы, пытаясь найти дорогу назад, к гостинице, где они остановились: он, Эрвин, Ханджи и Майк. Холодно, снег попадает за шиворот пальто. Леви ёжится и обнимает себя крепче, стараясь хоть как-то согреться. Кажется, они проходили здесь днём? Леви смотрит на вывеску мясной лавки и старается понять, поворачивать ли направо или продолжать идти прямо. Он в отчаянии и ужасно устал. Всё тело ломит, его подташнивает. Леви надеется, что никто не придал значения его отсутствию, всё-таки он взрослый самостоятельный мужчина. Главное, вернуться до рассвета, пока все спят. Свернув за угол, он проходит ещё несколько домов и вдруг видит за одним из них здание повыше, выкрашенное в более тёмный цвет. Леви с облегчением выдыхает и ускоряет шаг. Почти пришёл. Теперь осталось смыть с себя всю дрянь, переодеться и стереть из памяти этот день. Хотя если он кого и может обмануть, то только не себя. Это пятно навсегда въестся в сознание, которое никакими средствами потом не очистить. Самоуважение и честь уничтожены. Он пал так низко, как не позволял себе в подземном городе даже в самые голодные дни. Он омерзителен. Леви старается как можно тише отворить парадную дверь, но нуждающиеся в смазке петли предательски скрежещут. Полусгнившие половицы скрипят под его весом, и не удаётся совершить и пяти шагов, как в кромешной темноте небольшого фойе раздаётся низкий голос: — Где ты был? Леви останавливается, как вкопанный, силясь разглядеть Эрвина. По спине проходят мурашки от ледяной стали в его голосе. Леви сглатывает тревогу и делает ещё несколько шагов. Эрвин чиркает спичкой и зажигает переносной светильник. Его хмурое лицо угрожающе озаряется жёлтыми отблесками. — Я спросил, где ты был, Аккерман? — повторяет он настойчиво. — Не твоё дело, — грубо отмахивается Леви, во что бы то ни стало намереваясь преодолеть возникшую перед ним преграду. Становится особенно неуютно от звука собственной фамилии из уст командующего. — Как раз моё! — Эрвин повышает голос и встаёт, держа светильник в руке. Делает шаг навстречу. — Ты — мой подчинённый, и я должен знать. Отвечай. — Просто устал и решил прогуляться по ночному городу, отвали. — Не ври мне, Леви, — цедит Эрвин сквозь зубы и крепко хватает его за плечо, останавливая. Леви дёргается и шипит от боли, сразу же вырывается и отступает. — Ты ходил к одному из этих богатых мерзавцев? — Ну ходил, и что! Не твоё дело! — зло выплёвывает Леви. Кровь бурлит в его жилах: вот надо было до него докопаться, придурок. — И вообще, я ради тебя это сделал! Чтобы деньги сраные выбить тебе, раз сам не можешь. Мог бы и спасибо сказать! Ощетинившись, Леви сжимает до боли челюсть и смотрит зло. — Спасибо за то, что ты ложишься как последняя шлюха под эту падаль? Я взял тебя с собой не для того. Ты солдат, и я запрещаю заниматься таким! Леви замирает. Сердце колотится, разгоняя по венам стыд. Щёки печёт, в горле образуется ком, который просто не получается сглотнуть. Да, вот, кто он после этого. Шлюха. Эрвин прав. Всю дорогу назад Леви не мог найти подходящее слово тому, как он себя чувствует, но теперь понимает, что оно нашлось. Однако слышать это от человека, которым он искренне восхищается, в которого тайно влюблён… Это рваной раной раскраивает сердце. Наконец он выдыхает и тихо произносит: — Я пойду. — Ты понял, что я сказал? Никогда больше этим не занимайся! Отвечай, Леви. — Я понял, сэр. С самого начала, как Эрвин привёл за собой в корпус Леви, он общался с ним уважительно, на равных. Никогда не унижал, не ставил на место, не продавливал. Но сейчас Леви остро ощутил, как эта связь натянулась струной и звонко лопнула. Эрвин безвозвратно потерял к нему уважение и доверие. Скорее всего, даже понизит в должности, а ведь должен был представить его в столице как талантливого бойца, который дарит надежду на большие победы. Леви ссутуливается и покорно следует мимо Эрвина под его тяжёлым взглядом. И даже когда он ступает на дряхлую лестницу, этот взгляд продолжает прожигать в его спине дыру. — Постой, — вдруг заговаривает Эрвин. От былого гнева в его