burn it to the ground

      B’s Wonder Emporium, как и всегда, выглядит заброшенным и зловещим. От него сводит мышцы, будто тело готовится сорваться с места и бежать.       Присутствие Минхо одновременно напряжённое и успокаивающее. Джисон нервно подпрыгивает рядом с ним.       Сынмин всматривается в лицо Минхо – будто ищет осуждение или хоть что-то, – но, как обычно, не находит ничего. Пустой лист. Минхо ловит его взгляд и приподнимает брови. — Хочешь поспорить? — спрашивает он.       Сынмин расслабляется: Минхо всё тот же. Джисон обвивает руками талию Сынмина, и тот позволяет себя подержать секунду, прежде чем мягко отстраниться. — Пойдём, — говорит он, оборачиваясь к Минхо. — Ничего не говори, хён. Я буду говорить. — Я знаю её методы, — отвечает Минхо, идя следом. — Не беспокойся обо мне.

Сынмин распахивает дверь.

      Внутри всё сразу ощущается иначе, чем в прошлый раз. Она прибралась, но запах разложения всё ещё висит в воздухе.       Раздаётся возня, будто кто-то торопится, и из-за задней занавески резко появляется она. Глаза налиты кровью, на лице — мерзкая улыбка. — Ким Сынмин! — тянет она, смакуя его имя, словно лакомство. Он подавляет дрожь. — Кто бы мог подумать? Какая насыщенная жизнь. Такая яркая. Такая вкусная.       Сынмин сохраняет каменное выражение лица, но чем дольше она говорит, тем сильнее внутри всё опускается. Донхёк сделал свою работу? — У тебя есть то, что мне нужно? — хмуро спрашивает он. — Или ты собираешься тратить моё время? — Ну-ну, к чему такая спешка? — протягивает она и переводит взгляд на остальных. Задерживается на Минхо. — А этот? Я могу сделать так, что тебе понравится, красавчик, если задержишься…       Минхо, к его чести, не дёргается. Зато рука Сынмина молнией перехватывает её запястье, прежде чем она успевает дотянуться до него.       Она хрупкая, почти птичья, и его сила сбивает её с ног.       Она вырывает руку, едва удерживая равновесие, и зло смотрит на него – лишь потому, что Сынмин тут же отпускает, будто обжёгся. — Следи за собой, мальчик, — выплёвывает она. — Никто не любит озлобленных, изношенных шлюх. Думаешь, раз ты завязал, все забудут, откуда ты вышел? Они знают? Знают, что ты бесполезный наркоман, который трахался ради дозы?       Сынмин предельно осторожно никак не реагирует. Он чувствует, как за его спиной двигается Чанбин, и, обернувшись, упирается ладонью ему в грудь, останавливая. — Оставь, — тихо говорит он ему на ухо. — Пусть будет.       Челюсть Чанбина напрягается, но он не двигается. Сынмин ему верит.       Он смотрит на остальных: у Джисона на лице откровенная неприязнь. Лишь Минхо стоит с пустым, нечитаемым выражением, разглядывая её, как любопытный экспонат. Она, в свою очередь, оценивает их всех, изучая динамику. Сынмин выпрямляется.

Скоро уже не будет иметь значения, что она знает.

— Я думал, ты всегда выполняла свои сделки, — говорит он, возвращая её внимание к себе. — Или от прежней тебя уже ничего не осталось? Возможно, я ошибся, решив, что у тебя ещё есть влияние.

Её лицо искажается уродливой гримасой.

— Человек, которого ты ищешь, – CEO, — говорит она, пристально глядя на Сынмина. Он не расслабляется: Ренджун умел подбрасывать информацию, но опытного игрока этим не обманешь. — Шин. Думаю, ты его знаешь. Ким Сынмин, работающий на "STRAY KIDS".

Сынмин напрягается, когда она обводит их взглядом.

— Ты, должно быть, Со Чанбин, — говорит она, слегка склоняя голову, затем смотрит на Джисона. — А ты – Хан Джисон. Разукрашенные громилы, на мой вкус.

