Водные забавы

Завидев пыль столбом на дороге, Агнешка перебросила работу на Марыську, и отправилась принимать товар. Вашек, старший отпрыск Зоры, сноровисто сгружал с телеги пузатые бутыли с тёмным элем. Его мать, всё никак не смирившаяся с тем, что её сынке больше не нужно утирать нос, а он сам уже через пару лун будет этим заниматься, сидела рядом на козлах. – Зоркаааа! – Со всей дури гаркнула Агнешка, аж вороны с крыш повзлетали. – Ежели собралась свою Галку сватать за кузнеца, то не телись – парень видный, к рукам живёхонько приберут. Мне намедни жена плотника сказала, что её Пешек выправил для его дома знатную супружескую постель. Из дуба, с резьбой и балдахином. Огроменную, что твоя морковная грядка. – Да Пешек у нас единственный плотник, который ещё не посинел настолько, чтоб хоть изредка по гвоздю попадать, – отмахнулась товарка. – Он всю мебель ребятам делал, как они приехали. Ещё говорил, что впервые такое видит, чтоб беженцы платили золотыми грошами! Праведным трудом столько злата не добыть! Может, и не так прост этот Индржих, как две копейки? – Ежели золото, так ещё лучше! А раз кровать супружеску купил, значит явно о скором марьяже задумывается. Враз такого жениха с руками оторвут, так что не щёлкай. – Чаще таким ухарям самим руки отрывают. Нечистые, – рассеянно отозвалась жена бакалейщика, глядя, не выбилась ли рубашка из портков её бородатого сына. А то, не ровен час, спинку застудит. – Лучше уж мы потихоньку-помаленьку, зато с Божьей помощью, да, Вашочек?

***

С утра Индржих проснулся рано. Долго стоял в комнате Птачека, куда его вчера отволок в одиночное наказание, и старался не дышать тяжёлым сивушным духом. Пожалел друга, расхристанного в позе предательски убитого Цезаря, и принёс на его столик кувшин утреннего пенного «лекарства». Проснулся Ян ближе к обеду, сероватый и без следов вчерашнего задора. Извинился за то, что вёл себя «не по-людски». – Если бы мне давали десять грошей, как я это слышал, я бы уже жил в замке со рвом, – вздохнул Индро, всё же принимая и извинения, и вялые ласки бледной ладони. – Айда порыбачим? На воздух охота, мутно мне в доме. – Мутно тебе оттого, что пиво с водкой мешаешь, – укорил пана «оруженосец-монах». – Да и поздно уже для рыбалки. Надо утром, по холодку. Ничего ж не поймаем. – Ты серьёзно собрался идти только за этим? – хитро улыбнулся Ян, вкрадчивой змейкой заползая пальцами в его ладонь. – Как я могу отказать своему пану, – шутливо отбил поклон Индржих. Самую главную рыбку в своей жизни он уже поймал. У лавки бакалейщика они остановились по-рыцарски, не слезая с седел. Глядя, как бакалейщик Матуш собирает в дорогу доброе вино и свиную вырезку, Ян демонстративно вздыхал, важно осанился, и вообще всячески показывал, что они тут гонцы по важному делу, и каждая минута промедления смерти подобна. – И сыра положи, козьего, с травами! Для Индржиха! – окликнул он бакалейщика, почти вскарабкиваясь в седло кузнеца, и свешиваясь на прилавок, чтоб указать на самый смачный кусочек. Провалившись всё же меж лошадями, Птачек шутливо шлёпнул Гвиневру по обтянутому попоной крупу, а внутри Индржиха что-то растаяло. Как тот плавленый на костре сыр, которым он так любил сдабривать мясо. Ян сам взял свёрток, сам упаковал в седельные сумки. Зализывал вину. И в буквальном смысле тоже – когда они остались