2.

Казалось, хуже возлежания в постели с омерзительным существом ничего быть не может — помимо самой смерти во всех её проявлениях. Но в действительности душевные терзания о потерянном достоинстве способны изувечить гораздо сильнее, чем желтоватые грязные ногти и гнилые зубы. Следы с его кожи сойдут, ничто не будет напоминать внешне о пережитом, но от себя и своих воспоминаний он убежать не сможет. Леви скачет от Митры в сторону штаба разведки уже половину дня. Время близится к закату, пора остановиться в какой-нибудь из близлежащих деревень, пока резко не сгустились зимние сумерки. Вторые сутки он почти не ел и не спал, и чтобы добраться домой, не свалившись посреди дороги в сугроб или реку, было необходимо восполнить силы. Да и лошадь заслужила отдых и пропитание, она ни в чём не виновата и лишь служит своему хозяину верой и правдой. Но остановить движение физически трудно, как будто невидимая рука не позволяет натянуть поводья и направить лошадь в сторону селения. Выезжая из города, он для себя решил в пути сосредоточиться на добрых словах Эрвина, на том, что тот для него сделал, чтобы сберечь жалкие остатки чести и собственного достоинства. Хотя Леви знает, что их уже не осталось, — он обменял их на деньги. Рано или поздно пойдут слухи, новость распространится по всему Корпусу и за его пределами. Об этом будут знать и кадеты, и в столице станут судачить, перед ним закроется много дверей, в шёпоте разведчиков он будет различать осуждение Эрвина за то, что притащил его из обиталища грязи и разврата. Но пока у Леви есть нечто светлое, что он может нести согревающим огнём перед собой — воспоминания, которые заставляют сердце взволнованно трепетать. Пухлые губы Эрвина, накрывшие его рот, прикосновения тёплых, шершавых пальцев к его коже, его бережные слова утешения и извинения. И сперва всё идёт по плану, но с каждым преодолённым километром лицо Эрвина постепенно деформируется, слова из его уст искажаются. Как если много раз повторить одно и то же слово, оно кажется иноязычным, чужеродным, так и прокрученное много раз воспоминание неизбежно искажается: на один штрих, на один оттенок с каждым повторением. Лицо Эрвина распухает, стареет, его зубы гниют и мерзкая усмешка образовывается на некогда благородном лице. Слова превращаются в невнятные сальности, оскорбления, хрипы и причмокивания. На теле Леви проступают ясными контурами ощущения укусов, царапанья, сжатия, неприятных телесных жидкостей. Леви упрямо силится отогнать видения, трясёт головой, чтобы сбить их, распахивает пальто, желая остудиться, торопит лошадь скакать скорее, — прочь, прочь, — но видение несётся за ним через заснеженные поля, голые леса и ухабистые дороги.

———

Засыпая в полном изнеможении на рассвете, он смутно слышал, как проснулся Эрвин. Оделся, привёл себя в приличный вид и, взяв нужные вещи, практически бесшумно покинул комнату. За эту ночь Леви успел привыкнуть к теплу его тела рядом, к сопению и редким всхрапываниям, после которых он будто бы засыпал ещё крепче. Осторожно, чтобы не разбудить спящего, через какое-то время после того, как он отключился, Леви встал и чуть-чуть отодвинул штору, впустил капельку лунного света, а потом устроился у изножья наблюдать. Эрвин очень красив даже во сне. Он не кажется беззащитным, его мускулы будто вот-вот наготове напрячься и ринуться в бой, он никогда не расслабляется полностью. Но морщинка между бровей разгладилась, рот расслабился. Короткие ресницы очаровательно трепетали во сне. Пряди спутались и упали на лоб — редко кто видел Эрвина без зализанных назад волос. А ему ведь идёт. Через некоторое время, замёрзнув, Леви опять лёг и переплёл их пальцы. Руки у Эрвина крупные, натруженные, мозолистые. Он совсем за ними не ухаживает, ногти обламывает или откусывает под корень, маслом не пользуется. Руки очень мужественные — рядом с ними ладони Леви кажутся женственными. В полумраке Леви разглядывал, как ложится его ладонь в ладонь Эрвина и не мог при этом поверить, чем занимается. Все мысли были заняты тем, что рядом находится человек, от которого он буквально сходит с ума уже несколько месяцев. Конечно, проявлялись чувства не так, как это бывает у девчонок. Леви по-доброму завидовал этой обычной и простой жизни, флирту, заигрываниям, возможности вступить в отношения, в то время как он тихо съедал себя, не позволяя чувствовать то, что на самом деле чувствовал. Подавлял животное, природное влечение, наступал себе на горло и заглушал любое лишнее слово в сторону Эрвина, заковывал себя в цепи, чтобы не совершить непотребное движение. Но Эрвин всё равно догадался. Увидел терзания Леви. Считал по глазам, залез в голову и изучил его мысли. Но не отверг. А поделился с Леви своим знанием, своей солидарностью его чувствам. Это было чем-то невероятным, похожим на сладкий летний сон. За ночь Леви не раз специально сдавливал с силой ноющие синяки, чтобы осознать — это не сон. Когда занялся рассвет, он совершенно обессилел. Прикрыл глаза и машинально водил большим пальцем по тыльной стороне ладони Эрвина. Примерно в это же время пересеклись их грани сна — Леви уже проваливался, а Эрвин только выныривал. Однако, выйдя из комнаты, он забрал с собой всё тепло и покой. Кошмары снились лихорадочные, больные. Нескончаемая армия гигантских титанов, смерти друзей на его глазах, куски их тел, выклеванные воронами глаза, растасканные голодными зверями кости. Невыносимая душевная и физическая боль, словно от него отрезали по кусочку плоть, начиная с самых чувствительных мест. Все извращённые страхи и тайные переживания смешались воедино в причудливый сюжет без последовательности и логики, затянули во всепоглощающее жерло и перемололи его. Проснулся Леви внезапно от собственного крика — в холодном поту и лихорадке. Он дышал сбивчиво, слёзы катились по щекам, всё тело тряслось. Понадобилось изрядно времени, чтобы прийти в себя и осознать, что он в порядке, все живы, и Эрвин тоже жив, просто ушёл по делам. На покосившемся из-за сломанной ножки столе в центре комнаты стоял графин воды и стаканы. Леви с трудом слез с кровати и, пошатываясь, подошёл к нему, замученный страшной жаждой. Эрвин предусмотрительно растопил камин, в комнате было относительно тепло, но Леви всё равно сильно потряхивало будто на морозе. На столе, придавленная графином, лежала записка. Леви, надеюсь, ты хорошо отдохнул. Если всё-таки решишь отправиться обратно, не забудь запастись припасами и отдыхать, не загоняй лошадь. Ни о чём не думай и не переживай, мы обязательно поговорим, когда я вернусь. Всё будет хорошо. Безопасной тебе дороги.

Эрвин.

Леви перечитал эти строки несколько раз, кусая губы, силясь проникнуться посланием, осознать его, пропитаться словами Эрвина, посвящёнными одному лишь ему, представить, как он сказал бы это вслух. Но успокоить мятежный дух до конца это не помогло. Он спал всего несколько часов и полноценно ел целые сутки назад, но аппетита не было, желудок скручивала тошнотворная боль. Взяв все свои вещи, Леви отправился в путь.

———

Солнце почти зашло, небо затянуло тучами, температура резко упала. Лицо и костяшки пальцев Леви сильно промёрзли. Капюшон то и дело слетает из-за сильного ветра. Идёт снег. Глупо и самоубийственно будет ночевать посреди дороги, поэтому Леви сворачивает с неё и скачет в сторону деревни, которую они часто используют как перевалочный пункт. До неё десять километров, и к тому времени, как он въезжает на территорию, стоит непроглядная ночь. Здесь все знают разведчиков, и хотя не очень жалуют, но позволяют оставаться в брошенных домах и кормить лошадей за двойную плату. Поэтому Леви идёт прямиком к дому старосты, в окнах которого горит свет. Договорившись о плате за корм для лошади, он отводит её в стойло и в благодарность похлопывает по крепкой шее. После находит уже частично обжитый разведчиками и прочими путниками дом. Он много лет назад брошен, покосился от старости и стоит на некотором отдалении от большинства других. Леви с трудом разжигает гнилыми поленьями огонь в печи и стелет спальный мешок на ней. Зверски проголодавшийся под вечер, он жалеет, что купил мало провизии, поэтому на ужин лишь буханка хлеба да вода. Кусок сыра и копчёное мясо решает оставить на завтра. В доме пахнет затхлостью и крысиными экскрементами. Половицы от влаги подгнили. Но всё равно он хотя бы целый: деревня начала пустеть достаточно давно, остались тут только старики да инвалиды. Леви долго ворочается на одном месте, всё тело ноет, и он мечтает оказаться бане, смыть с себя кипятком и грубой мочалкой всю грязь и ненависть к себе, а потом заснуть в чистой, хрустящей постели.