голосе не осталось ни следа, тон снова прежний, даже мягкий. — Пошли ко мне в комнату. — Я иду к себе. Я устал. — Я хочу поговорить, — настаивает Эрвин и подходит к краю лестницы. — Разве мы уже не поговорили? — обернувшись, спрашивает Леви с вызовом. Забавно оказаться на несколько ступенек выше, но всё равно чувствовать себя ничтожно маленьким по сравнению со статным командующим. — Леви, — в его выражении лица мелькает что-то неясное. Мягкое, почти сочувственное, что так остро контрастирует с ненавистью в потемневших глазах, когда Эрвин его отчитывал. — Прошу, зайди ко мне. Не уговаривая больше, он спокойно поднимается на второй этаж, не оборачиваясь. Леви смотрит вслед на идеальный силуэт его широкой спины и с тоской думает, что теперь уже точно не будет возможности к ней прикоснуться. Помассировать уставшие мышцы, обработать раны. Как бы ненароком погладить, притворяясь, что смахивает невидимую пылинку, втайне восхищаясь золотистым отливом его кожи и рассеянными по ней веснушками. Отбросив эти мысли, Леви поднимается на второй этаж и направляется к приоткрытой двери, из щели которой сочится приглушённый свет. Он вдыхает застоявшийся воздух поглубже, готовясь к новой лекции, и заходит. Закрывает за собой дверь. — Садись на кровать, — приглашает Эрвин, склонившись тем временем над дорожной сумкой. Он что-то активно ищет, устраивая вокруг беспорядок. Леви снимает пальто, вешает его на крючок около двери и послушно следует на указанное место. Садится на самый край кровати, у изножья, чтобы не слишком пачкать постельное бельё грязными штанами. Сейчас особенно остро он ощущает неуместность своего присутствия в одном помещении с Эрвином, а тем более в его спальне — пусть и временной, всего на пару ночей. В камине потрескивает тихий огонь, немного прогревая комнату, по которой всё равно бродит сквозняк и колышет задёрнутые шторы. — Нашёл, — заявляет Эрвин и выуживает из бездонной на первый взгляд сумки флакон со спиртом, бинт и какую-то металлическую коробочку. У Леви кровь холодеет от ужаса — не надо с ним играть в доктора. Что за унижение, Эрвину это доставляет удовольствие? Почему он не может просто оставить его в покое?! Но не успевает ещё это высказать, как Эрвин просит: — Покажи, где у тебя болит. — Я в порядке, не надо меня лечить. Если это всё, что ты хотел сказать, я пойду. — Я же видел, как ты дёрнулся, когда взял тебя за руку. Покажи. Или я посмотрю сам, но мне не хотелось бы применять силу. Леви кривится. Как же, не хотелось бы. С огромным удовольствием бы применил. Эрвина явно забавляет всё произошедшее, он упивается контролем и властью с тех пор, как недавно стал командующим. Хотя ребята и утверждают, что он остался прежним, Леви просто знает — власть всегда развращает, и рано или поздно истинное нутро Эрвина обнажится. — Доволен? — выплёвывает он, зло задирая рукав. Леви старается не смотреть на то, что под ним. Он не хочет это видеть опять. — Покажи всё. Сними рубашку. Тон Эрвина меняется, в его голос просачивается надлом. Он смотрит на предплечье Леви и сжимает в руках лекарства. Губы вытягиваются в тонкую линию. Леви слишком устал, чтобы спорить, всё равно ему не переспорить своего начальника, поэтому делает то, что велено. Несмотря на попытку сохранить самообладание, его пальцы заметно подрагивают, сердце сжимается и глухо стучит в горле под тяжестью взгляда наблюдателя. Когда он сбрасывает с плеч рубашку, время застывает. Леви избегает взгляд Эрвина, чтобы не наткнуться в нём на отвращение, и изучает покоцанную поверхность прикроватной тумбы, ожидая того, что будет дальше. Наконец Эрвин шумно выдыхает, словно бы всё это время не дышал, придвигает к кровати стул и садится. Кладёт свой аптечный набор на постель рядом с Леви и, отмотав кусочек бинта, скручивает его в подобие маленькой подушечки. Затем смачивает её прозрачной жидкостью — резкий запах спирта тут же проникает в лёгкие. — Сначала я обработаю все травмы, — тихо произносит Эрвин, будто его действиям нужны объяснения, и принимается методично промакивать бинтом каждый