У Сынмина внутри вспыхивает паника.

— А вот ты… — хихикает она, подходя к Минхо. — Ты особенный. Клубами заведуешь, верно? Ли Минхо. Мы с тобой похожи. Ты бы видел это место в былые времена. Или подожди… это лицо… где я его уже видела? — Хватит театра, Боми, — холодно говорит Минхо. — Ты ещё треснешь от лица, на которое угробила столько денег.       У Сынмина внутри всё леденеет от звучания её настоящего имени – того самого, которым он её когда-то утопил. Она кривится. — Вижу, ты поднялся, — напевает она. — Когда я увидела твоё имя, подумала: не может быть, это же мой маленький Мин… Но вот оно как. Смерть тебе к лицу.       Минхо делает шаг вперёд. На мгновение в её глазах мелькает паника. Он движется, как настоящий хищник. — Я подумал то же самое, знаешь ли, — тихо говорит он. Её дыхание сбивается, она дёргается, но Минхо хватает её. — Что же делают мои самые любимые люди в этом гадюшнике? Что им может быть нужно от выжженной, жалкой… охотницы на детей? Я решил — должен увидеть тебя сам. И, знаешь, было приятно увидеть, насколько хреново у тебя всё.       Она пытается вырваться, но он хватает её за волосы и разворачивает лицом к Сынмину. — Ты должна произнести наши имена перед смертью, — шепчет Минхо. — Я помню, как ты их жаждала. Власть, что в них заключена. Давай. Используй последние крохи силы, прежде чем мы тебя убьём.

Минхо кивает Сынмину. Тот двигается, словно во сне, спотыкаясь.

— Сынмин-а… — всхлипывает она, лицо ломается, она выдавливает слёзы. — У нас ведь были хорошие времена, да? Посмотри, где ты теперь… Я же помогла тебе тогда, столько лет назад? Пожалуйста, пожалуйста…       Сынмин действует почти бессознательно. Мозг оглушён, но убийство – уже инстинкт. Он годами видел её смерть во снах. — М-мой список… — пытается она, но пальцы Сынмина смыкаются на её шее, выдавливая жизнь. — Мне плевать на твой список, — низко говорит он, глядя, как её глаза расширяются от ужаса. — Я хочу видеть, как из твоих глазах уходит жизнь.       Она больше не может говорить. Дёргается в хватке Минхо, пока борьба окончательно не сходит на нет, и тело не замирает.       Сынмин отшатывается, судорожно втягивая воздух. Только сейчас он понимает, что в уголках глаз стоят слёзы. — Чёрт… — выдыхает он. — Она мертва. Она правда мертва.       Руки Чанбина обвивают его плечи, но Сынмин дёргается, как оголённый провод. — Я н-не могу… — говорит он, всё ещё пытаясь набрать воздуха. — Давай сначала уйдём отсюда, — говорит Чанбин. — М-мои руки… — дрожит Сынмин. — Их нужно отмыть, иначе она вернётся…

Он бормочет, но Чанбин берёт его руки в свои.

— Сынмин, нам нужно уходить, — медленно произносит он. — Мы найдём место, отмоем тебя. Но сейчас – идём.       Сынмин мотает головой, всё плывёт. Суен и Марк будто стоят по бокам, удерживая его за плечи. — Они не отпускают… — шепчет он. — Держат меня…

Джисон резко подходит ближе.

— Помоги хёну, — говорит он Чанбину.       Сынмин оглядывается — Минхо уже нет. Чанбин отступает, бросив тревожный взгляд.

Джисон берёт Сынмина за щёки.

— Эй, малыш, — говорит он, сжимая его лицо. — Не думай о них. Думай обо мне. Я симпатичнее, так что смотри на меня.

Именно эта абсурдная фраза пробивает туман.

— Ч-что?.. — выдыхает Сынмин. — Вот я, твой парень, — улыбается Джисун. — Возвращайся ко мне, малыш. Давай взорвём это место вместе.