———

О том, что Леви поедет на знаменитый столичный бал, он узнал примерно за две недели до. Живя в Подземном городе, он часто слышал пересуды о том, как жирные, слюнявые мужчины в лоснящихся блеском костюмах с толстыми кошельками за пазухой встречаются на таких мероприятиях, неуклюже танцуют с очаровательными юными девицами, зажимают их в углах и многочисленных комнатах. Потными руками задирая юбки и сжимая рот, как боровы они вжимают бедных девушек в стены, кровати, диваны, пол и совершают свои грязные дела. А потом тащат несчастных обратно, чтобы они продолжали веселиться и обхаживать своих джентльменов, пока те, мерзко похрюкивая, решают судьбы обычных людей. Неудивительно, что люди, согнанные под землю и запертые там, ненавидят тех, кто танцует буквально над их головами, но Эрвин, похоже, обладал таким же мнением о представителях власти и знатных господах. Выражался он более сдержанно и культурно, нежели пьяницы в барах, которые смаковали свои грязные фантазии, прикрывая их осуждением тех других, которые их фантазии проживают, но отвращение испытывал открытое. И Леви не подвергал его сомнению. У Ханджи был на это совсем другой взгляд. Уважения к тем людям она не испытывала, но, как и с титанами, её пытливый ум хотел изучить звериные повадки и манипуляции этих ходячих мешков с деньгами, у неё был чисто научный интерес. А Майк мечтал отъесться до отвала и выпить хорошего дорогого вина. В этом с ним и Ханджи, и Эрвин были, в принципе, согласны, но поскольку большая ответственность ложилась именно на плечи последнего, вряд ли он много размышлял о еде и алкогольных напитках. Естественным образом беспокойство Эрвина передалось и Леви. Дорога до столицы занимала полтора дня, поэтому они выехали вообще за три, чтобы спокойно приехать и освоиться: все четверо были не такими уж частыми гостями в столице. Погода стояла ясная, но морозная, а атмосфера между ними — напряжённая. Прямо на скаку Эрвин умудрялся периодически доставать свой дневник из-за пазухи, что-то там перечитывать или записывать. Леви тоже прекрасно балансирует на лошади, но этот навык даже ему показался впечатляющим. Гостиница на окраине города, в которой они остановились, не отличалась богатым убранством. Они были не особо желанными гостями в столице и сами платили за своё проживание, а отнимать деньги из бюджета Разведкорпуса на излишние блага было бы расточительно. Поэтому с отоплением были проблемы, не во всех комнатах оказался камин или его подобие, и большую часть времени они проводили у Эрвина. Ему нужна была отдельная комната, поэтому Майк и Ханджи, как старые друзья, заняли номер вместе, а Леви досталась третья — крошечная и продуваемая ветром. Но это не было проблемой — большую часть жизни он выживал в условиях, в которых обычно выжить невозможно. В назначенный день и час они вошли в роскошно украшенный зал королевского дворца. Хрустальные люстры переливались в свете тысяч свечей, лакированные полы были начищены до блеска, на стенах висели захватывающие дух произведения искусства, а окна высотой от пола до потолка были задёрнуты красными бархатными шторами. Эрвин, Леви и Майк прибыли в своей форме, а Ханджи с огромным недовольством пришлось надеть платье, чтобы соблюсти приличия, на которые она по праву чхать хотела. Оно было излишне узким и облегающим, не хотело сидеть по фигуре и давило, но хуже всего, жаловалась Ханджи, — туфли на каблуке с заострёнными носками, которые довольно скоро начали стирать ноги в кровь. В зале собрались знатные представители разнообразных сфер жизни столицы, представители множества организаций, а всё это действо охраняла и контролировала военная полиция. Реальность оказалась именно такой, какой описывали её жители Подземного города. Обрюзгшие лица развращённых властью и жадностью людей льстиво улыбались друг другу ради какой-то выгоды и связей, тугие галстуки впивались в их пухлые шеи, а пуговицы на фраках трещали от напряжения. Среди них мелькали иссохшие, тонкие мужчины с желчными лицами. Но ни в ком Леви не видел ничего доброго, только бегающие глазки, кривые ухмылки, руки, хватающие проходящих мимо служанок за ягодицы, и сальности в сторону сопровождавших их дам. Отвратительное зрелище, которое вызывало лишь тошнотворные позывы. Ханджи и Майк довольно быстро разошлись по разным углам со своими целями, его же Эрвин попросил остаться рядом. Так же, как и все, услужливо улыбаясь и кланяясь этим знатным господам, его лицо однако не искажалось, он держал себя очень вежливо и сдержанно, не допуская похабных жестов и двусмысленной мимики, хотя его собеседники в открытую над ним смеялись. — Командующий, и это ваша надежда? Ха-ха-ха, да он же метр ростом! — они заливались мерзким гоготом, которому Эрвину вынужденно подражал, но убеждённо продолжал рассказывать об успехах Разведкорпуса. — Скажите ещё раз, зачем вам нужно столько денег на пропитание? Вы же владеете оружием, сами зарежьте себе скотину да прополите поля, лентяи, ха-ха-ха, — произнёс кто-то из них — трудно понять кто, все на одно лицо. А Эрвин упрямо убеждал, что они тратят время на тренировки и исследования, денег на провизию не хватает, а ещё кормить лошадей, и лекарства нужны, а ещё топливо для УПМ и… — Командующий, так может, вы наконец сдадитесь? Вы и все ваши предшественники отправляете юнцов на убой с завидной регулярностью, и всего, чего добились, — это потери владений за стеной Роза. Никто уже не смеялся, их маски сменились на озлобленные. Леви заметил, как Эрвин сжал кулаки, всё его тело напряглось. — Почему вы полагаете, господа, что этого бы не произошло в любом случае? — лениво заметил Леви. — Человечество никогда не сталкивалось с подобными титанами, как в этот раз, они нечто другое и более опасное. Эрвин даже не моргнул на замечание Леви, но мышцы чуть расслабились, и он продолжил эту линию, объясняя, как они исследуют природу новых титанов, чтобы предотвратить повторение. И к тому же, они нацелены отвоевать стену Мария обратно, а для этого как раз и нужны ресурсы. Кто-то из них задумался. Кто-то поморщился и фыркнул. Кто-то боязливо содрогнулся. Вокруг стало собираться больше любопытных, потому что речи Эрвина были довольно суровы и радикальны: разнеженные столичные умы легко напугать тем, что и Роза может пасть, а за ней и Сина, а затем и столица. Эрвин прямо этого не говорил, но намекал. Кто-то подошёл к ним и, нехотя, словно от сердца отрывая, выписал чек на какую-то сумму. Эрвин благодарственно его принял и поклонился. Когда он убирал бумажку в нагрудный карман, Леви мельком увидел сумму и скривился. Довольно скудно для того, кто обвешан шелками и золотыми цацками. Но процесс пошёл. По мере того, как они путешествовали по залу, раскланивались всем и распинались, словно прося подаяние, обещанных денег становилось больше. Им обоим приходилось пробовать вино и вычурные закуски с подносов, чтобы не показаться снобами. Эрвин периодически хлопал его по спине, подбадривая, и от этого жеста Леви становилось спокойнее. Как будто бы Эрвин тоже таким образом успокаивался. Противнее всего было наблюдать, как он флиртует с богатыми, откровенно замужними дамами, целует им руки и шепчет что-то на ухо, что вызывает у них бурные реакции всякого рода — девичье хихиканье из уст женщин за 40, алый румянец на щеках женщин помладше. Их мужья находились всего в паре шагов, но всех всё устраивало, потому что те уже целовали руки девушкам помладше — чьим-то дочерям и сёстрам. Женщины давали денег гораздо больше, их легко было запугать и тут же пригреть тёплыми словами, что Разведкорпус и, что важно, Эрвин лично спасёт их, им нечего бояться. В один из таких моментов общения с женщинами Леви по обыкновению отошёл к стене — он был слишком непривлекателен для них и внушал недоверие, но его роль принял не менее обворожительный в глазах женщин Майк. Ханджи занималась тем же обольщением — только мужчин, которых не удалось уговорить Эрвину. Женскими штучками она мало владела и получалось по-дурацки, на её унизительные попытки быть кокеткой мужчины откровенно смеялись и совали чеки прямо в декольте. Когда Ханджи за это благодарно улыбалась и делала реверанс, жилка на её виске яростно билась, улыбка кривилась, а правый глаз подёргивался. — Леви, да? Я правильно запомнил? Леви удивлённо вскинул брови на стоящего перед ним мужчину — один из жертвователей. Низкорослый мужичок лет шестидесяти с глубокими морщинами и подгнившими зубами, источавшими зловоние. Он выглядел абсолютно жалко и несомненно таким являлся, с подобными личностями дамы не водятся даже ради денег. Он сально ухмыльнулся и протянул Леви бокал игристого. — Попробуйте, это тут самое лучшее, — он, как ему наверняка казалось, обворожительно улыбнулся. Леви от омерзения захотелось отойти как можно дальше, но он глянул на унижавшихся в это время товарищей и понял, что не имеет права их подводить. Он учтиво поблагодарил и сделал небольшой глоток. Шипучая сладость приятно заискрилась на языке, как маленький праздник во рту. Было действительно вкусно, но Леви не мог позволить себе напиваться. Мужчина не отставал. Он теснился ближе и заговорщически шептал о том, что всячески поддерживает Корпус, что пожертвовал большую сумму Эрвину и всецело верит в их миссию. Леви вежливо поблагодарил. — Вы пейте, пейте, наслаждайтесь, — он подталкивал бокал ближе ко рту Леви, и пришлось показательно сделать ещё глоток. Разговор продолжался. Мужчина, чьего имени Леви так и не узнал, продолжал распаляться и рассказывать, как он богат, чем он занимается. — Кстати, я слышал, что вы, Леви, любите чай, это правда? Леви кивнул, соглашаясь. На автомате он сделал ещё глоток вина. Напиток по-особенному расслаблял и успокаивал движение мыслей. Бросая взгляд на Эрвина, он уже не так злился на его лицемерие. — Голубчик, — проворковал мужчина, прикасаясь к его талии. — Не хочешь ли ты побеседовать со мной тет-а-тет? Рука на талии уже не казалось обрюзгшей, а острые кривые ногти впивались в его кожу не так уж сильно. Удивительным образом бокал не пустел, он выпил уже сколько? Один… Два? Зал немного плыл перед глазами, но казался только ярче и приятнее, лица людей смягчились и более не проходили на морды животных. Лишь Эрвина нигде не было видно. — О чём поговорить? — Леви заторможенно склонил голову. — Хочешь… — он вкрадчиво приблизился и прошептал в самое ухо, — хочешь, я утрою сумму, которую пообещал твоему командиру? Леви сглотнул. Сердце забилось чаще в неясной тревоге, которую сложно было идентифицировать. Что он имел в виду? Как? Видя непонимание на его лице, мужчина ухмыльнулся, скользнул своей жирной лапищей вдоль тела и крепко сжал яйца. Леви как ошпарило. Кровь прилила к лицу, тело задрожало, он задышал чаще. Мысли в голове смешались, комната завертелась быстрее, а рука всё не отпускала его, но он не смел пошевелиться и выдать, что происходило, чтобы не навлечь беду на Корпус. — Правда… утроишь? — он услышал свой же голос как из колодца. В ушах звенело. Взгляд застилала мутная пелена. — Правда, правда, милый. Пошли?