синяк, укус, засос и щипок на его теле — а их достаточно много. Совсем не щиплет, хотя Эрвин всё равно периодически дует, будто обрабатывает разбитые коленки шкодливого мальчугана. К счастью, кровоточащих ран на его коже нет, но Леви немного успокаивают действия Эрвина. Будь у него возможность, он хотел бы помыться в чане со спиртом, чтобы смыть само ощущение чужих дряхлых пальцев, слюнявых губ и морщинистых гениталий на собственном теле. То, что Эрвин протирает хотя бы некоторые участки, уже приятно. Тайком Леви поднимает взгляд на его лицо. Сведённые к переносице брови, поджатые губы, стиснутая челюсть, усталый взгляд. Зачем он этим занимается? Это был тяжёлый длинный день, и завтра он повторится, Эрвину надо быть бодрым и в трезвом уме, а он сначала прождал его полночи, а теперь занимается совершенно бестолковым занятием. А если бы кто-то другой совершил то, что совершил Леви, Эрвин также бы нянчился с ним? — А эта сволочь любит поиздеваться… Мне жаль, что тебе пришлось это пережить, Леви. Я должен был внимательнее присматривать за тобой. Эрвин бережно держит в руке тонкое запястье, на бледной коже которого ярко выделяются красно-фиолетовые следы от сильно стянутой верёвки. Проводит по ним пальцами словно гладит выпавшего из гнезда птенчика — почти невесомо, трепетно. Леви не может ничего сказать на это. Он запутался. Его клонит в сон, а в голове вертится то, что сказал — прокричал — Эрвин в фойе. Сейчас он пытается загладить свою вину? Но какой в этом толк, правда говорится всегда в пылу эмоций, и как потом ни притворяйся милым и заботливым, всё будет фальшью. Это представление, которое устраивает Эрвин, явно предназначено для него одного, чтобы немного пригладить собственную совесть. — Это заживляющая мазь, она обеззараживает раны и быстро рассасывает синяки. Я тебе отдам её, можешь пользоваться, сколько угодно, — Эрвин открывает металлический контейнер, из которого сильно пахнет смесью лекарственных трав. Не жалея средства, он обстоятельно смазывает каждый участок, требующий внимания. Особенно задерживается на шее со следами чужих пальцев, для чего Леви приходится поднять голову, но он смотрит всё равно куда угодно, только не на лицо напротив. Эрвин находится так близко, что его тихое дыхание скользит по коже, заставляя сердце трепетать от волнения. Дыхание сбивается. Он на мгновение прикрывает глаза, концентрируясь на прикосновениях пальцев, тепле, исходящему волнами от Эрвина, аромате его духов. В груди щемит от смеси удовольствия и горечи. Эрвин одновременно так близко и так далеко. — Повернись, пожалуйста, — он мягко направляет Леви так, чтобы получить больший обзор спины, когда заканчивает спереди. Хочется выть: когда же это всё закончится? Повернувшись спиной, он чувствует себя ещё более уязвимо, потому что теперь даже украдкой не может видеть выражение лица Эрвина, он только слышит его дыхание, ощущает прикосновения шершавых пальцев. — Я никому не скажу об этом, — Эрвин прерывает тишину, будто продолжает какой-то диалог. — Почему? Ты думаешь, ребята не захотели бы узнать, какой человек находится рядом с ними? — Их это не касается. — А тебя касается? — спрашивает Леви упрямо, припоминая разговор в фойе. Эрвин колеблется. Наконец, признаёт: — Не совсем. Однако ты всё равно мой подчинённый, причём особенно ценный, и мне нужно знать, если ты попал в беду. Я закончил. Леви поворачивается лицом к собеседнику и несмело поднимает глаза. — Теперь я могу пойти спать? — На ногах то же самое? Покажи мне, — отвечает вопросом на вопрос Эрвин. Да что ж он пристал! — Я сам обработаю. Что ты заладил? — Я хотел бы увидеть своими глазами масштаб… ситуации. — И зачем? Тебе в удовольствие, что ли? — злится Леви. — Ты меня так унижаешь, я не понимаю? — Нет, — твёрдо отвечает Эрвин, уверенно выдерживая его взгляд. В небесном отливе радужки хочется утонуть навсегда. — Просто мне очень жаль, что это произошло. — Тебе жаль шлюху? — фыркает Леви, набрасывая рубашку обратно. Морозец уже щекотал кожу. — Тоже мне. — Я не должен был так говорить, — с