наедине, в камышах, у ленивой речки. Сокрытые ото всех глаз желтеющим рогозом и подбитыми осенью кустами орешника. Его острый язычок без костей был таким же умелым, как и в горячих спорах. Ныряя меж бёдер белобрысым поплавком, Ян украдкой от всего мира лакомился кузнечьим угрем. Чертил пальцами торопливые руны на обнажённых конопатых булочках Индржиха, щекотал полными губами набухшие от наслаждения ручейки венок. Запрокинув голову кадыком в небо, Индро изо всех сил старался не застонать на весь лес, пока царственно очерченный двумя галочками ротик натягивался на его затвердевшее древко молота всё глубже и глубже. Каким-то чудом они всё-таки поймали рыбину. Толстую, старую форелину в тинных подпалинах на боках. Тут же и зажарили, по какому-то хитрому рецепту Птачека, который тот едал в Пиркштайне. Только оказалось, что есть и готовить – две разные вещи, и рыба в горшочке не запеклась, а развалилась, печальными руинами торча из свернувшейся крупинками подливки. Многократно заверяя пана в том, что тот сотворил кулинарный шедевр, достойный лучших домов Праги, Индржих ловил пальцами обжигающие кусочки. Соус капал по их рукам, блестил подбородки. Они слизывали его в пропахших тимьяном и чесноком поцелуях, и смеялись от полнящего чувства сытости рыбой и друг другом. Индржих в свою очередь представил на панский суд свинину в пиве. Протомленная, отдохнувшая в горшочке, с карамельной сладостью сворованных по пути в чьём-то саду яблок. Ян насаживал сочащиеся топлёным салом куски на кинжал и хватал их котляными, хлопая ртом, как гусыня, и потешно скашивая глаза к переносице. Индро всё вертел свой кус в одубелых ладонях кузнеца, которые пестрели красной шрапнелью новых шрамов и ссадин от грубой работы. И старался не думать о том, что этот пикник будет стоить им целой недели чечевичной похлебки, ведь запас Яновых золотых грошей таял на глазах – а его заработка покрыть все вельможные панские «хочу» не хватало. Но… как он мог ему отказать?.. На десерт ели орехи прямо с куста, сколько влезет. Индржих азартно колол скорлупу меж камней, «по-скалицки», каждый раз вызывая у Птачека овации своей ловкостью. Парни вдоволь налопались лещины, затем Индро лихачом вскочил на дерево обтрясать ещё зелёные шишки грецких орехов. Ян метался внизу, непривычно крошечный и взьерошенный, попеременно призывая то курву, то Индржиха, и панским повелением приказывал немедленно спускаться. Орехи оказались ещё молочными, сладкими и пачкучими. Индржих вдоволь насмеялся, глядя, как Ян с озадаченным видом пытается отстирать в речке «крестьянские» коричневые пальцы. Домой так рано возвращаться не хотелось, и они уютно устроились на берегу, завернувшись в захваченные из дома одеяла. Под неумолчный спор лягушек Индржих щурил глаза на неярком сентябрьском солнце. Грудь придавливала родная тяжесть, посапывающая и розовоухая на просвет. Ян тихонько свистел носом, по-детски шлепал губами, а Индро сжимал его в обьятиях. Всего, своего, безраздельно. Вероломно украденного, сокрытого от всего мира. В такие моменты Индржих чувствовал себя нищим, прячущим в складках рубища драгоценный алмаз. Который достался ему по ошибке, на считанные мгновения, и должен был истаять в его грубых руках, как рассветный сон. Но почему-то всё ещё был здесь, пленительно и доверчиво блистая всеми своими гранями.