———

Леви очнулся уже в другом месте. Голова кружилась, всё тело ломило. Когда он открыл глаза, то обнаружил себя совершенно нагим, привязанным за запястья к изголовью. Тот самый мужчина в красном шёлковом халате сидел в кресле напротив и испытующе следил за ним. — Блять! Какого… — Леви изо всех сил дёргал верёвки. Безуспешно. Он был в панике. Как он здесь вообще оказался? Что ему делать? — Ну же, милый, если будешь так грязно ругаться, мне придётся заткнуть твой ротик, — он облизнулся. Лицо, которое выглядело хоть сколько-нибудь человечно в свете огней бального зала, в полумраке его спальни казалось уродливой титаньей мордой. — Отпусти меня! — Леви понимал, насколько это глупо и бесполезно звучит. Но отчаяние рвалось наружу, он осознавал, что за этим всем последует, и животный ужас, знакомый с детства, наполнил тело до краёв. Он смог отбиться будучи мальчишкой, а теперь совершенно нагой и безоружный. — Хорошо, — на удивление ответил мужчина и пожал плечами. — Отпущу, но тогда твой любимый Эрвин Смит отправится тут же под суд. — Что?! — Одно моё слово и… Знаешь, я всегда могу заявить, что его мелкий прихвостень забрался ко мне в дом и пытался ограбить. А зная, что ты из Подземного города… Леви не отвечал, только сжимал челюсть от ярости. — Ты молчишь, — он удовлетворённо кивнул. — Тогда наша сделка в силе? — Какая сделка? — Леви спросил с вызовом. — Ах, ты забыл… Ну ладно, я не хочу обманывать мою маленькую шлюху, ты же здесь ради денег. Он медленно встал с кресла, развязал халат и обнажился. Леви чуть не вырвало. Мерзкий, обрюзгший, волосатый, член вялый и крошечный как корнишон, грудь обвисла и покоится на выпяченном пузе. Кожа желтоватая, покрытая странными пятнами, всё его тело уродливо так же, как и лицо. — Эй, что ты так смотришь! — он визгливо вскрикнул. — Ты моя шлюха, веди себя подобающе! Леви сглотнул. Он не мог заставить себя расслабить лицо, не говоря уже о том, чтобы изобразить удовлетворение. Он лишь глухо спросил: — Ты действительно заплатишь? Мужчина громко расхохотался. Его член отвратительно болтался при этом, как лишний кусок кожи. Обвисшие волосатые яйца были в два раза длиннее этой пакости. Наконец, он успокоился. — Ненасытная ты моя шлюха, заплачу, заплачу. Вложу Эрвину завтра в карман, думаешь я доверю деньги тебе, падаль из Подземного города? Я же правда думаю, вы толковые ребята. Но ты, — он облизнулся и глаза его нездорово загорелись, — ты явно создан не для этой работёнки. Он подошёл ближе и сел подле Леви. От него разило алкоголем, мочой и потом. Волосы сально слиплись, под ногтями скопилась грязь, из носа лезли волосы. Леви мелко дышал, губы дрожали, инстинктивно он старался отодвинуться дальше, насколько это возможно. Рука опустилась на его грудь. Он гладил, сжимал кожу, щипал, наслаждался гладкостью, опустил руку ниже… Леви зажмурился и ещё раз отчаянно дёрнул руками. — Расслабься, сладенький. Получай наслаждение. Твой прелестный ротик явно был создан для меня. Я уже предвкушаю, какая твоя попка узкая, девственная. Леви не решался открыть глаза, пытался отключить все чувства, особенно осязание, потому что рука между его… — Улыбайся мне! — рявкнул мужчина и резко, без смазки, без подготовки проткнул его насквозь. Леви вскрикнул, из глаз брызнули слёзы. Он попытался извернуться, но его прижали к кровати. Мужчина полез целоваться. — Можно… Можно мне выпить только? Вино, — взмолился Леви. — Ты будешь тогда улыбаться, сладенький? — Буду. Буду, но прошу. Умоляю. Палец покинул его тело, там отвратительно жгло, и обычно такая боль в любой части тела была бы незначительной мелочью, но это не просто боль. Это унижение. Животный страх. Ужас. — Открой ротик, — тот вернулся с полным бокалом красного вина и странно ухмыльнулся. Леви решил, что ему это показалось, и приоткрыл губы в надежде отпить немного, но мужчина грубо схватил лицо, насильно открыл рот шире и опрокинул в него бокал. Леви не успевал глотать, захлёбывался, кашлял, вино текло по его телу, обжигало глотку, попадало в нос, лёгкие, всё тело горело — он задыхался. Ещё несколько минут прошло прежде чем он немного пришёл в себя и перестал отчаянно кашлять, а этот хмырь уже с удовольствием облизывал его тело. Леви выдавил улыбку, но по щекам покатились обжигающие слёзы.

———

Леви просыпается ещё до рассвета от того, как сильно дрожит. Огонь в печи, и так плохо гревшей с ночи, потух. Леви кое-как сворачивается калачиком в спальном мешке и отчаянно пытается согреться, растирает свои конечности. Слёзы самовольно катятся по лицу. Незаметно для себя самого он снова засыпает. Когда Леви просыпается во второй раз, солнце уже взошло. Ему теперь чуть легче физически, но душа по-прежнему саднит. Выехав из поселения, к облегчению его обитателей, Леви скачет дальше. Отчего-то сегодня мыслей в голове почти нет, только тупой ступор. Он плохо осознаёт себя в пространстве: где он, что он, и доверяется лошади самой везти их домой. Тело будто парализовано, он едва ли шевелится, не видит дорогу перед собой. Нет никаких мыслей, никаких желаний, ничего. Просто тупое ничего. К вечеру он приезжает совершенно разбитый и обессилевший. Голод туго скручивает желудок, несмотря на съеденные сыр и мясо, подташнивает, язык липнет к нёбу из-за сухости во рту, одежда провоняла потом и гнилостным запахом того дома. Ребята, завидев его, подбегают тут же с вопросами, не позволив даже спешиться. — А почему ты один вернулся? — А остальные где? Они в порядке? — Ты выглядишь плоховато, заболел? — Ты там в канаве, что ли, ночевал, ну и видок! Всё сказано с искренней озабоченностью, но Леви режет слух и царапает по свежим ранам в грудной клетке. Он отвечает коротко, что Эрвин и остальные остались в городе, всё в порядке, его просто отослали обратно с одним делом, а после, сославшись на то, что надо ещё накормить лошадь и самому привести себя в порядок, он ускользает от назойливого внимания. Все действия доведены до автоматизма. Отвести лошадь в стойло, снять с неё седло и прочую амуницию, налить чистой воды и насыпать сено. Лошадь, будто чувствуя его настроение, тычется носом в щёку, и Леви благодарственно гладит её по голове. — Умница моя, спасибо. Баня уже была растоплена к этому времени, и Леви закрывается там в одиночку надолго, до кровоподтёков начищая кожу. Потом ужинает остатками остывшей еды в столовой, и идёт в спальню, так ни с кем и на заговорив. Едва голова прикасается к подушке, он проваливается в глубокий, парализующий сон. Весь следующий день он спит, просыпаясь только чтобы попить и сходить в туалет. В один из таких выходов Петра озабоченно тормозит его. — Леви, мне кажется, ты заболел… — она трогает тыльной стороной ладони его лоб — рука кажется ледяной. — Тебя лихорадит. Пошли на кухню, я разогрею суп и принесу лекарства. Сопротивляться предложению глупо, поэтому, слегка улыбнувшись, он благодарит её и спускается в кухню. А потом вновь уходит к себе. Сны лихорадочные, бессюжетные, как набор символов и аллегорий, смесь страхов о будущем и переживаний о прошлом. Где-то на фоне Эрвин, Ханджи, Майк и остальные разведчики над ним смеются. Жалкое подобие человека, позор корпуса, самозванец. Ещё в дороге он повторял про себя каждое слово, сказанное Эрвином, каждый его взгляд и прикосновение той ночью, выжег у себя их в памяти. И чем больше об этом думал, тем более карикатурно всё выглядело, слишком не по-настоящему. Леви уверился окончательно, что всё это он придумал. Всё хорошее было бредом отравленного сознания, фантазия основанная на потаённых низменных желаниях. Во снах эти мысли доходят до апофеоза. Эрвин в лицо называет его проституткой, тычет пальцем и угрожает скинуть обратно в Подземный город. Эрвин отвешивает ему пощёчину, когда Леви тянется за поцелуем. Эрвин дёргает его за руки, обнажая засосы и укусы на бледной коже, кривится от отвращения. Бред смешивается с реальностью и растворяет грань между ними. Проснувшись в ужасном состоянии на следующее утро, Леви точно уверен: Эрвин отправил его обратно, чтобы не быть опозоренным в столице, его главная драгоценность превратилась в собачье дерьмо, и он не может на него смотреть. Никому ничего не говоря, Леви завтракает на рассвете, надевает снаряжение и, оседлав лошадь, выезжает за стену. Он не ставит себе чёткой цели, просто если не выплеснет на титанов грязь, скопившуюся внутри, то выместит её на себе или ком-то другом. Отправляясь в дорогу, он не исключает — или даже надеется, — что обратно может и не вернуться. Ведь он здесь самозванец.