сожалением отвечает Эрвин, склоняя голову набок. От его наигранно грустного выражения лица просто тошнит. Кого он пытается обмануть? Леви кривится и нервно смеётся, хотя ровным счётом ничего смешного во всём этом нет. — Не-е-е-т, ты был прав. Моя мама работала в борделе, там и забеременнела мной. Я видать пошёл по её стопам, только она работала там вынужденно, а я вот так. Захотелось. Видимо, в душе мне это нравится. Как только эти слова слетают с губ, Леви чувствует, как слёзы тихо начинают его душить. Снова подташнивает. Озвучив пламенную мысль, взывающую больше к совести оскорбившего его Эрвина, Леви понимает, насколько же в действительности противен сам себе. И как была бы разочарована матушка, узнай она о произошедшем. — Ты не такой, Леви. Не говори больше подобное никогда. — Ты издеваешься? Ты сам это сказал мне полчаса назад! — Я разозлился! — вспылив, Эрвин хватает Леви за плечи и встряхивает, словно приводя в чувства. — Я волновался, что с тобой что-то случилось! Я ненавидел себя за то, что это допустил, блять! Я никогда не смогу себе это простить. Но никогда, никогда больше не говори так о себе. Слышишь? И никому не позволяй! Леви закатывает влажно покалывающие глаза. Это представление порядком утомило. И чем дальше, тем больше. Хочется провалиться под это здание, исчезнуть. — Ты драматизируешь. Надо радоваться, что деньги получишь в тройном размере, не этого ли ты хотел? Поездка считай удалась! — Не ценой твоей чести, — отвечает Эрвин тихо и прикусывает губу, отводя взгляд. Колеблется. Наконец, продолжает: — Я знаю, что ты в меня влюблён, Леви. Я много думал об этом, удостоверялся, и понял, что это правда. Многим твоим поступкам нет объяснения, кроме как что ты чувствуешь ко мне нечто большее, чем дружескую симпатию. И по правде сказать, — он осмеливается посмотреть прямо в глаза, — это взаимно. Я тоже чувствую к тебе нечто большее. И я так хотел бы забрать твою боль себе, если бы это было возможно. У Леви как будто землю выбили из-под ног. Сидя на постели, он падает в бесконечную пропасть ужаса. Кровь схлынула с лица, ни один мускул в его теле не шевелится. Как Эрвин догадался? Чем Леви себя выдал? Он сейчас проверяет его? Пытается раскусить, манипулирует им? Что надо отвечать в такой ситуации? Бесконечный рой жалящих мыслей вьётся в голове, вместе не образуя ни единого цельного ответа на сказанное Эрвином, а время идёт. Повисшее между ними напряжение искрит. Прочистив горло, Леви глухо отвечает: — Это не смешно, Эрвин. Не знаю, что на тебя нашло, но… Ему не дают договорить. Всего какое-то мгновение, и тёплые, шершавые ладони оказываются на лице, а пухлые губы прижимаются к его рту. Эрвин целует мягко, не напористо, но держит крепко, не позволяя Леви быстро отстраниться. И он сдаётся. Ему приходится. Он слишком слаб, чтобы сопротивляться такому желанному в глубине души. Приоткрывает губы и позволяет целовать себя глубже, отвечает несдержанно. Ведь больше такого шанса может не быть. Наутро Эрвин может одуматься и понять, с каким грязным ртом он целовался. Или это всё ещё проверка, и Леви её не прошёл. Вот уже руки Эрвина впутываются в его волосы, мягко массируют кожу головы, притягивают ближе. Вот, что-то в Леви ломается, он не выдерживает, и несколько слёз всё-таки стекают по щекам прямо на их губы. Леви цепляется за чужую рубашку. Эрвин шепчет, сцеловывая глупые слёзы: — Прости меня, Леви. Всё будет хорошо, я обещаю. Всё будет хорошо. Я заглажу свою вину, вот увидишь, — целует его щёки, скулы, глаза, лоб, а Леви тычется как слепой котёнок, купается в минуте, ради которой он страдал всю свою жизнь. Быть поцелованным Эрвином — самое настоящее благословение. Но тут он вспоминает, кто ещё целовал его. Что ещё было у него во рту, на его губах. Нет, нельзя, чтобы Эрвин… Леви в панике отпихивает его от себя. Эрвин румяный и взъерошенный. Красивый. — Нам нельзя. Я же твой подчинённый, — пытается рационализировать причину своего поступка Леви. — Не всё ли равно, если уже завтра мы можем умереть? Леви дрожит то ли от холода — угли