***

Уже показалась огромная насыпь, на которой раскинулся Ратае, когда из-за поворота пикирующей иволгой выскочило жёлтое пятно, и стремительно пронеслось мимо. Индржих с изумлением узнал канареечно-желтую попону Птачековой Гвиневры. – Эй! – заорал он во всю глотку. – Ян! Стой! Стукая пятками, он развернул Сивку. Ян, ускакавший далеко вперёд, рывком остановил жалобно заржавшую лошадь. К его седлу были приторочены громадные тюки, на игравшем желваками лице плавали помидорные пятна. – Ты опоздал, – вместо приветствия бросил он. – Что происходит-то? Куда ты собрался? – Курва! Сейчас никак нет времени на расспросы, всё потом, – оборвал его пан, пришпоривая лошадь. – За мной. – Я письмо твоё получил, – начал было Индржих, но снова был резко осажен «потомом». В полном молчании они отскакали несколько вёрст, тишина нарушалась лишь дроботом копыт по тракту и шумным дыханием лошадей. Которое всё больше и больше срывалось на хрип. С замыленной Сивки уже срывались хлопья жёлтой пены, ход замедлялся и проседал. – Мы так лошадей вусмерть загоним, давай сделаем передышку, – окликнул Индржих всё также низко припавшего к седлу пана, мчавшегося на два корпуса впереди. – Если тебе не жаль лошадей, так пожалей хоть мою задницу: я в седле с самой Кутна-Горы, с краткими передышками в постоялых дворах. По лицу обернувшегося Яна пробежала блудливая усмешка. – Задницу, говоришь? Ну вон, смотри, там лесок. Найдём славную полянку и передохнем. При входе в лес темп пришлось сбавить, дабы не переломать ноги лошадей о раскиданный бурей валежник. Раскинув руки, пан жадно, с шумом, как охотничий пёс, дышал лесом. – Господь милосердный, как же хорошо снова почуять вкус свободы! – Так что случилось-то? – предпринял ещё одну попытку Индро. – Письмо, что я получил, меня встревожило. — А, это… я сбежал от дяди, – просто, будто сообщив об очередном выигрыше в кости, ответил Ян. Индржих так широко распахнул рот, что подавился мухой. – Что ты… кххха… сделал? — Он посмел меня выпороть, – зазвеневшим от возмущения голосом пожаловался Птачек. – Он давно грозился, но я думал, не посмеет! – Плеткой у позорного столба на главной площади?! – ужаснулся такому святотаству Индржих. – Не. Ремнем по попе в моей комнате, – нехотя буркнул Ян. – Здесь сам факт, Индро! Сам вопиющий факт ужасающего пренебрежения моей высокоблагородной особой! Я уже зрелый мужчина, черт подери! Отлупить меня по мягкому месту и засадить под домашний арест, как презренного недоросля! Это вообще ни в какие ворота! – И за что же он с тобою так? – спросил Индржих, прерывая вопли пана. – За то, что я свадьбу пытался сорвать, – похоронно вздохнул Ян, и тут же перевёл тему. – Ого, смотри, какое славное озерко! Там и причалим. Пришпорив коня, пан пролетел заросли бешеным вепрем. У воды он резво спешился и, на ходу сбрасывая сапоги, поскакал по заросшему мхом бережку. Ухая и проваливаясь в вязкую глину. – Мне просто нужно остудить голову, иначе меня разорвёт к ебеням! – крикнул пан, расставаясь с нарукавниками и перчатками. – Стой! Придержи лошадей! – Отвянь, зануда! Горе мне – оруженосец-монах. Птачек уже сдёргивал кольчугу и рвал застежки пурпурэна. – Я серьёзно, лошадей держи! – беспомощно повторил Индржих, наблюдая, как Гвиневра рвётся к илистому бережку и сует вспененную морду в озеро, жадно заглатывая воду напополам с ряской. Как о стену горох. – Нельзя поить разгоряченных лошадей. Ян уже, оставшись в одних панталонах, избавился и от них, и с гиканьем скаканул в неизвестный брод. – Вот срань! Водичка-то могла быть и потеплее! – заухал тот бешеным филином, разбрызгивая радугу брызг вокруг