Запах бензина заполняет лёгкие.

      Сынмин оборачивается, дезориентированный. Лицо мокрое. Джисон крепко держит его за руки. — Это…? — спрашивает он, глядя, как Минхо выливает канистру на пол. Чанбин пропитывает занавески. — Ага, — подтверждает Джисон. — Нам нужно свалить, пока Минхо не решил, что мы слишком хлопотные, и не поджёг нас вместе с этим местом.

В груди Сынмина вырывается короткий, почти безумный смешок.

— Ладно… — выпалил он, и Джисон вытаскивает его наружу.       Он позволяет Джисону держать себя, пока они смотрят, как Минхо и Чанбин выбираются следом. Внутри уже разгорается огонь, слышно, как он трещит, набирая силу. — Может, пойдём? — щурится Чанбин, весь в поту и копоти. — Не хотелось бы, чтобы подъехали копы. — Давай посмотрим ещё немного, — отвечает Минхо. В его глазах отражается пламя – заворожённо, жадно. — Ага, конечно, — фыркает Джисон. — Поехали, пироман. Ты должен Сынмину объяснение. Нам всем, но в первую очередь — ему. Я поеду с Бином.       Он толкает Минхо назад. Тот на секунду выглядит потерянным, затем приходит в себя, бросает последний взгляд на горящее здание и поворачивается к Сынмину – почти с чувством вины. — Пойдём, — говорит он, указывая головой.

Сынмин идёт за ним, такой же оглушённый.

      Руки Минхо слегка дрожат, когда он вставляет ключ в зажигание, взгляд невольно тянется к огню в зеркале заднего вида. — Хён, — твёрдо говорит Сынмин, вновь обретая голос после этого, хотя Минхо по-прежнему не двигается. — Да… — выдыхает Минхо и трогается с места. Он ведёт слишком резко, не отрывая глаз от дороги. — Скажи, когда оно исчезнет.

Сынмин смотрит, как пылающее здание растворяется вдали.

— Исчезло, — шепчет он.       Только через несколько километров Минхо по-настоящему расслабляется.Сынмин наблюдает, как меняется район, и наконец спрашивает. — Куда мы едем? — Я хочу всё объяснить, — после паузы говорит Минхо. — В качестве извинения за то, что ранил тебя этим так внезапно. — Мне не нужны извинения, — говорит Сынмин, как лжец. Как будто двадцать минут назад его не накрыло. Как будто Минхо не выключил его сознание. — Нужны, — упрямо отвечает Минхо. — Я знаю, через что ты прошёл из-за той женщины.       Сынмин молчит.

Внутри него будто выросло гнилое дерево и принесло свой плод.

      Они едут молча, пока Минхо не останавливается на краю жилой улицы. — Видишь тот дом? — спрашивает он. Сынмин кивает. — Я вырос там.

Минхо говорит, а Сынмин слушает – тихий, отстранённый, словно чистый лист.

— Там до сих пор живёт моя мама, с кошками, — мягко говорит Минхо, часто моргая. Он отворачивается – Сынмин понимает, что тот сдерживает слёзы. — Отец ушёл много лет назад, но она осталась.       Дом небольшой, скромный, район не самый лучший — но всё равно тёплый. — Я всегда был проблемным, но они меня любили. Хотели для меня лучшего, — он вздыхает, отстёгивая ремень, растирает ладони о бёдра, словно успокаиваясь. — Я танцевал с тех пор, как научился ходить. Они пожертвовали всем, чтобы отдать меня в школу для одарённых детей. Я должен был стать кем-то. Заставить их гордиться. Им было всё равно, что я не такой, как другие, и что учёба мне не давалась. Они видели во мне лучшее.

Он откидывает голову, глотает, и по щеке катится слеза.

— В тот день я должен был быть в школе… — продолжает Минхо. — Так они думали. Но меня отстранили месяцем раньше за поджог в столовой. Они потратили столько денег, а я всё разрушил за минуты. Я не мог ей сказать — она и так работала до изнеможения. Я ждал дня рождения… Они подарили мне котёнка. Думали, ответственность меня исправит. Возможно, и исправила бы… если бы был шанс.