в камине уже почти погасли, — то ли от невероятных эмоций, захлестнувших с головой. Он пытается сказать то, что на самом деле собирался, но лишь беззвучно открывает рот. Эрвин утягивает его в крепкие, надёжные объятия, гладит по волосам. — Всё хорошо. Такого больше не повторится. Ты в безопасности, Леви, я рядом. — Разве тебе… — всхлипывает. — Разве тебе не противно? — Вовсе нет. Почему? — Он же тоже меня целовал, — с трудом выдавливает из себя Леви. — Заставлял меня это делать… там. Изливался в мой рот… Леви самого воротит от своих слов, но он продолжает говорить, словно убеждает к нему не прикасаться. Теперь, когда мечта сбывается прямо наяву, он не верит, что это возможно. Эрвин отстраняется и берёт подрагивающие бледные ладони в свои. Всем видом показывает, что слушает, если Леви хочет высказаться. И он продолжает сквозь физическую боль от произносимых слов. — Я, блять, сосал его мерзкий вонючий хер. Он был… Он был внутри меня. Он порвал меня… была кровь. Он… он… Сосущее чувство под ложечкой становится невыносимым, и Леви прикрывает рот, чтобы не вырвало прямо на белоснежную рубашку Эрвина. В панике думает, куда ретироваться, но перед ним быстро оказывается пустой ночной горшок. Леви рвёт прямо туда. Ему практически нечем, кроме остатков вина, которым поил его старик и его спермы. Вместе с желудочным соком это выходит отвратительной непереваренной смесью, словно организм просто отказывался принять это в себя. Так мерзко, что Леви боится поднять голову, слёзы обжигающе бегут по его щекам. Но Эрвин спокойно держит ёмкость одной рукой, а другой гладит по ссутуленной спине. Аккуратно убирает налипшие на лицо волосы. Вытирает слёзы. — Ничего, ничего… Ты можешь сказать мне, что угодно. Я не буду тебя осуждать больше, клянусь. — Он вонял так отвратительно, Эрвин, — всхлипывает Леви, стыдливо пряча взгляд под мокрыми ресницами. — Это было так мерзко. Я так ненавижу себя. Я так ненавижу. Зачем я это сделал… Эрвин, скользнув пальцами вдоль щеки, не брезгуя, поднимает его лицо за испачканный подбородок. В его взгляде Леви находит утешение. Встревоженное, участливое выражение лица, которое тот всегда делает, когда кто-то под его началом страдает. Ничего в знакомых чертах не намекает на то, что Эрвину отвратителен Леви. — Не надо ненавидеть себя. Ты не виноват. Попей воды, пожалуйста. Убедившись, что Леви больше не тошнит, он ставит горшок на пол и, налив воды в стакан, помогает всё выпить. Вытирает подбородок от блевотины прямо пальцами. — Ты можешь выговориться, если хочешь. Я выслушаю все. И можешь поспать здесь, если так будет спокойнее. Я буду рядом. — Я хочу помыться. Я хочу смыть это всё с себя, — Леви с омерзением впивается пальцами в свои ключицы, показывая, будто сдирает с себя кожу. Эрвин накрывает чистой рукой его ладонь в успокаивающем жесте. — Я боюсь, купальня закрыта до завтрашнего вечера. Я принесу воды и полотенце, чтобы обтереться. Если захочешь, помогу это сделать. — Я сам, — он не выдержит ещё одно унижение перед Эрвином. — Спасибо. Эрвин кивает и встаёт, готовый уйти, но колеблется с мгновение. Оглядывается на Леви, словно бы что-то хочет сказать, но не решается. Много месяцев спустя, Леви однажды спросит, что это было, и Эрвин, задумавшись, ответит: — Я чуть не признался, что люблю тебя. Но понял, что это могло только ещё больше запутать и смутить. Через некоторое время отсутствия, Эрвин возвращается с деревянным тазом, полным воды и чистым белоснежным полотенцем. Из сумки достаёт кусок мыла, завёрнутый в платок. — Если дашь мне свой ключ, я схожу за сменной одеждой, хорошо? Леви поступает именно так, и когда Эрвин приносит аккуратную стопку вещей, не говоря ничего лишнего, он просто закрывает за собой дверь. Леви остаётся один. От мысли, что Эрвин находится в коридоре и подслушивает, неуютно, как и от того, что это его комната. На столе лежат его бумаги и книга, на кровати какие-то вещи. Кажется, будто временный хозяин этого гостиничного номера пристально наблюдает за ним глазами всего своего имущества. Уходит какое-то