себя. Индржих со вздохом накинул поводья Сивки на осину, затем оттащил от воды упиравшуюся Гвиневру с вываленным набок языком. Невольно залюбовался на ладно очерченное тело, уверенными гребками скользящее по озёрной глади. Его движения были невероятно царственны и наполнены тем томным изяществом, за которое Индржих частенько над ним подшучивал, но тайком всегда любовался. Как бы он хотел научиться так же легко рассекать на воде, точно водомерка... Но все их попытки уроков плавания начинались с напутствий и обучающих прикосновений к голому торсу, а заканчивались неизменно одинаково. В прибрежных кустарях, где навык плавания был уже совершенно не нужен. Внезапно пан истошно завопил, и камнем ушёл под воду. – Ян?! Ян? В чём был, Индржих вбежал в воду, беспомощно оскальзываясь на топком берегу. Капризной русой макушки нигде над водой не появлялось, лишь на пустом месте множились водяные круги. Ноги в поножах заливало водой, и они всё глубже входили в ласковые обьятия илистого дна. Еле ворочая ногами, кузнец зашёл почти по пояс, с мольбой всматриваясь в водную гладь. С громким фырком, как норовистая лошадь, Ян выскочил из воды. – Курва мать! – выкрикнул он, бешено кашляя и сплевывая. – Если то шутка была, я вырву тебе кочерыжку и сделаю из неё свистульку! – напополам с облегчением сердито пригрозил Индро. Ян выбрался на мелководье, заполошно пытаясь отдышаться. – Судорога схватила, чего ты грозишься. Хотя... начало мне что-то не очень по душе, но вот продолжение заманчивое. – Видишь, не только разгоряченным лошадям не след в воду соваться, – назидательно проговорил оруженосец. – Индро, с тобой весело, аккурат как на кладбище! – простонал Ян, закатывая глаза до бела. – Лучше сымай всё, и айда ко мне. Место боевого монаха уже занято Богутой, двух таких Богемия не потянет. Тревожно обернувшись на ласкаемые ленивым ветерком ивовые пряди, Индржих раздоспешился до самых панталон. – Эй, не будь букой, пусти змейку поиграться в воде, – задорно крикнул ему пан, ритмично покачивая голыми булками над самой водой, и активно издавая шлепающие звуки. Руки при этом он держал на поясе. Индржих на всякий случай воткнул меч в ил у зарослей прибрежного рогоза. Тот сразу же провалился в хлябь до самой половины. И, освещая пунцовыми щеками летнее утро, паж вошёл в озеро. Стыдливо свернутое исподнее осталось лежать на кучке брони. – Ты смотри за своей железкой, – предупредил Ян. – Дно тут коварное, хлябкое. Не ровен час, будешь петушком от разбойников отбиваться. – Чур тебя! Если опять такая оказия приключится, мы совсем свое достоинство потеряем. – Наоборот, с ним с одним в руке и останемся! Хотя… если придётся бежать сквозь заросли ежевики… бррр! Птачек шутливо ужаснулся, а затем прыснул, и у Индржиха внутри потеплело. Словно солнцем просквозило. Он понял, что не жил этот месяц, а существовал, пока не проснулся сегодня, в этот час и в это мгновение – когда вновь увидал этот опрокинутый полумесяц его улыбки. – А за мечом я тебя доставать отправлю, – в тон ему подначил Индро. – Ты вона как ныряешь, что водяная крыса. Притворно возмутившись, Ян плеснул в оруженосца водяным веером. Отплёвываясь от илистой затхлости, поселившей во рту навязчивое ощущение болота, Индро черпанул со дна мягкой жижи, и отправил её по обратному адресу. Крик чайки от подбитого пана ознаменовал начало дружеской потасовки. Перемазанные илом, что водяные, и тяжело дыша, парни упали в объятия друг друга. Прохладная вода вокруг казалась согретой их теплом, что в бане. – Боже мой, Индро, как же я по тебе соскучился, – выдохнул пан в его шею, цепко прижимая к себе знакомую