Скалицкие беженцы

«Сладкий персик» гудел, как улей. В самой большой корчме Йиглавы начиналось крупное еженедельное событие – пятница. Были, конечно, ещё суббота и воскресенье, но пятница интриговала своей краткой свободой и приятным забытьем после трудов. А к выходным уж жёны достаточно очухивались, чтобы прищемить мужей за яйца и припрячь к отложенной на неделе домашней работе. – Агнешка, когда свой сладкий персик покажешь? – окликнул хозяйку старый зубоскал, дёргая за мимо пролетавший фартук. Явно при этом намекая на пленительную вывеску спелого фрукта с характерной двусмысленной ямкой меж округлых розовеющих половинок. Потускневшую от времени точно также, как и хозяюшка. – Ты б лет десять назад спросил! Теперь там только урюк! – подхватил другой завсегдатай, на одну пятницу помоложе хозяйки корчмы. Под всеобщий нетрезвый гогот и уханье Агнешка окатила грубияна из щербатого горшка, в который она сливала смывки из недопитых кувшинов и кружек. – Чего ты там говорил? Что твоя башка старая, как урюк сморщилась? Ну размочи, размочи! За счёт заведения. Фыркая, как олень на пруду, охальник взвился из-за стола. – Ах ты ссаная курва, дятлом долбаная! Чего ж ты творишь? – Коль чего не по нраву, иди в «Счастливую подкову», – парировала хозяйка через плечо, махнув подолом. – Марыська, иди подсоби. Нет мочи больше видеть эту рожу. Помощница, прогибаясь под весом подноса с кружками, поспешила из зала к уличным столикам. Побухтевший под всеобщий беззлобный гул, грубиян плюхнулся на чвакнувшую под ним лавку. Все знали, что ни в какую «подкову» он не пойдёт, пока его жинка дружбу водит с Агнешкой. Ибо скидка ему тут на пойло дружественная прилетает. Правда, порой, и по голове тоже. Да и вообще, спроси путник любого Йиглавца, где тут корчма, все в первую очередь укажут на «Сладкий персик». И не только потому что там можно было приклонить усталую голову в комнатках внаём, умеренно драли за выпивку, или вкусные харчи столовали. Не в последнюю очередь из-за норовистой, острой на язычок корчемницы Агнешки. За словом в карман не лезшая, она могла и баечкой потешить, и смутьянов разнять, и грошей скостить до получки, коль с ней по-хорошему. Ходили слухи, что именно из-за своего длинного языка она и осталась коротать жизнь скабрезной вековухой. Ведь супружник, знамо дело, мечом на войнючке вдосталь намашется, чтоб ещё домой приходить, да об острый язык резаться. – Ох, Мишка, забери отсед своего обормота! – пожаловалась Агнешка, плюхаясь на лавку подле знакомой. – Да пока не поздно, пока своим ходом пойдёт, а не из-под лавки выковыривать! – подхватила её товарка Зора, самая моложавая из трёх. Соль в её волосах ещё заметно проигрывала перцу. – Ты лучше чем моего любушку полоскать, расскажи про кузнеца нового, – умело перекинула стрелки жена незадачливого забияки. – Ходишь мимо кузни, так искры летят, не то что у старика Мыслава – чад седой вечно стоял. – У Мыслава только что чад-то и стоял! Больше уж нечему! – прыснула хохотушка Зора. – Ой, девки… хорош парень, кровь с молоком, – вздохнула со всей тяжестью лет Агнешка. – Только я-то больше тут его приятеля вижу, белобрысого. Тот ещё повеса, и за ворот заложить не дурак. Оба из Скалицы, беженцы. Как она погорела, они повсюду, как тараканы разбежалися. Мишка, которая по молодости сама бежала с годовалым сыном на руках из разоренной деревни, удрученно покачала головой. – Паны меж собой разбираются, а у крестьян чубы летят. – Ох, только не заводи свою шарманку! Иначе мы тут со скуки передохнем, – оборвала подругу Зора. Погромче, чтоб старая тетеря всяк услыхала. – Я сама вижу, что хорош кузнец, девочки! Руки сильные, а на лицо мягкий. Кабы не года, сама б за ним приударила! Младшенькую, чтоль, за него посватать. Мужик рукастый, справный. – А мне больше второй по душе. На моего Войтека в молодости чем-то схож, – ностальгично вздохнула Мишка. – Верьте иль нет, он был такой живчик, да прехорошенький. – А теперь что из него вышло! Вся деревня стонет, – вставила шпильку Агнешка. – Отчего ж не верю-то: и этот туда ж семимильными шагами бежит. Ведёт себя, будто голубых кровей, а срет золотом. У меня нюх уже! На таких щенков, считающих себя умней всех на Божьем свете. – Мне-то кажется, что это ты тут умней всех себя считаешь, – оскорбилась за свои поруганные идеалы Мишка. – Ежели така умная, скажи, как их звать – я тогда не расслышала. – Индржих из Скалицы и Ян из Скалицы. – Инжир? — прищурилась Мишка, подаваясь вперёд тощей шеей. – Что за имя чудное! — Индржих, пердушка ты глухая! – гаркнула ей в самое ухо Агнешка. Одной из самых главных привилегий старой дружбы была честность.