время прежде чем Леви решается раздеться. Сбросив ботинки, рубашку и штаны, он остаётся стоять в носках на полу. Осматривает синяки и застарелые шрамы на своих бёдрах и не решается стянуть бельё. Мнётся и оглядывается на дверь: тишина. Глубоко вздохнув, он снимает всё остальное и ступает в горячую воду. Как это приятно. Леви благодарен, что Эрвин сообразил подогреть воду. Намылив руки, он прикасается к своим гениталиям и осторожно моет. Всё внизу ноет, потому что старику было мало одного раза. Стараясь отогнать тошнотворные картинки из памяти, Леви сосредотачивается только на том, чтобы навести чистоту, и он делает это самым тщательным образом. Смывает остатки телесных жидкостей от пояса и ниже, но не видит смысла трогать верх, который Эрвин уже тщательно обработал. Моя себя сзади, Леви старается пальцем отмыть всё изнутри, насколько дотягивается. От едкого мыла сильно щиплет, но так только лучше. Есть иллюзия, что он действительно избавляется от грязи. Закончив, он докрасна натирается полотенцем, пока не становится физически больно. Надевает свежее бельё, носки, рубашку и брюки. А потом с помощью воды из графина умывает так же лицо и рот с мылом, практически залезая себе пальцами в глотку. Как только он вернётся домой, он ещё раз внимательно себя осмотрит и проведёт много времени в бане, но на данный момент этого достаточно. Леви отставляет таз ближе к дверь, чтобы не мешался на полдороги, и открывает дверь. К своему удивлению, он не обнаруживает там Эрвина. Куда он пошёл? К Ханджи? Майку? Холодный пот прошибает от мысли, что он ошибся, что это всё было игрой, чтобы отвлечь его и поскорее рассказать историю товарищам. Взяв светильник, на ватных ногах Леви доходит до края лестницы, но ничего не видит в кромешной темноте. — Эрвин? — с надеждой спрашивает он пустоту, и какого же его облегчение, когда Эрвин отвечает. — Да, я тут, — он поднимается из того самого кресла и вскоре вырастает рядом. — Ты в порядке? На тебе лица нет. — Д-да, — он запинается, — всё хорошо. — Тогда идём отдыхать. Они молча возвращаются и укладываются в кровать, каждый на своём краю. Светильник гаснет, и единственным источником света остаётся камин, в который Эрвин подбросил углей, да отблески убывающей луны, проникающие через неплотно закрытие шторы. Ночь стоит морозная и ясная. Леви не спится. Он лежит, не двигаясь, практически затаив дыхание, и смотрит на кусочек бледного полумесяца, видного в окно. Мечтает стать таким же свободным и благородным, как он, не испытывать никогда унижения и позора, а вызывать только уважение. Необязательно быть всеми любимым, но просто быть хорошим человеком. Он уверен, что Эрвин давно преспокойно уснул, ведь вставать всего через пару часов, и больше нельзя тревожить его священный сон. Но вдруг тишина обрывается знакомым голосом: — Не ходи завтра с нами. Лучше поезжай обратно в корпус. — Но ты говорил… — Лучше отдохни. Я разберусь, со мной ещё Ханджи и Майк. — Ты стыдишься меня? — осторожно спрашивает Леви, отворачиваясь от окна, и сталкивается с тусклым печальным взглядом. — Нет. Никогда. Но я хочу, чтобы ты отдохнул и набрался сил. — Я справлюсь. — Я настаиваю, — в голосе появляется твёрдость, подчёркивающая, что спору конец, он всё решил. — Я не хочу, чтобы ты пересекался с этим подонком или ему подобными. Ты мне скажешь, кто это был, чтобы я знал его в лицо? — Это неважно. Просто прими все деньги, которые тебе дадут, и не задавай лишние вопросы. — Леви… — Спасибо тебе, правда. Большое. Но не лезь в это больше, оставь всё как есть. — Хорошо. Я уважаю твоё решение Эрвин какое-то время продолжает изучать его лицо, а потом берёт левую ладонь Леви в свою и прижимается к костяшкам губами. Этот жест кажется более интимным, чем недавний поцелуй в губы. Будто какое-то сакральное таинство. Сбивается дыхание, от волнения прошибает пот. Но Эрвин, будто ничего не замечая, прижимает ладонь ближе к себе, под щёку и умиротворённо закрывает глаза. Всего через пару минут он проваливается в крепкий сон. Леви так и не смыкает глаз до самого рассвета.