———

Клинки молниями рассекают тугую титанью плоть, куски мяса летят в разные стороны, кровь фонтанами брызжет из перерезанных артерий. Не всегда Леви удаётся увернуться, оттого весь плащ и форма облиты ей. Мороз стоит сильный, но он чувствует лишь жар, исходящий от титаньих трупов, который привлекает только ещё больше других. С гневным наслаждением он режет эти тупые морды, представляя его морду. Перерезает шею со всех сторон, отскакивает, отлетает на расстояние, а потом со всей силы налетает, пытаясь сбить голову с шеи ногами, но она, переломив хребет, жалко повисает на остатках мышц, и титан падает. В основном это пяти- и десятиметровые. Зимой титанов не так много и они жмутся к стенам, к исходящим от городов теплу, поэтому, искромсав пару медленных тушек, он смог привлечь больше из леса. Вскоре площадь на некотором отдалении от стены усеивается трупами, испускающими зловонный горячий пар. Чем агрессивнее и резче Леви передвигается, тем более невнимательным становится. К голове приливает кровь, шумит в ушах и мутит зрение. Он не в ту сторону направляет УПМ и внезапно крепкая толстая рука стискивает туловище. Огромная пасть скалится в его сторону гнилыми зубами, рука стремительно направляется к голове. Леви изо всех сил пытается порезать запястье, заставив его отпустить, и только когда он уже практически оказывается в жерле титаньей пасти, он перерезает сухожилия и вырывается под дикий вой. Сердце отчаянно стучит. УПМ барахлит — заканчивается запасной газ. Он убивает титана, и впереди видит целых пять, выходящих из леса, два из которых пятнадцатиметровые. Леви поддаёт газу в их сторону, но вместо этого резко падает вниз и лишь в паре метров от земли удаётся выжать последнюю каплю и спуститься плавно. Титаны несутся вперёд. Лошадь Леви ожидает его в паре километров. Он срывается с места и бежит по толстому слою снега, проваливаясь в него, падая, а гул позади становится всё громче. Кричит имя лошади, привлекая внимание, и она, поняв, что происходит, скачет навстречу. Леви успевает запрыгнуть в седло и погнать лошадь ровно в тот момент, когда на её место ступает тяжёлая нога титана. Он скачет на максимальной скорости в сторону стены и отрывается от титанов. Подъезжая к стене кричит поднять ворота, оглядывается: хватит ли времени? Откроют ли они? Гарнизонщики что-то кричат, ругаются, проклинают его, но впускают как раз вовремя. С жутким грохотом железные ворота падают вниз. — Ты там ошалел совсем?! — орёт на него кто-то, но Леви всё равно. Он скачет прочь из города к штабу. Руки, вцепившиеся в поводья, дрожат.

———

— Аккерман, твою мать! — орёт Ханджи, едва только Леви въезжает на территорию штаба. Она несётся к нему с разгневанным видом. — Чего тебе, четырёхглазая? — отзывается Леви нарочито равнодушно. — Мы все тебя обыскались! Эрвин тебя ждёт, живо к нему! — Мне бы сначала помы- Он обрывается на полуслове. Выражение лица Ханджи не просто разгневанное, она искренне напугана — то ли внешним видом Леви, то ли его долгим отсутствием. Он вздыхает. Надо всё-таки отчитаться перед командующим. Леви спрыгивает на землю и передаёт поводья. Теперь, не в пылу битвы, он понимает, что насквозь пропитался кровью, водой и сильно мёрзнет. Но в этом же виде и стучится в кабинет Эрвина — как будто назло. — Можно! Голос взвинченный, нервный, и когда Леви открывает дверь, понимает, что не только голос таков. Не находя себе места, Эрвин шагает по комнате и, едва Леви заходит, останавливается как вкопанный. — Ты был за стеной?! — Эрвин ошарашен его видом. — Ну да. — Какого хрена ты отправился за стену? Один?! Леви, почему ты постоянно так безответственно поступаешь! — Потому что я захотел! — Леви разводит руками. — Какая ещё может быть причина?! — Я не знаю! Леви, я не знаю какая, но… — Эрвин напряжённо смотрит на него, бегает глазами по лицу, что-то в нём ищет. — Леви, почему? — Потому что я не мог иначе! — голос срывается, его всё ещё трясёт от дыхания смерти, зловонно обдавшего лицо, и правда сама срывается с губ. — Потому что я не могу спать, не могу есть, не могу, блять, перестать думать о нём, о ТЕБЕ, я, блять, ничего не могу контролировать, кроме этого проклятого УПМ! Дыхание сбивается, он задыхается, начинает часто и мелко вдыхать. В горле булькает, он словно опять захлёбывается, и от этого ужас сковывает тело. — Леви, — видя его состояние, Эрвин примирительно делает руками жест «тише, тише, спокойно», — я не хочу на тебя срываться. Я понимаю, что тебе плохо, но это же было так рискованно. Ты мог бы поехать с кем-то, хотя бы не один. — Но я хотел побыть один. — Почему не в своей комнате, почему не в моей? Леви, почему один за стеной, с титанами? — он шаг за шагом приближается. Леви, непонятно отчего, наоборот отступает, словно Эрвин источает угрозу, подкрадывается к нему как дикая кошка. — Я хотел делать то, что я умею, Эрвин. Я хотел перестать думать. — У тебя получилось? — осторожно спрашивает он. — Нет, — дрогнувшим голосом. — Иди ко мне, — сочувственно, почти шёпотом произносит Эрвин и притягивает Леви к себе. Грязного, промокшего, в крови и оттаявшем снеге, трясущегося то ли от холода, то ли от страха, то ли от облегчения. Эрвин мягко прижимает голову к своей груди и гладит по спутанным, слипшимся волосам. Успокаивает, согревает, немного качает. Через некоторое время произносит: — Ты упомянул, что думал обо мне? Что ты думал? Поделись со мной. Леви отстраняется. Бегает взглядом по лицу Эрвина: выражение напряжённое, брови сведены, взгляд пытливый, но встревоженный. Его белоснежная рубашка теперь тоже алеет кровью, но тот как будто этого не замечает. — Я не… — Леви тушуется. — Это тебя разгневает, я не хочу говорить. — Скажи всё же, вдруг тебе полегчает? — просит Эрвин, гладит его по плечу. — Я не буду злиться, клянусь. Леви прикусывает губу, пытаясь остановить себя, но мысли, которые хотят быть услышанными, всё равно прорываются: — Я думал о твоих словах… Обо всём, что ты сказал. Я так много прокручивал в голове, что уверился, что ты меня ненавидишь, презираешь. Пока я не увидел тебя сейчас, я… Я вспоминал и помнил только жгучие оскорбления. — Но почему? Я был не прав, я это признал, Леви, если ты хочешь, чтобы я снова- — Нет, — он отшатывается и прижимается к двери — дальше отступать некуда. Эрвин, поняв намёк, отходит на несколько шагов назад, чтобы смягчить напряжение. — Мне не нужны извинения, Эрвин. Дело вовсе не в этом. — А в чём? — Ты сказал, что у тебя есть чувства ко мне. Но если они были, почему ты всё равно сказал то, что сказал? Разве человек влюблённый будет такое говорить? Мне кажется… — Леви собирается с духом. — Я думаю, ты мне солгал. Просто, чтобы я не переживал, — ему больно и страшно говорить эти слова, выгребать из души постыдное дерьмо. Он готовится увидеть, как лицо Эрвина расслабится от облегчения, что ему не надо больше притворяться героем-любовником. — Я думаю, ты просто почувствовал вину, что я, как идиот, прыгнул в койку лишь бы тебе угодить. Но тебе выгодно, чтобы я остался здесь. Да и деньги не лишние. Поэтому солгал. — Ты думаешь, я на такое способен? Леви неопределённо качает