***

Фырча, как пёс на пруду, Индржих оттирал сизалевой мочалкой угольную черноту из-под ногтей. С коротеньких прядок на лбу вода капала в кадку с уже вьющимся в ней серым водоворотом мути. В конце каждого дня в кузне он завёл привычку тщательно отмывать следы своего ремесла. Чтобы Ян больше не смог обвить его шею руками, а затем брезгливо отпрянуть. «Ты весь огнём и серой провонял! И чёрный от угля. Будто по мою душу черти уже пришли!». – Ян! Ты дома? – гулкий бас раскатился под стропилами притихшего одинокого дома. В давно остывшем очаге кособочилась кастрюлька с чечевичной похлебкой, что он сготовил с утра. Нетронутой. Со вздохом Индржих наложил себе миску всклинь, не разогревая. Отрезал дырчатую неровную скибу чёрного хлеба от краюшки под тряпицей, бросил поверху щепоть кристалликов крупной жёлтой соли. И принялся, торопливо работая деревянной ложкой, тушить голодный костёр в подведённом за день работы желудке. Сытно выдохнув, Индро поднялся за медовыми коврижками, но когда открыл корзинку – обнаружил только пустоту, последние хрусткие крошки уже растаскивали муравьи. «Курва! Ян!», от души сказанул кузнец и выпил молока из крынки впустую. Погладил подошедшего Барбоса по макушке с подобострастно прижатыми ушами, почесал куцую собачью бородку. – Привет, дружище! Соскучился? Пойдёшь Яна искать, а? Где наш паныч запропал, а? Сполоснув в корыте посуду, Индржих взял щербатую миску, из неудачных. Своим угловатым витушным почерком Птачек вывел на ней «Барбос». Ян говорил, что все его самопальные миски – чистый позор, из них есть только собакам и нищим. Яна почему-то неимоверно забавляло новое увлечение Индржиха, который нашёл в подвале старый гончарный круг, и теперь размножал по дому кособокие горшки и тарелки. «С какой нежностью ты наглаживаешь эту глину, такой мне не достаётся!», супился он, не в силах вытерпеть пытку отсутствием Индржихова безраздельного внимания. Подымал кафтан, нахально крутил бёдрами, пародируя вращение вмиг кривеющих в руках кузнеца от такого зрелища, горшков. Ставя на пол миску с нарубленной оленьей колбасой, Индржих невольно усмехнулся. Вспомнив, как его перепачканные охрой руки вымешивали податливую мягкость белых боков паныча заместо очередного горшка. Индро опустился на скрипнувшую лавку и прикрыл глаза. Искать Яна было незачем, он и так знал, где тот пропадает. В корчме, ищет что повкусней чечевичной похлебки. Заливается вином, непременно мадьярским – к чёрту монастырское, в нём же «монахи онучи стирают». Пойди за ним — закатит скандал, что Индржих ущемляет его свободу. Сам не веселится, и ему не даёт. Ага, «свободный» веселиться в кузне с рассвета, и до тех пор, пока гвоздь в руке видно. Зарабатывая гроши, которые Ян с истинно Иисусовским проворством обращал в вино. А ведь так всё хорошо начиналось, тоскливо подумал Индржих. Ну, или им обоим так хотелось в это верить…