спину с рваной звёздочкой шрама на лопатке. – Я тоже! Двадцать пять дней минуло, как мы в последний раз виделись. Птачек, отстранившись, глянул на него чудным круглым глазом, и кузнец смутился за свою сентиментальную чепуху. – Я насчитал двадцать четыре. – Наверно, оттого, что я сосчитал и тот день, когда ты отбыл, – с широкой улыбкой выдохнул Индржих. – Потому что даже полдня без тебя уже казались потерянными. Ян скользнул руками по его коже, впился в его скупо очерченные губы, сорвал смешок с его улыбки. Индро ответил с пугающей энергией, заглотнул его навстречу, до томящих нытьём продавлин обхватил молочно-бледное тело. Постанывая, как от вкуснейшего кушанья, они пытались утолить взаимный голод, но он всё сильнее разгорался в низу живота, сводя горячей судорогой всё нутро от жажды обладания. Индржих не совладал с эмоциями, и коротко прижал крепким зубом пухлые панские губы. Они дразняще пахли каким-то десертом, или же просто он сам был слаще любого деликатеса. – Ау! – охнул Ян, отстраняясь. На нижней губе расцвел робкий алый серпик. – Ты совсем одичал со своим Барбосом. Уже кусаешься, скоро на четвереньках побежишь. – Прости, мой пан, – повинился Индржих, нежно зализывая ссадинку. – Я-то думал, четвереньки – это твоя любимая поза. Возбудившийся дурачок Барбос, исступленно лаявший на берегу, блинчиком бросился в воду. Видно, решил, что его хозяева затеяли развеселую игру. С шумным плеском и суматошным лаем он вклинился между ними, царапая коготками и работая языком направо и налево. Настойчиво повеяло мокрой псарней. – Индро, меня этот тупой топорик скоро доконает! – ругнулся Ян, уворачиваясь от склизлого и слюнявого собачьего приветствия. – Отправь его куда-нибудь. На охоту, скажем… на кабана. – А что, в этом плевке леса разве водятся кабаны? – Нет! Но в этом-то вся и прелесть задания! Пёс, с навешенными на морде усами из тины, скакнул в лицо Индржиха, подарив тому затхлый клейкий поцелуй. – Фу, Барбос! Иди поохоться. Охотиться, Барбос! Вскинув уши, пёс коротко взлаял. Затем, упруго подскакивая плоской галькой на воде, кинулся обратно на берег. – Тьфу, курва! Всё-таки он разрыл тот скотомогильник, пока я отвлёкся, – посетовал Индро, яростно вытирая губы меж плевков. Ян изменился в лице и отпрянул, будто дохлая корова шлепнулась в реку прямо между ними. – Не обессудь, ежели я тебя доцеловывать не стану, любитель животных. Пойду вообще рот шнапсом прополоскаю хорошенько. – После шнапса, особенно если «хорошенько», ты и с самим Барбосом будешь не прочь поцеловаться! – засмеялся Индржих, с бултыханьем и плеском бросаясь догонять паныча. Снова водоворот рук, ураган прикосновений. Жаркие, скользкие, сдобренные вздохами и горячими стонами. – Давай пофехтуем, – щекотно прошептал Ян прямо в его ямку за ухом, посылая до самой поясницы толпу мурашек. – Скрестим мечи прямо сейчас. Он обхватил пажа руками, чертя пальцами латынь на его животе. Индржих подался затылком навстречу его горячему дыханию, замирая, как перед прыжком с обрыва. Только Ян мог превратить похабное в своей животной сути действо в священную мессу. Приукрасить балдахином изысканных, игривых слов то, чем крестьяне торопливо занимаются в полутьме при свете каганка. Индро так не умел, его косный бычий язык был способен лишь на грубые неуклюжие комплименты, годные лишь в напутственную речь перед тем, как вмазать кому в морду. Пан туго прошёлся кольцом пальцев от волос до самой головки, игриво потянул за яички. Член кузнеца, мелово-бледный в воде, поднялся под поверхностью, словно тугая спинка медузы. Его напряжённый близнец, точно такой же, как зеркальное