головой и пожимает плечами: — Ты мастер во лжи, Эрвин. Я видел это своими глазами. Отчего-то тот не злится, что его уличили. Он кусает щёки изнутри, сжимает и разжимает кулаки. Долго молчит. Леви пытается считать по лицу, о чём он думает. Как выкрутиться на этот раз? Или, может… В глубине ещё тлеет надежда, что вдруг всё-таки… — Прости. Я не знаю, что на меня тогда нашло, зачем я так сказал. У меня нет объяснений. Мне правда жаль. Душа кроится напополам. Леви недвусмысленно считывает это как признание. Эрвин не знает, что на него нашло, зачем он признался, поцеловал. Тело слабеет, он не говорит, а хрипит: — Значит, это правда было ложью? — Что? — Эрвин обескуражен. Потом меняется в лице: — Нет! Ты не так понял, Леви! Я имею в виду, что я не знаю, почему назвал тебя ш… — он осекается, — тем словом. Я очень жалею об этом, правда. Возможно, я устал, не знаю, перенервничал, я идиот. Но про мои чувства к тебе — это правда! — Но ты презираешь проституток и тех, кто использует их услуги. Я же знаю это! — Но ты не проститутка, Леви. — А кто же тогда?! — Леви, послушай… — Чтобы ты мне опять напиздел? — трудно поверить в то, что Эрвин говорит правду. Он должен, должен заставить его признаться, должен дожать. — Да нет же! Позволь мне сказать! Леви замолкает. Эрвин жмурится и трёт переносицу, соображая. Внезапно усмехается. Потом и вовсе смеётся. Леви в замешательстве. — Пиздец, я же сам загнал себя в этот тупик, — он продолжает нервно смеяться и трёт себя по лицу. — Так может не стоит врать, чтобы не запутываться? — Правда в том, что я не врал тебе ни единого раза, Леви! Почти. Но вовсе не о том, что ты думаешь. Если тебе так интересно… — он отходит к своему столу, достаёт из выдвижного ящика какой-то блокнот, который Леви раньше не видел, и кидает его через всю комнату. — Почитай. Леви ловит его и тут же марает кровью. То, как чистое, аккуратное убранство комнаты, самого Эрвина и его вещи он оскверняет своими прикосновениями, неприятно терзает нутро. Грязный. Чужой. — Что это? — Мой личный — не рабочий — дневник за последний год, там есть всё, начиная с нашей первой встречи. — И зачем мне читать твой личный дневник? — Там я точно не буду врать, о нём даже никто не знает. Я храню его в двойном дне ящика, — простодушно признаётся Эрвин. — Я не собираюсь его читать, это же личное. Мне плевать, что ты там пишешь и какие у тебя фантазии, — он швыряет дневник обратно, и если бы не ремешок, тот бы точно разлетелся страницами по всей комнате. — Хорошо, тогда я сам прочитаю, — Эрвин ловит его, не замечает, как пальцы пачкаются в титаньей крови, и спешно листает страницы. С каждой новой замаранной страницей Леви становится физически хуже, его тошнит. От гнилостного смрада смерти, от страха, от стыда, от собственной беспомощности. 11 января. Через пять дней очередной бал. Впервые я буду присутствовать в качестве командующего вместо Шадиса. Я долго готовился к этому дню, но совершенно не чувствую, что готов. Основные переговоры вести мне, но Ханджи и Майк уже согласились поехать и помочь, с ними мне будет спокойнее. Леви тоже согласился. Пожалуй, его поддержка мне даже важнее. Не так необходимо его представлять тем людям — это лишь предлог — скорее их наоборот смутит его рост. Глупцы. Вряд ли они поверят, что Леви так гениален, как я утверждаю. Опасаюсь, что они будут только смеяться, но Леви сможет за себя постоять, ему такие упрёки неважны. Но когда я смотрю на него, мне спокойнее. Я чувствую себя в безопасности. Его подбадривающая улыбка одними уголками губ, которой он удостаивает только меня, словно эликсир, придающий сил. Это довольно эгоистично, таскать его везде за собой, я отдаю себе отчёт. Лишний раз мозолю ему глаза — я ведь вижу, как он на меня смотрит. Я бы хотел чтобы он каким-то образом тоже прочитал в моём взгляде: «Я всё вижу, я всё понимаю, но мы не можем…». Но он не узнает о том, что я просто хочу быть с ним рядом постоянно. Между нами только работа. К сожалению. Эрвин заканчивает и сглатывает, не поднимая взгляд. Руки подрагивают, чего Леви никогда не замечал за ним. — Ты взял меня только для моральной поддержки? Эрвин медленно кивает и откладывает дневник. Поднимает голову. — И ненавижу себя за эту слабость. Если бы я не… Мне страшно жаль, что всё случилось именно так. У Леви подкашиваются ноги, и он спускается вдоль двери, безуспешно ища опору. Сердце колотится, глаза щиплет. Он не должен был там быть. Он не должен был. Тогда бы старик его не опоил, тогда бы он не оказался в такой ситуации, не продал бы душу. Невидящим взором смотрит в пустоту и ничего не видит, пытаясь осознать страшную новость. «Леви?..» — он слышит будто из колодца. Тело онемело, Леви не может пошевелиться. Смутно он видит какое-то движение перед собой, картинка нечёткая, туманная. На его плечи опускаются руки. Гладят. — Леви, ты чего? — Эрвин спрашивает надломленным голосом. — Я не должен был там быть, — механически озвучивает он, не слыша собственный голос. — Верно. Я всё пойму, если ты возненавидишь меня за это. Я не могу передать словами, как я сожалею и корю себя за это, — его голос неровен. Эрвин опускает ладонь на щёку Леви, гладит. Осторожно поворачивает голову к себе. Леви промаргивается и фокусирует взгляд на лице напротив. Напуганное, покрытое лихорадочными пятнами румянца, губы дрожат. — Поэтому… — голос охрип, и Эрвин прочищает горло. — Поэтому я признался в чувствах. Я не собирался это делать. Никогда. Я знаю, это нас погубит. Но я уже погубил тебя, Леви. Я хотел, чтобы ты знал, что твоё чувство взаимное, в твоей жизни есть что-то хорошее. Но я не смогу исправить то, что натворил. — Он мне что-то подмешал, Эрвин, — неожиданно для самого себя сознаётся Леви, глаза щиплет. Он не мог этим оправдать поступок, ведь в итоге-то согласие он озвучивал. В глубине души Леви не сильно верил, что обвинение повесят на него, он просто бы утверждал, что это было его собственное единоличное решение, что он ненавидит Эрвина и просто искал способ оказаться в столице и разжиться чем-нибудь. Эрвина легко было защитить. Но Леви ведь согласился на другое. Это не было выбором без выбора, он всё понимал даже когда его опаивали. Он догадывался. Но пошёл навстречу, позволил это. Зрачки Эрвина расширяются в немом ужасе. Кадык ходит под кожей, его губы дрожат, пальцы крепче стискивают плечи Леви. Какое-то время он не может выдавить ни слова, только беззвучно приоткрывает рот как рыба… и сразу же осекается, сжимает челюсть. — Я убью его… — через минуту выдавливает он. Леви качает головой. — Не надо, ты подставишь нас всех. Я понимал, что происходит, я сам согласился. Но… это было страшно, Эрвин, — Леви отводит взгляд, вспоминая ощущения. — Когда я проснулся голый и привязанный. Это было так страшно. Эрвин притягивает его к себе и снова обнимает до хруста в костях. Зарывается носом в волосы, всхлипывает. Он плачет. — Не прощай меня никогда, Леви. Не прощай меня. Я так виноват, блять, я такая сволочь. — Я уже простил, — шёпотом отвечает Леви. Он сдаётся. Прижимается к гулко колотящемуся в груди Эрвина сердцу и позволяет себе забыться хотя бы ненадолго.