***

Тем вечером Индржих приехал уже затемно. Засыпал фуражу оголодалой Сивке, и еле держась на ногах от усталости, вошёл на постоялый двор. – С возвращением! Вас там послание дожидается, – поприветствовала его припозднившаяся служанка Доротка, убиравшая срач и следы попойки после наконец-то выдворенных гостей. Кутна-Горские корчмы захлопывали свои двери для страждущих на порядок позднее деревенских, являя собой симптомы пока ещё неслыханной в пятнадцатом веке оказии – урбанизации. – Второй уж день кряду, пока вы в отбытии находились. Поблагодарив её усталым кивком, Индро поднялся в свою комнату. На тумбочке и впрямь лежала плотная гербовая бумага, опечатанная щедрой, всплакнувшей второпях сургучной печатью. Уже задувающая последнюю лучину Доротка вздрогнула от несусветного гама, раскатившегося по этажу, и едва не подпалила себе щёку. Казалось, сама корчма содрогалась от громового боя латных сапог по сухому дереву лестницы. – Доротка, разбудишь меня на рассвете, с первыми же лучами солнца! – наказал Индржих, шлепая дорожную суму на стол. – И припасов мне в дорогу собери. – Что-то худое стряслось, господин? – Надеюсь, что нет, – пожал плечами Индржих, выдавая в свете каганка тревожную складку на лбу. Помедлив, он сел за стол и спросил кружку эля. Только одну, чтоб возвратить убегший сон. Наверху, на неразобранной ещё кровати, лежал свиток отбеленной грубой бумаги, пропахший в равных долях извечной легкомысленной «Минтой», и сочащейся сквозь строки тревогой. «Мой дражайший и вернейший друг! Не осмеливаюсь называть твоего светлого имени, дабы бед не навлечь, ежели это послание до тебя не дойдёт, и в чужих руках осядет. Пишу эти строки в неимоверной кручине. Сгораю с тоски без твоего чувства локтя и товарищества, что ты мне дарил. В том числе с крайней негой и наслаждением вспоминаю те дни, когда я великодушно одаривал тебя своим мечом, и с трепещущим воодушевлением жду скорейшего прибытия твоего шедевра кузнечьего мастерства. Спешу заметить меж строк, что я со всем тщанием ухаживал за своими ножнами, и в высшей степени прилежно промаслил их во избежание появления досадных растрескиваний. Так что смело могу назвать себя всецело и полностью готовым к самым интенсивным тренировкам с моим излюбленным фехмастером. Настоятельно напоминаю о непременном посещении любой стоячей или бегущей воды по выбору, дабы удалить с меча нечистоты и вернуть оружию потускневшее после скитаний по трактам сияние. А теперь, как ни было тяжко на сердце – поведаю о печальном. Пишу тебе в минуты беспросветнейшего отчаяния и глубочайшего урона моей личности, достоинству и самому естеству! Непреодолимые обстоятельства сгустились над моим челом, и злой рок не позволяет мне дале влачить свою горькую стезю в этих садистских застенках. Дабы сохранить здравость рассудка и крохи самоуважения, я вынужден предпринять радикальные меры. Острейшим образом нуждаюсь в твоём сильном плече, и как можно в более скором времени.» И по самому низу торопливая приписка корявым почерком чернилами другого цвета. Словно автор строк в самый последний момент усомнился, и нацарапал пару слов на пергаменте, прижатом к стенке испачканной галловыми чернилами пятерней. «На случай, если ты ещё до сих пор не врубился – я в полном дерьме! Приезжай как можно скорее.

Ратаевский узник».