отражение, недвусмысленно ткнулся сзади между бёдер. – Кажется, ты говорил пожалеть твою задницу. А хороший пан обязан заботиться о своём народе, – выдохнул Ян в самое ухо, пользуясь правом на ответный укус. Пойманный за мочку, Индржих сдавленно охнул. И ещё громче – в следующий момент, когда длинные пальцы скогтили его плечи, и наскучавшийся пан без стука вошёл сзади. Ян лез на него отчаянно, цеплялся, как кошка. Жадно, торопливо, голодно. Очень туго, очень быстро, очень громко. Оглушенный разлукой пан отдавал всего себя, не прося ничего взамен. Перебирал пальцами колкие от возбуждения гвоздики кузнечьих сосков, метил зубками плечо. Он скользил в воде, в тесноте, как в утробе, сжигая сегодняшний день и рождаясь заново. Коварное дно действительно оказалось очень хлябким. Оно подвело склеенные страстью вместе четыре ноги, расступилось в стороны. И парням пришлось эволюционировать, выйти из вод на сушу. Упёршись в илистый бережок, Индржих с каждым ударом сзади всё крепче входил в прибрежную глину. Говорят, она целебная. Вот и случилась оказия проверить, они оба аккурат в ней перемазались. Это неизвестное озерцо Бог знает где было так далеко от перин под балдахинами во дворцах, но пана место и время, казалось, совершенно не смущали. Затем пан под одобрительные хлопки стащил с шеи Гвиневры мех с добрым силезским вином, и они справно отметили долгожданное воссоединение. Которое началось с горячих, благоухающих подогретым на губах вином поцелуев, а закончилось тем, что Индржих ритмично закусывал панской колбасой. — А ты действительно здорово проголодался, а? — растомлённо выдохнул Ян, запуская скрюченные судорогой возбуждения пятерни в каштановый вихор на макушке парня. Индржих вспыхнул щеками. И не оттого, что во рту у него был петушок не карамельный, а кожаный. А оттого, что тренировался нежности он действительно на ней, родимой — оленьей колбасе. Потому что крестьянская природа наделила его умением быстро кусать и прожёвывать, а не играться с едой. Что, по понятным причинам, вельможного пана бы не порадовало. Птачек издал глухой стон, отозвавшийся щекоткой в ушах кузнеца, а в следующий миг во рту пажа стало густо и тесно. Индржих отпрянул, вытирая рот и облепленный семенем подбородок. — Курва, Ян! Ну что ты творишь! — Как хороший пан, я забочусь о пропитании крестья... — ехидно начал Ян, но, предугадав следующий манёвр кузнеца, с диким воплем бросился наутёк. — Ааа! Не смей! Я тебя в колодки засажу! Но Индро всё равно догнал его, повалил на песок и, после непродолжительной борьбы, сжимая крепко бёдрами, бесстрашно запечатлел на шляхтных губах липкий поцелуй. Ближайшие отсюда колодки были в полудне пути галопом. Уже позже, ополоснув в речке ноющее от позабытой неги тело, они разожгли костерок на выжженном их предшественниками пятачке, и изжарили честно добытого Барбосом зайца. Вздыхая от счастливой сытой тяжести, Индржих лежал на боку, и сквозь прищур тайком любовался Птачеком. Его статным, по-гречески слепленным профилем, плавными холмами мускулов, спадающими на сосредоточенное лицо светлыми прядками. Стоящий спиной к солнцу, он обретал в его сиянии одновременно нимб и золотые крылья, словно ангел, сошедший на землю грешную, и Индро не мог глаз отвести от его величия. Которое нисколько не умаляло то, что он при этом отливал на ещё тёплые угли. Потом неуемный пан надёргал длинноногих кувшинок, и сплел из их тощих стебельков тяжёлый венец, который со смехом водрузил на голову Индро. Тот полосатым котом щурил глаза на солнце, и силился не задремать, разморенный долгой дорогой, тёплым обедом, и ещё более тёплой встречей. Ян