———

Эрвин с трудом отпускает его, когда оба уже совершенно обессилены и беспомощны. Но продолжать сидеть в кровище было ужасно неприятно и холодно. Испытывая неподъёмное чувство вины, Эрвин носится вокруг него, как с ребёнком. Топит баню, распоряжается приготовить любимую еду Леви, приносит ему чай. Он не решается попросить разрешения омыть его тело, смыть всю грязь и боль, хотя очевидно, что хочет. Вместо этого отправляется стирать скопившуюся грязную одежду Леви и прибирается в его комнате. Леви стало немного спокойнее. Он не уверен, что верит признанию на все сто процентов, но то, что Эрвин искренне переживает из-за случившегося, — это точно. Это помогает хотя бы немного ослабить напряжение. По крайней мере, тот его не ненавидит. Но сможет ли он что-то сделать, если пойдут слухи? Сможет ли это остаться в тайне? А если тот подонок сам всё растреплет? По коже пробирается холодок осознания: он же точно будет хвастаться. Это все узнают. Из бани Леви выходит ошеломлённый и потерянный. Шутки о росте он ещё может стерпеть, но смотреть на своих товарищей и знать, что они всё знают, будет невыносимо. Когда Леви возвращается к себе, Эрвин уже ушёл. Он словно бы пытается не попадаться на глаза, потому что очевидно ждал его, чтобы принести горячий обед и чай. Но теперь его нет. Возможно, так и лучше. На взбитой подушке Леви обнаруживает какую-то записку. Он присаживается на кровать и разворачивает её. Это лист, вырванный из дневника Эрвина, на обороте текст о каких-то событиях того дня, но внутри другое. Сегодня я понял, что влюбился. Я долго отрицал это для себя, но теперь деваться некуда, я правда это чувствую. Столько лет я избегал любви, прятался за работой, напоминал себе о целях, игнорировал любое женское внимание, жёстко отсекая его. Не позволял себе даже думать об отношениях, о сексе, я не доставлял себе удовольствие лет с 20. А тут… Леви. Ещё в Подземном городе я восхитился им. Пожалуй, больше чем нужно. Но такое бывает, он же хороший солдат. Однако теперь, когда я узнал его как человека, моя оборона не сработала, ведь он же не женщина. Просто проводя время с ним, видя искренний интерес ко мне, отличный от того, как он относится к другим, я пропал в этом. Мне стало не хватать его, я стал видеть сны… Вчера я мастурбировал, представляя его рядом. Но я не могу позволить себе реализовать свои желания, я должен избавиться от назойливого чувства. Вырубить его на корню. Страница обрывается на этом месте. Леви перечитывает ещё раз. Сердце заходится. Записи как минимум несколько месяцев, судя по описанию дня на обороте. В брюках давит, Леви сглатывает. Откладывает бумажку и решает поесть, осмыслить. Но возникший во время ужина аппетит только перекидывается на желание телесное. Леви не понимает, как ему поступить. Ублажить себя самого? Или пойти к Эрвину? Примет ли тот его? Хочет ли он развивать эти отношения, или они ограничатся взаимным признанием, редкими поцелуями и только? Не противно ли Эрвину будет трогать его там, зная, что произошло после бала. Он же кончил в него. Мог чем-то заразить, мог занести инфекцию своими грязными лапищами. Нет… нельзя идти к Эрвину. Ради его же безопасности. Не стоит забывать, что Леви действительно теперь может быть заразен. Он не сможет кого-то обречь на это. Но если… Он сглатывает. Но если просто… подрочить друг другу хотя бы. Может, Леви удастся… попробовать его. Чтобы забыть. Чтобы в голове вертелись мысли об этом. Хотя бы один раз. Может, Эрвин позволит? Леви подходит к двери и возвращается назад. Снова подходит и возвращается. Подходит, приоткрывает, впуская холод из коридора, но снова возвращается и садится на кровать. Кусает пальцы и возбуждается от мыслей ещё больше. Наконец, он рывком выходит из комнаты и захлопывает за собой дверь. Холод, бродящий по каменным коридорам, проникает под лёгкую одежду. Ему пройти несколько десятков шагов, и будет комната Эрвина. Стоит тишина, никого нет. Возможно, это единственный шанс. Быстрым шагом он направляется к комнате Эрвина и замирает с поднятым кулаком. Осталось постучать. Но как же это трудно сделать. — Леви? — удивляется Эрвин, вскинув брови. Он сам открыл дверь готовясь куда-то пойти, на плечи накинуто пальто. — Прости, я не хотел мешать, — Леви тут же разворачивается, но Эрвин хватает его за руку и разворачивает обратно. — Подожди. Ты что-то хотел? — голос пытливый, взгляд острый как стрела. Он будто видит его насквозь. Леви покусывает губу, не желая признаваться, но в потемневших глазах напротив видит — Эрвин всё понял. Тот тянет его за собой. — Заходи. Когда они оказываются наедине в прогретой, просторной комнате, то просто смотрят друг на друга испытующе: кто решится первый? Леви молится, чтобы начал Эрвин, но на лице будто сомнение. Он же сам прислал ту запись, он же знал, что будет так, чего же он ждё- Эрвин наклоняется и целует. Крупные мозолистые ладони обнимают лицо надёжно, безопасно. Губы пухлые, мягкие, сухие. Эрвин целует без напора, трогательно роняет пуховые прикосновения ко рту Леви, разнеживая, большие пальцы поглаживают скулы. Леви ожидал, что Эрвин восхитительно целуется, но это просто… В действительности это волшебно, сердце рвётся меж рёбер, лицо пылает, не удаётся сдержать и тихий просящий стон: пожалуйста, больше, дай мне больше. Он ластится ближе, приоткрывает рот, приглашает, и Эрвин послушно проскальзывает языком меж зубов. Ладони Леви непроизвольно сжимаются на мягких боках. Когда воздух совершенно заканчивается, Леви отстраняется — это чувство напоминает то, как в его рот бесконечным потоком лилось и лилось вино. Тогда он уверился, что умрёт от этого — абсолютно бессмысленно и глупо. Алкоголь обжигал трахею, лёгкие; пищевод прожигало насквозь. Эрвин тяжело дышит, взгляд серьёзный. Щёки тоже раскраснелись. Леви подталкивает его к кровати, и он послушно отступает, пока не запинается о её край и не падает на постель, утягивая за собой Леви. Они снова целуются, руки бродят по всему телу, Леви почти отчаянно трётся о чужой пах, — хотя бы какая-то фрикция, а то он уже сходит с ума. Но Эрвин как будто бы специально замедляет, придерживает, и это сбивает с толку. Леви отстраняется. — Ты не хочешь меня?.. — Леви, — он говорит с придыханием. В свете зажжённых свечей Эрвин кажется самым настоящим принцем. Растрепавшиеся светлые волосы, лучезарные голубые глаза, пошедший пятнами лихорадочный румянец на лице и шее, капельки пота, переливающиеся как снег на солнце. — Я хочу тебя. Очень. Но ты уверен? — Если я пришёл сам, значит, уверен! Возбуждение спадает, а под кожу пауками заползает липкая тревога. — Просто, — Эрвин облизывает губы, гладит его по горящей щеке, — если ты хочешь просто заменить воспоминания, не надо так это… Ты можешь потом пожалеть. Тем более, у тебя там наверняка… не зажило ещё. Леви будто холодной водой окатывает. Он сглатывает, поднимается и отступает на ватных ногах. Он не может ничего сказать, ошеломляющее сожаление парализует. Дурак, дурак, дурак, конечно, он будет этого избегать, придумывать объяснения, отговорки, конечно, он брезгует, идиот, а тебе бы не было противно? Ты же уже использованный, ты грязный. Те слова он писал давно. — Леви, — Эрвин садится на кровати, смотрит озабоченно. — Давай поговорим. Слова так и не лезут из горла, поэтому он лишь качает головой и ретируется. — Леви, постой! Эрвин тянется ухватить за предплечье, но промахивается — Леви уже отвернулся и пытается выбежать из комнаты. Крепкие руки ловят его как раз тогда, когда до двери остаётся один шаг. — Пусти меня! — он изворачивается, пихает локтями, но Эрвин неумолим. — Подожди. Ты неправильно меня понял, Леви, прошу, не уходи. — Пусти меня! — чуть не плача от бессилия, он царапает руки короткими ногтями, наступает с силой пятками на его ступни, но и это не помогает. Он ненавидит уступать кому-то в силе, он никогда не уступает, он не может опять… — Послушай меня, только послушай. Пожалуйста, — просит, почти умоляет. — Я хочу тебя, я безумно тебя хочу, я просто волнуюсь, что ты делаешь это по неправильным причинам. Что тебя толкает только желание заменить один опыт другим. — А это плохо?! — Леви взвывает и беспомощно всхлипывает. — Это так плохо, что я хочу забыть?! — Нет, нет, Леви, не плохо- Эрвин обрывается на полуслове. Поняв бесполезность своих действий, Леви сдаётся и повисает в крепком захвате, плачет. Второй раз за день — и это уничтожает его. Он так слаб, так беспомощен, так ничтожен. — Хэй, хэй… Леви, ты чего, Леви… Хэй, я тут. Я держу тебя, хорошо? Я рядом, — он утыкается носом в макушку, ослабляет захват и обнимает по-настоящему, прижимает спиной к своей груди. — Всё хорошо, поплачь. Выплесни это, Леви. Я сделаю всё, что ты попросишь, я сделаю всё, Леви. Я просто дурак. Всё наладится. Всё будет хорошо. Леви не может остановиться, его захлёстывает буря эмоций, тело трясётся. Он не вполне понимает почему ревёт, ведь Эрвин согласился, он добился своего, но слёзы просто льются и всё. Он отвратительно громко всхлипывает, пытается дотянуться и вытереть лицо, но Эрвин делает это за него — бережно, мягко, продолжая повторять как заведённый одни и те же фразы. Баюкает в надёжных руках. И всё уже, всё хорошо, Эрвин его держит, он в безопасности, но сердце продолжает изливать своё горе, выворачивая замаранное нутро наружу. Эрвин, неспешно пятясь назад, подходит к кровати и садится, устраивая Леви на своих бёдрах, и прижимается лбом к его плечу, продолжает рефлекторно поглаживать по груди, животу, успокаивать. Леви останавливается только когда начинает икать. Спирает дыхание, глубоко вдохнуть не получается, воздух лишь выбивается из лёгких как будто его мощно ударило в грудную клетку. — Ш-ш-ш, ничего, дыши, — Эрвин растирает его вспотевшую спину и направляет. — Вдо-о-х, вы-ы-дох, вдо-о-х… Словно он дитя малое. Мама так утешала, когда Леви, довольно капризный в детстве, ревел по какой-то глупой причине. Мама также мягко приговаривала, обнимала и дышала вместе с ним. Постепенно Леви удаётся продышаться, и тогда Эрвин ложится с ним на кровать, прижимает к себе лицом, сцеловывает солёные дорожки слёз. — Тебе лучше? — шёпотом. — Не знаю. Прости за это, я никогда- — Всё нормально, — Эрвин перебивает, — это правильно. Тебе нужно было выплакаться. Глаза теперь сушит, и Леви жмурится, пытаясь избавиться от ощущения песка в них. Эрвин тем временем порхает по уставшему лицу мимолётными поцелуями. Клонит в сон. Но Леви не хочет спать, не хочет видеть те кошмары снова. Может быть, если они с Эрвином… Может это поможет? — Ты хочешь продолжать или отложим? — точно прочитав мысли, спрашивает Эрвин. Его