***

Отчаянно зевая, Индржих постукал пятками по бокам Сивки. Лошадь шла неохотно, как будто ей передалось утомление хозяина. А может, жизнь в разъездах была в той же мере пагубна для лошадей, как и для людей. От работы кони, говорят, дохнут. – Как хорошо, что ты у меня кобылка, – проговорил Индржих, похлопывая ладонью по чёрной гриве. Лошадь входила в устойчивый галоп, езда по утреннему холодку изгоняла сон не хуже нырка в студеную заводь. На душе Индржиха царило смятение напополам с восторгом и тревогой. Так густо замешанное, как просо с пшеном, не разделить. За разъездами по заданиям Радцига он промотался целый месяц, в течение которого не получил ни единой весточки от Яна. Всплывавшую обиду он топил в кружке шнапса, который в сочетании с тяжёлым рабочим днём давал поистине снотворный эффект. Думал, что паныча затянуло в омут принудительной подготовки к марьяжу. А тут… такой вирш по его душу! Под доспехами согревалось от того, что Ян недвусмысленно намекал, что: первое –меж ними всё по-старому, и второе – что он наконец-то научился правильно пользовать масло. «Для жарки», как пан ехидно его называл. Правда, под кожу пробирался неуютный щемящий холодок от второй половины письма… Но Индржих знал, что на его вертеле вращается королева Ратаевской драмы собственной персоной. Так что… мало ли, вдруг его вельможному величеству установили сухой закон после особливо грандиозной попойки. Или отобрали охотничий лук. В качестве очень сурового наказания. Последний раз, когда они виделись, будущий жених с трудом держался в седле. Индржих вообще шутил, что идти пешим ходом ему до самого алтаря придётся. Ян парировал «проверить в портках, не уношу ль я с собой кой-чего важного. А то при каждом шаге, чую, у меня там остался твой сувенир на память». Но оба знали, что стоит ему распустить завязки, то в путь Ян отправится только к вечеру. Следующего дня. После возвращения Индржиха в Сухдол со щитом, а не на щите – как того до смерти боялся Ян, воздух меж ними наполнялся искрами, стоило им сблизиться на расстоянии метра. Взаимное облегчение видеть друг друга живыми (и почти целыми) опьяняло не хуже стопки ржаной водочки. Которую они вдоволь накушались до изумления с Сухим Чёртом и компанией, шумно отмечая победу. Индржих, кажется, понял, откуда ноги растут у такого колоритного прозвища – сколько старый раубриттер не заливал спиртного в свое жерло, всё никак не мог намокнуть настолько, чтоб под столом оказаться. После разлуки парням время хотелось проводить не с кучей нетрезвых обормотов, а в куда более узкой компании. Поэтому, воспользовавшись попойкой, как отвлекающим маневром, они поднялись в не разрушенные войной покои наверху башни. После краткого смущённого разговора, сдобренного подогретым вином, Индржих сполна позаботился о ране Птачека. Покрыл поцелуями уже почти закрывшийся рубец, а также все места на теле паныча, болевшие после затянувшейся осады Сухдола. Преимущественно ниже пояса. – Повезло тебе, что стрела была не с разбрызгивающим наконечником, – сказал Индржих, крепкой колонной нависая над влажно дышащим от удовольствия Яном. – Не то бы твоя Житка овдовела, не успев ожениться. Сладострастно приоткрытые губы Птачека сомкнулись ломаной линией, брови сердито сбежались к переносице. Он оттолкнул любовника на жалобно вздохнувший соломой матрас и ворчливо буркнул: – Курва, такой момент испоганил! Теперь у меня такое чувство, что она тут стоит в тёмном углу и свечку держит. Индржих со стыдливым извинением накрыл рукой вельможный петушок, словно самими Богами созданный для его кузнечьей руки, а не для заделывания маленьких панчиков. Приласкал, сжал, пальцами расписался в своей любви и извинениях, но тщетно – Птачек вслед за своим маленьким дружком заявил, что он-де устал, и желает отойти ко сну. Конечно же, уже на следующее утро всё было забыто. Сложно дуться на кого-то, кто просыпается с тобой в обнимку, а всю ночь тихонько нахрапывает тебе на ушко любовные серенады. Ян всенепременно изнылся про то, что он не выспался рядом с кожаным рычащим мешком, набитом горячими угольями. Индржих пожаловался на синяки и пинки, которыми его от панских щедрот наградил беспокойно вращающийся во сне «как пряха на веретене» Птачек. Единогласно было вынесено правило больше никогда-никогда не… Которое было в ту же ночь обоюдно нарушено. «В конце-концов, по ночам крепко спят только монахи и девственницы!», безапелляционно заявил паныч, карабкаясь на своего только что подмытого в банях коня. «С последними, правда, всё ещё не так безнадёжно». Намаявшись любовью до последней сладко ноющей в теле жилки, было так приятно засыпать, обнимая рукой плечо в созвездиях уже наощупь изученных конопушек. И чем привычней это становилось, тем страшнее казалась грядущая разлука. Но, как и все молодые, они мало думали о будущем. Просто день за днём приятно проводили время, жадно испивая до дна каждую минуту наедине. Рано поутру они сбегали ото всех под предлогом охоты, но брали с собой не луки и стрелы, а вино и деликатесы, лишь изредка возвращаясь с одним жалким зайцем на двоих. А ещё чаще запекали его на трепещущем от вечернего ветра костерке, оставляя на друг дружке пахнущие дичью и жиром поцелуи. Чем приводили в исступление Барбоса, с равным восторгом вылизывающего их обоих, как сочную мозговую косточку. Простодушный пёс не понимал, сколько у него теперь хозяев, но с неизбывным обожанием привечал обоих, принимая их за что-то единое, вечно где-то переплетенное узлом по кустам. Неделя пролетела преступно быстро, будто удар колокола. О свадьбе Яна они не говорили, но она временами нет-нет, да незримо отравляла воздух в комнате – как разлагающийся труп где-то в застенках. Индржих пытался пару раз стронуть с места этот неподъёмный камень, но Птачек неуклонно отмахивался под предлогом, что что-нибудь придумает. А то и вспыхивал лавиной раздражения, быстро угасающей в объятиях верного пажа. Может, оттого, что Индржих со своей отбитой кузнечьим молотом тактичностью мог вполне ляпнуть что-то в духе: «Придётся, видно, изумить Ратаевского плотника доселе невиданным заказом — трёхспальной кроватью». Индржих из кожи вон лез всю эту неделю, пытаясь отвлечь своего пана от грядущего. Ну не мог он просто так молча видеть на себе пустой от тяжких дум взгляд паныча, не мог оставить кровоточить его душу в полном одиночестве. Эта женитьба висела над Яном дамокловым мечом, и Индро надеялся, что время всё исправит. Днём, а вот ночью он брал все исправления на себя, в свои мозолистые крепкие руки.