Он глубоко вдыхает.

— На том углу меня и забрали. Я ждал, пока родители уйдут на работу, возвращался и заходил с чёрного хода. Я просто хотел поиграть с котёнком… — он вздрагивает. — Так я и познакомился с "мадам Б".

Грудь Сынмина сжимается, в глазах собираются слёзы.

— Сколько тебе было? — тихо спрашивает он. — Одиннадцать, — шмыгает Минхо. — Я танцевал для других, как "особый номер". А если платили больше — могли забрать меня домой.

Его рука дрожит у груди.

— Я сжёг его, — глаза пылают. — Сжёг его и дом дотла. Я выбрался. Едва живой – но выбрался.

Сынмин тянется и сжимает его руки.

— Мы убили её, — мягко говорит он. — Она мертва. Мы сожгли её и это место.

Минхо кивает, слёзы цепляются за ресницы.

— Поехали домой, хён, — шепчет Сынмин.

Минхо кивает, собираясь с силами.

      Они возвращаются в тяжёлой, ранящей тишине. Темнота опускается без их согласия.       Пентхаус встречает их мёртвой тишиной. Тени ложатся на стены. Минхо тянется к Сынмину, и тот идёт к нему без слов, позволяя забрать его поцелуй.       Он мягко прижимает его к стене — таким нежным Минхо ещё никогда не был, и от этого внутри болит ещё сильнее.       Сынмин позволяет ему раздеть себя, доверяя полностью, не думая ни о шрамах, ни о наготе. Минхо останавливается на рубашке, укладывая его на кровать. Он отстраняется, чтобы раздеться сам.       Сынмин может лишь завороженно наблюдать, как его одежда сменяется обширным пространством восхитительной кожи. А на его груди от ключицы до тазобедренных костей видны ожоги, толстые, тяжелые и болезненные, настолько, что Сынмин даже не может представить, как можно выжить.

И всё же он прекрасен.

      Сынмин протянул руку и нежно прижал пальцы к коже. Он наклонился вперед и поцеловал его, спускаясь по челюсти и вниз к груди. — Сынмин, — тихо произносит Минхо его имя, снова переводя на него взгляд. — Прости.

Сынмин успокаивает его еще одним поцелуем.

— Всё в порядке, — шепчет Сынмин, завороженный. Одержимый. Его пальцы скользят по коже спины. — Мы живы. Мы здесь.       Минхо целует его крепче, сжимая так, словно боится раствориться в своих пальцах.       Он не торопится, подготавливая Сынмина, лаская его пальцами до тех пор, пока Сынмин не сможет вцепиться зубами ему в плечо и удержаться. — Хён, хён! — восклицает он, а Минхо всё ещё испытывает милосердие, потому что спустя минуту он прижимается к Сынмину, кусая его за челюсть. — Всё в порядке, малыш, — шепчет он таким тихим голосом, что Сынмин отстраняется от него. — Я с тобой.       Сынмин дрожит. Это пронзительное, потрясающее чувство — быть настолько неразрывно связанным с кем-то. Он испытывал это и раньше, с Чонином, но не так сильно. Они не знали тел друг друга. Ничего настолько интенсивного и способного остановить мир.       В уголках глаз Сынмина застилают слезы. Минхо доводит его до предела, он едва сдерживает себя, когда наступает оргазм.       Минхо находит оргазм в оргазме Сынмина, и им обоим требуется минута, чтобы прийти в себя, всё ещё обнимаясь. — Хён… — шепчет Сынмин после, всё ещё потерянный, мягкий в его руках. — Кажется, я люблю тебя. Всего тебя.       Золотой взгляд Минхо плавится, на лице появляется дрожащая, облегчённая улыбка. — Это хорошо, — отвечает он тихо. — Потому что, кажется, я тоже тебя люблю.