лицо осунулось от усталости. Для него этот день тоже был непростым. Леви кусает губы: — Если у тебя есть силы… Эрвин кивает и льнёт ближе. Смелее лезет языком, целует глубоко, тягуче, заполняя опустевшую, замёрзшую душу трепетом. Он обнимает его всего целиком, крепко сжимает, заполоняет собой всё пространство, а Леви, как брошенный котёнок, тычется носом, ещё, ещё, обними, успокой, люби. — Постарайся расслабиться, — Эрвин шепчет. — Я всё сделаю как надо, ты только расслабься. Леви кивает и делает глубокий вдох, заполняя лёгкие Эрвином. Запах чернил, пыльных книг и мужских духов. Дурманит, успокаивает, утешает. Эрвин тем временем расстёгивает его рубашку и целует везде. Шею, ключицы, грудь, соски, живот, рёбра, плечи, он так много и безостановочно целует его истощённое тело, словно забирает всю боль, физическую и душевную, впитывает её в себя, высасывает яд, пропитавший насквозь, что Леви размягчается, плавится воском в пылу его страсти. Когда, подтянувшись выше к изголовью, он лежит на подушках, а Эрвин, сбросив собственную одежду, кроме исподнего, снимает его штаны, Леви ещё раз уточняет уставшим голосом: — Ты действительно этого хочешь? Или это жалость? Ты можешь сказать правду, я пойму. — Правда в том, что я сгораю от того, как хочу тебя, — Эрвин указывает на то, как в белье уже крепко стоит. Это смешит Леви. — Какой же ты мальчишка. Эрвин тоже улыбается. — Для тебя буду кем угодно. Только улыбайся почаще. Леви холодеет, улыбка слетает. Улыбайся мне, шлюха. Эрвин теряется: — Я что-то сказал не так? Сделал? — Нет, нет, — Леви отчаянно трясёт головой, отгоняя воспоминание. — Всё хорошо. — Точно? — Да, правда, просто кое-что вспомнил. Уже забыл, — он вновь улыбается. Получается даже искренне, ведь нервное беспокойство Эрвина, что он делает всё не так, немного забавно. Но у них это пройдёт. — Хорошо, — Эрвин кивает, не очень убеждённый. Сдёрнув штаны, он мнёт бёдра, целует, несильно покусывает. Леви раздвигает ноги шире, но Эрвин будто не замечает намёка, дразнит, лижет нежную кожу внутренней стороны бёдер, трётся о неё носом, зацеловывает следы от ремней УПМ, каждый синяк, каждую ссадину, так же внимательно, как нежил его сверху. Но внизу тянет, жарко и влажно. — Эрвин… — Леви елозит бёдрами, — пожалуйста. Эрвин послушно кивает и сжимает несильно пах Леви. Блаженное ощущение. Он целует выпирающие косточки бёдер, прижимается щекой к налившемуся кровью члену, трётся. Колкая щетина возбуждающе щекочет. Их взгляды пересекаются: глаза Эрвина завораживающе переливаются сине-голубым цветом, как в день их первой встречи, когда они пленили в первый раз. Леви издаёт какой-то невнятный звук, напоминающий скулёж, и поджимает губы. Эрвин спускает его исподнее на середину бёдер и даёт себе время полюбоваться. Леви неловко в первый раз так обнажаться перед ним, он нервничает, кусает губы. Они не раз переодевались в присутствии друг друга, ходили в баню, видели в абсолютно разных состояниях, но тогда нагота не была интимной, а теперь же всё иначе. Он не может не думать, а симпатично ли его тело Эрвину, а не сомневается ли он, приятно ли ему. Поток мыслей прерывается, когда Эрвин обнимает ладонью член и, обнажив головку, с нажимом проводит по уретре, выдавливая каплю предэякулята, а потом… Слизывает её. Леви сжимается от удовольствия, член дёргается. Безумно приятно: горячий, мокрый язык, шершавая тёплая ладонь, которой укрыто две трети длины. — Ты очень красивый Леви. И вкусный. Я хочу попробовать тебя везде, — и прижимается губами к стволу. Поцелуи сыпятся быстро, почти щекотно, но хочется большего, и Леви стонет, толкается вперёд, к губам Эрвина. Когда в ход идёт язык — совершенно новые впечатления для Леви, — он всхлипывает и сжимает в руках простыни. — Эр-рвин, — зовёт его умоляющим тоном. — М-м-м? — Спасибо тебе, — Леви смотрит жалобно, не веря своим глазам, не веря своим ощущением, не веря, что его мечты обращаются правдой. Взгляд Эрвина смягчается. — За что ты благодаришь? Я ничего ещё толком не сделал. — За то, что не отверг меня, — признаётся он тихо. — Хэ-эй, ну как я мог иначе? Ты же такой красивый, добрый, сильный, смелый, — воркует он, поглаживая яички, а сердце Леви выпрыгивает из груди, глаза снова глупо щиплет, и он трёт их, чтобы успокоиться. — Умный, заботливый, чистоплотный, внимательный, принципиальный- — Ну всё, хватит, — умоляет Леви, прикрыв ладонями алеющее лицо. — Я понял. Эрвин подаётся вперёд, проезжаясь пахом по влажному стояку, и шепчет на ухо: — Соблазнительный, горячий, сексуальный, чувствительный, вкусный, — Эрвин нашёптывает, обдавая горячим дыханием ухо, и лижет его между слов. Леви судорожно хватается за его плечи, безуспешно пытаясь успокоиться, никто никогда в жизни, помимо матери, не говорил ему столько хороших слов подряд. Они отбивали прочь все «грязный, плохой, чужой, самозванец», витавшие в голове. И когда Эрвин уже начинает повторяться, слова словно гравируются в его сознании. Леви тянется рукой к изнывающему члену и начинает беспорядочно дрочить, а Эрвин, довольный эффектом, шепчет всё горячее, мурлычет, облизывает ушную раковину, покусывает. Он опирается на одну руку, а второй мнёт грудь Леви, сжимает двумя пальцами соски, тянет их и немного крутит. — А-а-х! — срывается с уст Леви. Слишком громко, слишком несдержанно, слишком глупо, ведь их могут услышать. Всё тело содрогается приятными волнами, он сводит ноги и выжимает себя под пряные слова Эрвина. — Какой умница, — с искренним восхищением воркует тот и целует висок, скулу, добирается до губ и ласкает, пока Леви приходит в себя и тычется в чужие губы, чтобы надышаться Эрвином, впитать его в себя, потому что на подкорке мозга въелся страх: вдруг это просто сон, видение, одноразовая акция? Он судорожно притягивает Эрвина к себе за шею, пачкая его семенем и не хочет отпускать, даже когда становится физически плохо от нехватки воздуха. — Тише-тише, — Эрвин с трудом отстраняется и гладит по щеке. — Всё хорошо, Леви. Его глаза — чистые небеса. Прозрачный горный ручей. Сапфиры из столичной ювелирной лавки. — Ты так красив, Эрвин… Мягкая улыбка, добрый взгляд, около глаз появляются лучики. — Спасибо. Леви прекрасно. Однако, хотелось бы большего, взаимного, но он не осмеливается попросить. Наверное, Эрвин каким-то образом читает это на его лице, чмокает в лоб и садится рядом. — Что мне ещё сделать для тебя? Он подходит к шкафу, чтобы достать полотенце, и, вернувшись, бережно вытирает с живота Леви семя. Он беспомощно приоткрывает рот, но прикусывает губу, останавливая себя. Отводит взгляд. — Я бы хотел тебе подрочить. — Хм-м-м, звучит неубедительно. Как будто бы ты хотел сказать что-то другое, — проницательно допытывается Эрвин. Леви сглатывает. Тяжело вздыхает. — То, что я хочу, ты не сможешь сделать. — Почему? — Эрвин удивлённо склоняет голову и хмурится. — Потому что я могу быть заразен, — бормочет Леви под нос. Внезапно становится некомфортно, и он садится у изголовья, подтянув колени к груди. — О чём ты? Почему? Леви нервничает, дыхание ускоряется. — Он наверняка меня чем-то заразил, Эрвин. — Но может и нет? Леви, не волнуйся, — Эрвин мягко накрывает ладонью колено и наклоняется ближе. — Что бы ты хотел, чтобы я сделал? Леви сглатывает подступившую от желанных картинок слюну. От мысли, что он никогда, возможно, не сможет это испытать, хочется выть. — Я хочу тебя внутри себя. Я хочу, чтобы мы занялись сексом по-настоящему. Зрачки Эрвина расширяются, черты лица разглаживаются. Он едва сдерживает улыбку. — Я тоже этого хочу, Леви. Я с удовольствием- — Я не позволю! Я не хочу, чтобы ты из-за меня заболел! — Не беспокойся об этом. Не волнуйся. Если эта тварь чем-то тебя и заразила, то я не против разделить бремя с тобой. — Эрвин, не надо. Это безрассудно. — Наплевать. — Ты командующий, ты должен- — Да наплевать, Леви! — в сердцах восклицает Эрвин и встряхивает Леви за плечи. — Если ты заболеешь, то что я смогу без тебя? Какая уже будет разница? Я бесполезен без тебя. Эрвин никогда такого не говорил. То, что рисуется в его болезненном выражении лица, незнакомо, странно. Неуверенность в себе? Стыд? — Что ты такое говоришь? Я лишь обычный рядовой. — Ты не обычный рядовой, Леви. Ты моя правая рука, без которой я лишь инвалид, — Эрвин опускает голову, чёлка падает на глаза, пряча их. — Я конечно волнуюсь за наше здоровье, но это не безрассудство. Просто если мы не попробуем… Однажды может быть слишком поздно. Что-то надрывается, переламывается внутри. Леви тянет руки, обхватывает лицо Эрвина, гладит. Поднимает его голову. — Тогда… сделай это, пожалуйста. Я так хочу тебя, — он шепчет прямо в губы и прикрывает глаза. Поцелуй получается медленный, сладкий. Эрвин нежно подхватывает Леви под поясницей и кладёт обратно на кровать. Забирается рядом. — Мпф, покажи уже его мне, — просит Леви, и Эрвин усмехается от того, как юркие пальцы забираются в его насквозь пропитанное предсеменем бельё. Леви видел это только в самых смелых мечтах, от удовольствия он будто бы даже замурчал. Он выправляет член и яйца наружу, мнёт, гладит, сжимает, перебирает, а Эрвин в его руках значительно слабеет, сбивается с поцелуев и постанывает. — Леви, подожди, подожди… — он гулко дышит, рука на плече Леви сжимается. — Я не хочу быстро кончить. — Тебе надо так мало? Леви отстраняется и любуется взволнованным лицом, но главное — ладным органом в его ладонях. Он большой, значительно больше размера Леви, именно такой, какой подходит Эрвину. Чистый, румяный, твёрдый. Даже представить, как это может поместиться в Леви, трудно. Он сглатывает. Отнимает одну руку и облизывает. Эрвин сдаётся, локти подгибаются и он ложится на кровать, позволяя творить с ним, что угодно. — Ты же сможешь кончить два раза? — уточняет Леви в сомнениях. Эрвин кивает: — Да, не сомневайся, — он довольно улыбается и лениво смотрит из-под опущенных ресниц, спутанная чёлка влажно липнет на лоб, щёки пылают. Грудь высоко вздымается. Леви сползает ниже, обхватывает член двумя руками, а ртом накрывает головку. Под дурманящую музыку откровенных стонов Эрвина он быстро гоняет руками вдоль ствола и насаживается, облизывает, головка приятно пульсирует на языке. Когда Леви одной ладонью сжимает яйца, Эрвина слегка подбрасывает, бёдра рефлекторно раздвигаются, он активно толкается в рот. — Леви, Леви, Леви… — он повторяет меж стонов, всхлипывает, — Леви я сейчас кончу, Леви… Он пытается как-то отстраниться, но от этого лишь больше тянет яйца и член, отзываясь мурашками удовольствия. Все жалобные просьбы пролетают мимо ушей, и Леви намеренно ускоряется и не отстраняется. Очень быстро