***

– Опаньки! Я тут тебе, понимаешь, эля принёс, а ты уже готовенький, спекся тут без меня! Индржих вздрогнул, продирая залипшие сном глаза. Ян нависал над ним, бешеным лисом скаля нетрезвую улыбку. Пунцовые хмельные щёки казались бордовыми в сумраке прихожей. – Я в кузне устал просто. Который час? – пробормотал Индржих, едва сдерживая рвущий рот пополам зевок. Птачек вздернул руки к потолку и прокрутил несколько диких па. — Самое время, чтобы пожить на полную катушку! – Ты и так живёшь, широко и без удержу. Ешь, словно в последний раз, пьёшь, как будто назавтра сухой закон утвердят, и за чарку вина батогами будут сечь, – сорвалось с языка Индржиха в сонной полуяви, раньше, чем он успел подумать. Ян спал с лица, даже щёки выцвели и вытянулись. – Что с тобой, кузнечик? Я тебя совсем перестаю узнавать. Нам же было так весело! — Ну нельзя же всё время веселиться! – Индржих в отчаянии всплеснул руками. — Нужно и на жизнь зарабатывать. Иначе по миру пойдём. – О нееет, ты опять заскрипел, – закатил глаза до белков Птачек. – На вот, промочи горло, я тебе кувшин эля принёс. Где-то тут стоял… упс! Хааа! Я, кажется, его тю-тю. Честно-честно нес, но решил пробу снять – знаешь, как часто крестьяне травят шляхтичей? А он что-то слишком хорошо пошёл! Хошь, ещё схожу? Ян дурашливо засмеялся, шатаясь от шумящего в голове хмеля. Индржих подумал, что если пан уйдёт из дому, то искать его действительно придётся с Барбосом. Где-нибудь в неблагородной канаве. – Эй, чего у тебя такое лицо, будто снова в Сухдол попал? – протянул Ян, обхватывая тонкими пальцами пропотевшие плечи работяги. – Тебе плохо, кузнечик? Я знаю, как полечить. Душно разящие хмелем губы неметко ткнулись между ртом и ухом, влажной дорожкой вслепую ища нужное отверстие. Ошиблись. – Феее, Индро! Ты что такой горький, точно захворал, – боевым горном грянул в ухо Ян, отплевываясь от прилипшей к губам горечи. – Я тебе серьёзные вещи говорю, а ты… – безнадёжно начал Индржих, но осекся. Горячее бедро прижало его сбоку, упругая стройная икра хлопнула по попе. – Но, вероятно, завтра. Сегодня уже час неурочный. Нет, и для этого тоже, – строго ответил кузнец прямо в его наконец-то попавшие по верному адресу губы. Оскорбленно замычавший пан тонко ухнул, когда его ноги потеряли связь с землёй. Неся его перед собой, как новобрачную, Индржих пытался увернуться от рук Яна, живущих собственной пьяной жизнью. Носка через плечо была явным табу не только потому, что это роняло панское достоинство. Но и потому, что освобождала панский желудок, а стирка портков не входила в его планы на вечер. Ян слабо хихикал и лез целоваться. Привыкший сливать свою тоску во всех окрестных мыльщиц, любвеобильный пан намертво увязал в своём сознании бухло и неистовый кроличий секс. Индржих должен был бы льститься тем, что в какие бы слюни не ужирался паныч, теперь он всё своё возбуждение нес домой, но… – Индро, Индро, а ты знаешь? – доверительно зашептал Ян, по-детски обхватив его шею мягкими и тёплыми ладонями. – Что Галехот сказал о Ланселоте? «Если б Бог мне даровал выбор, я б немедля пожелал стать самой красивой девушкой в мире, счастливой и здоровой. При условии, что он будет любить меня больше всех остальных». Вот был бы везучий сукин сын… Индржих не нашёлся, что ответить. Только перехватил поудобней свой бесценный груз, и спрятал влажно покрасневшую щёку в его стриженой по-польской моде макушке. Нужно было всё-таки сесть и прочитать эту дурацкую рыцарскую сагу. От корки до корки. Вдруг там будут какие ответы. Или инструкции.