шлепнулся взъерошенной головой ему на грудь, смыкая воедино две разгоряченных кожи – солёных от солнца, с крапками песка, пропахшие друг другом. – А знаешь, мы могли бы так и жить, – качнул дыханием пан поросль на кузнечьем животе. – Только ты да я, валять дурака до самого обеда, купаться каждый день, охотиться на косуль, есть жаркое с костра… Беззаботные и никому ничем не обязанные. – Мы так и делаем. Отлично выехали сегодня. Жаль только, что не было лука со стрелами. Но зато, хорошо, что и половцев не было, – Индржих гулко рассмеялся, выстрелив басом в паново ухо. – А то кажный раз как на охоту – так половцев стрелять заместо дичи! – Да нет же, я не об этом, садовая твоя голова, – с ноткой легкого раздражения Птачек толкнул его в бок. – Не про один день, а про насовсем. Я не вернусь к дяде. – Что? – воскликнул Индржих пытаясь приподняться под гнётом русой макушки. – Ты совсем с глызду съехал? – Послушай, кузнечик, – ломким голосом начал Ян, выводя стебельком кувшинки хитрые узоры по его телу. – После того, что дядька со мной сотворил, мочи нет больше его видать! Он меня под замок, как какого каторжника засадил, только харчи в комнату носят ходят. Две недели почти кряду сидел, и до самого алтаря бы там квасился, если б не убег. Потому что свадьба, видите ли, у него политический интерес, а я вообще для него хоть чуть-чуть интерес? Пригрозил, что наследство мне отдаст, только когда наследника заделаю, а коли буду и дальше выкаблучиваться – так вовсе обзовет меня на Совете панов недостойным, и минуя меня, отдаст всё этому теоретическому сопляку! Индржих обнял рукой затвердевшие от обиды плечи, повернулся, нежно приподнял кончиками пальцев ходящий ходуном подбородок, и накрыл своим ртом его рвано вздрагивающие губы. Переливая его боль в себя, взваливая на свои плечи паново горе. – Что ж меж вами стряслось? Я знаю, Гануш далеко не ангел, мужик вспыльчивый, но… так круто обойтись с тобой? За что? – Ну… я хотел соскочить с марьяжа, – нехотя буркнул Птачек. – За жирный барыш подговорил Сухого Чёрта и его стаю скрасть невесту и подержать чуток взаперти – без членовредительства, не смотри на меня так! – а вернуть только за выкуп, с обещанием, что никакой свадьбы не будет. Был расчёт напугать до усрачки её родичей, чтоб они решили, что им эта свадьба нахрен сдалась. – Но… это же очевидно для Гануша, кто мог заказать такое похищение, Ян! Неужели он не догадался? Или догадался, от того ты и пал в немилость? – Да не должон был, – с обречённым вздохом ответил Ян. – Там я неплохой политический обоснуй подвёл, стрелки перекинул… короче, не буду парить репу твоей крестьянской головушки. Всё едино по бабьему месту кучерявому пошло. Эти дуболомы исполнители чего-то намудрили, чего-то не срослось, их погнали взашей, в итоге они, спасая шкуры, выпустили красного петуха, и… всё полыхнуло. – И Житка сгорела? – ахнул Индржих, внезапно жалея никогда не виданную им бабу, никогда не ощущаемую соперницей. – Если бы! Это решило бы проблему раз и навсегда! – горько воскликнул Ян. – Нет, одного криворукого при аресте пришибли, второй запел соловьём, когда плеткой с его спины лоскуты сдирать стали. Ну и вот… Потом рикошетом мне прилетело. Срань Господня, я никогда не видал дядю таким рассвирепевшим! Но не ссы, я ему тоже нос натянул. Ежели он понимает один язык – звонкой монеты, так тому и быть. Я знатно прихватил с собой грошей и злата, всё это и так моё наследство, хочет он того, или нет. Взял всё, что мне любо, и драпанул оттудова, пока оглушенный стражник не успел очухаться. Спасибо, кстати, кузнечик, за пару хитрых приёмчиков. Пригодились! Огромные