Эрвин, зажав себе рот, чтобы не издать слишком громкие похабные звуки, изливается Леви в рот. Сперма частично стекает обратно, пока он заканчивает, смешивается со слюной и предсеменем, весь подбородок, член и яйца оказываются похабно мокрыми. Даже на нос попадает. Когда Леви отстраняется, с его приоткрытых губ капает вязкая сперма Эрвина и он облизывается, глотает, а остальное стирает лежавшим рядом полотенцем. Потом вытирает и Эрвина. Тот как заворожённый следит за каждым движением распахнув глаза. — Леви, ты… Я впечатлён. — Наверное, я слишком часто думал, как сделаю это, — отвечает он и поджимает губы. Это неловко признавать, но даже немного возбуждающе. — Мне никто ещё так не отсасывал. — Мне вообще никто… — бурчит Леви под нос, надеясь, что его не слышно, но слух у Эрвина острый. — Я сделаю это много-много раз, — Эрвин дёргает его за руку к себе и обнимает, прижимает. — Каков я на вкус? — Если я скажу обычный, это будет очень обидно? — Леви смеётся. — Зато честно. — Главное, что это ты. Я счастлив сейчас. Леви говорит искренне. Трётся носом о колкую щёку Эрвина и жмётся к ней лицом. Они как никогда живые сейчас. Перед вторым раундом приходится отдохнуть, и они забираются под одеяло, чтобы согреться. Эрвин ложится сзади и теснится грудью к его спине. Начинает медленно тянуть Леви. — Удивительно, что у тебя даже масло оказалось приготовлено, — саркастично замечает Леви, блаженно плавясь от напора эрвиновых пальцев внутри. Это даже рядом не стоит с ощущением собственных, худощавых и не особо длинных. — Я не настолько извращенец, как ты думаешь, — Эрвин смеётся, — просто осталось, завалялось… — И что ты им делал? Кого-то трахал? — У меня давно не было секса, — признаётся Эрвин, — ты же читал ту запись. Но я использовал его для мастурбации. — А ты трахал себя пальцами? Эрвин не отвечает, повисает пауза. Она не тяготит, потому что рука всё ещё ритмично обласкивает его анус. Эрвин хочет сделать всё максимально безболезненно, потому что мелкие ранки едва ли зажили. Леви почти готов к тому, что он снова порвётся, но это будет стоить того, всё равно ведь будет приятно. — Пробовал, — признает он. — И как? — Не так чтобы оценил, но, пожалуй, это из-за того, что я делал себе сам. — Да, самому себе неудобно… Леви обнимает руку, на которой лежит, и закрывает глаза, прислушиваясь к дыханию Эрвина и влажным звукам под одеялом. Меж тем на его шею, спину и плечо сыпятся поцелуи. Настолько удобно и приятно находиться в таком положении, что клонит в сон. — Я бы прямо так и заснул. — С пальцами в себе? — Эрвин тихо смеётся ему в шею. — Да, ну или с членом. Я чувствую себя в безопасности. От этой мысли настроение роняется. Вспоминается тот ужас, который он испытал в чужой постели. Насколько же там было небезопасно. Страшно, больно. Тревога комкается в глубине горла. Эрвин ничего не говорит, но замечает перемену — перемещает поцелуи на лицо, движения замедляются, теперь он просто гладит стенки изнутри, выскальзывает и обводит пальцами припухший анус, снова забирается и гладит. — Я рядом, — он напоминает. — Я держу тебя. Леви мелко кивает, давая понять, что слышит. Эрвин баюкает его, успокаивает, тонко чувствуя его пограничное состояние, и тут Леви понимает, что бесполезно пытаться переписать плохое хорошим. Это слишком разное, теперь до конца жизни его будут преследовать воспоминания, что бы он ни делал. Может, померкнут немного, но не исчезнут. Как бы Эрвин ни старался, это не поможет. — Леви… Что тебя тревожит? Поделись со мной. Он отчаянно качает головой нет-нет-нет, надо просто забыть, не говорить, выбивать из головы эту херню. Эрвин не настаивает. Просто продолжает делать, что делал. Это пройдёт, боль обязательно пройдёт. Когда Эрвин трётся головкой промеж его ягодиц, готовясь к проникновению, Леви нервничает, руки сжимаются в кулаки. — Хэй, дыши. Если будет больно, просто скажи, я буду аккуратнее. Активные кивки, но беспокойство не проходит. Кажется, что не больно просто не может быть, если даже тогда боль была отвратительная, словно туда втыкали настоящие иглы, и с каждым толчком это ощущение только усиливалось. Невозможно, чтобы в два раза более крупный член Эрвина вошёл безболезненно, он точно не сможет его принять, они вообще не совместимы, это невозможно, это было плохой затеей- — Леви-и, — тихо зовёт Эрвин, поглаживая волосы. — Ты умница. Он промаргивается. Сердце колотится. Леви чувствует: Эрвин в нём. Он даже не ощутил проникновение, увлечённый тревожными мыслями. — Леви, ты чего? Тебе больно? — Нет, нет. Наоборот. — Почему ты плачешь тогда? — Эрвин стирает слёзы большим пальцем. — Потому что не больно, — шепчет он, не веря. Внутри Леви приятная пульсация, его нутро рефлекторно сжимается вокруг Эрвина, но никакой боли. Только приятное растяжение, которое ему нравится. — Потому что не больно. — Ох, Леви. Эрвин всё понимает и сгребает его в охапку, зарываясь носом в макушку. Какое-то время они лежат так, недвижно, привыкая, что стали единым целым, пусть и ненадолго. Это поразительно. Они были врагами. Леви хотел его убить. Он планировал его убийство, но не смог. На руке Эрвина так и остался глубокий шрам от его клинка. Потом Леви стал подчинённым, всё ещё нося в сердце горе и глухую ненависть к нему. Как всё пришло к этой точке? Как ему повезло получить такой подарок судьбы? Особенно после стольких её ударов? Леви давно подавил в себе излишнюю сентиментальность, ассоциируя её со слабостью, но быть таким с кем-то, позволить себе расслабиться, раствориться в заботе, довериться… это приятно. Это позволяет хотя бы ненадолго ослабить бдительность без последствий. Хочется надеяться, что без последствий. Эрвин плавно начинает двигаться. Абсолютно не спеша, позволяет чувству близости разгореться сильнее. Они всё ещё под одеялом, вспотели, но отчего-то и это приятно. Леви жмётся теснее к Эрвину, считает его гулкое сердцебиение. — Быстрее, — просит он, двигает бёдрами навстречу. Глубже, сильнее. Эрвин ласкает его ухо языком, оглаживает тело, сжимает соски, ускоряясь. Громко дышит, капля пота с напряжённого виска падает на шею Леви. Быстрее, жёстче, отчаяннее. — Я хочу видеть твоё лицо, — безуспешно Леви пытается вывернуть шею, но обзора недостаточно, и Эрвин выскальзывает, чтобы сменить позицию. Когда он входит снова, глядя уже прямо в глаза, с губ срывается похабный стон. — Так глубоко, Эрвин, так- а-а-х, — Леви выгибается, в низу живота обжигающе тянет, и он думает помочь себе, но Эрвин ловко перехватывает запястья одной рукой и заводит за голову. — Потерпи, пожалуйста. Будь умницей. — Ты кончишь в меня? — А ты хочешь? — изумляется Эрвин, сбиваясь немного с темпа от такого предложения. Леви отчаянно кивает, и от захлестнувших эмоций Эрвин вновь ускоряется, дыхание сбивчиво, движения размашисты. Леви извивается от недостатка стимуляции, активно сжимается и пытается вывернуться из хватки Эрвина. — Эр-р-вин, отпусти-и, — хнычет он, не узнавая собственный голос. — Потерпи, солнышко, тебе понравится, — с трудом произносит Эрвин. Леви, не в силах сдерживаться, стонет с именем Эрвина на губах, отчаянно сжимается, тело изгибается в странных позах, он сдавливает коленями талию, пытаясь получить разрядку без стимуляции члена, но только доводит этим Эрвина. — Леви… Леви… Леви… — бормочет тот из последних сил. Шлепки становятся громче, сильнее, пальцы с силой сдавливают запястья Леви, грозясь вот-вот их переломить. Член в тугой заднице судорожно пульсирует, выбрасывая вглубь порцию за порцией семени. Эрвин дрожит, глаза закрыты, дыхание глубокое. — Эрвин… Отпусти, мне уже плохо, — бёдра до боли вжимаются в чужие бока в попытке добыть хоть какие-то фрикции в паху, но это невозможно. — Сейчас… Сейчас, Леви, — он прижимается губами ко лбу и из последних сил отталкивается назад, выскальзывает с пошлым звуком. Сразу же сперма начинает вытекать, и это щекотливое ощущение из пульсирующего ануса очень приятно. Леви вскрикивает от неожиданности, когда Эрвин легко проникает тремя пальцами в него и сразу давит на нужную точку, а потом начинает быстро-быстро двигать пальцами, стимулируя это место. Головку истёкшего предсеменем члена он сжимает в ладони и также быстро скользит пальцем по ней, буквально в считанные секунды доводя Леви. Он не испытывал такого оргазма прежде. Мышцы сокращаются по всему телу, изгибая его в немыслимых позициях, стоны превращаются в жалкий скулёж, Леви умоляет Эрвина остановиться, но он не слушает и продолжает выжимать из Леви всё, и чем дальше, тем чувствительнее. Он отчаянно цепляется за простыни, пытаясь не дёргаться так сильно, это же так стыдно, но тело вообще не контролируется, кровь в жилах закипает, сердце заходится так быстро, что вот-вот выскочит меж рёбер. — Я не могу больше, — хнычет Леви сквозь слёзы, и Эрвин, по инерции совершив ещё несколько движений, всё-таки останавливается. Отчаянно хватая воздух ртом, Леви старается прийти в себя, но тело невыносимо дрожит и мелко содрогается, под кожей крошечными иголками распространился оргазм. Эрвин льнёт ближе, накрывает всем телом и прижимает к себе, успокаивает. — Ты невероятный, Леви, — шепчет он. Леви ещё долго не может расслабиться, тело рефлекторно подрагивает, но Эрвин терпеливо растирает его кожу, массирует мышцы, мелко целует макушку. Леви совершенно не привык быть в таком уязвимом положении: неспособность контролировать тело фрустрирует, от чего успокоиться ещё труднее, но шёпот Эрвина, прикосновения его горячей кожи напоминают, что он в безопасности. Через какое-то время дрожь унимается, дыхание относительно выравнивается. Леви перекатывается на спину в поисках освежающей прохлады воздуха, а Эрвин продолжает над ним ворковать. Стирает пальцами влагу с лица. Улыбается, как влюблённый дурак. — Это было ужасно, — выдавливает Леви. — Почему же? Мне показалось, тебе понравилось. — Я совсем не контролировал себя. — В этом и смысл, Леви, — Эрвин откидывает налипшую на его лоб чёлку и заглядывает в глаза. — Чтобы расслабиться и позволить человеку, которому ты доверяешь, сделать всё для тебя. Тебе не нужно контролировать себя всегда. — Но я не привык к этому. Если я расслаблюсь, случится что-то плохое. Но сейчас у меня даже нет сил пошевелиться. — Не случится. Я буду рядом, чтобы тебя подхватить, — Эрвин прижимается к его губам. Леви вплетается пальцами в волосы Эрвина и целует в ответ. Немного отчаянно, с мольбой никогда его не оставлять. В этом ненадёжном мире Эрвин единственное надёжное, что у него сейчас есть, и хотелось бы прожить так подольше. Хотелось бы хоть иногда чувствовать за собой кого-то, кто подаст ему руку в беде.