тюки на спине Гвиневры. Бешеная скачка, с самого начала больше напоминающая побег. Всё внезапно встало на свои места. Под ласково припекающим июльским солнцем Индржих почувствовал озноб. Его словно зацепило багром и выбросило в ледяной омут. Оцепенело он лежал и слушал бахвалистую речь Яна Птачека, пана из Пиркштайна, который только что на его глазах переставал им быть. – Ты сумасшедший, – только и смог прошептать он, но Яна это только развеселило. – Ох, видал бы ты своё лицо, Индро! – навис пан над ним, сияя нимбом небесного светила вокруг головы. – Я думал, ты как мой лучший друг и оруженосец, будешь поболе рад. «Как мой лучший друг и оруженосец». Индржих и впрямь поддерживал его во всём. Юлил, уговаривал, увещевал, приводил доводы. Но чаще – просто бессильно волочился следом с мечом наготове, зыря в стороны, как бы чего не приключилось с его шляхтной задницей. Лучший друг и оруженосец, как он должен был поступить? Как оруженосец – возвратить сбегшего жениха к алтарю, согласно прямому приказу пана Гануша ещё времен Сухдола. Ага, отскоблить от малафьи собственного пажа, связать по рукам-ногам, и доставить безвольным мешком на крупу Гвиневры. Потерять навсегда ради… чего? Неизбывной ненависти и боли, коей он населил бы это юное сердце, бьющееся сейчас с ним в унисон. Как лучший друг – проследить, чтобы с паном ничего не случилось, пока тот играется в простолюдина. Чтоб не пробили его вспыльчивую головушку в первой же драке в корчме, где он решит обратиться к своему громкому титулу под смех пьяного окружения. Закрыть своими крылами черного рыцаря ото всех бед, что могли встать на его пути. А если встанет кой-чего другое… что ж, помочь и с этим. Как любовник… Индржих дробно выдохнул, чувствуя на себе упругое напористое тело, пахнущее его, Индржиха, потом. Щекочущее трение покрытой песком икры о его икру, вызывающее мурашки аж до самого затылка. И суетливые тонкие пальцы, во время разговора неосознанно крутящие его прядки грудных волос. Он не мог делать вид, что ничего не чувствует. Как и шибающего крепким шнапсом в висок желания поддаться моменту, и убежать в леса со своим любимым Королём дичекрадов. –… жить где-нибудь в лесу, подальше ото всех. Далеко-далеко отсюда, где нас никто не знает, и дядька с Житкой не найдут. Где мы сможем быть кем угодно, – с мечтательными искрами в глазах излагал Ян, сияя подсвеченными июлем розово-персиковыми ушами. – И делать, что угодно – охотиться, пить вино, купаться до посинения, есть что хотим, и любиться, как хотим. Где нам никто будет не указ. Где мы будем сами себе хозяева. А, Индро? Как звучит? – А вдруг всё пойдёт, как в Тросках? – осторожно начал Индржих, словно засыпая порох в ручницу рядом с факелом. – Как говорится, человек предполагает, а Бог располагает… –…и даёт со всей дури по яйцам. Ты мне Богуту не цитируй, ответь своими словами. Хоть да или нет. И вообще, забавно поминать Бога тем ртом, что мою колбасу держал, да насасывал до тех пор, пока во рту таять не начала. Ян захихикал от собственной остроты, топча широкую грудь кузнеца ладошками, как шкодливый кот. Млея под его касаниями и чувствуя отклик в каждом уголке себя, особенно тем местом, о которое терся передок паныча – в белье, но временно и, вероятно, не надолго – Индржих вскинул руки вверх, заслоняя солнце над головой Яна, чтобы лучше рассмотреть своё личное солнце, которое светило сейчас только для него. И будет светить всегда, если он того пожелает. Индро запустил пальцы в короткий мягкий лужок на затылке пана, притянул его к себе, скрепляя плутовской договор поцелуем. – Да. Звучит просто отлично.