Эпилог

– Вина мне! Сколько я ещё буду ждать? Оскальзываясь на начищенных полах, виночерпий поспешил в удовлетворить запрос прихотливого хозяина. – Прости, мой пан! Я ходил в подвалы, за твоим излюбленным силезским… – Отставить! С чего ты взял, что мне это интересно? Кувшин оставь здесь, остолоп. Ну? Чего тебе ещё надобно? – Мой пан, там тебя дожидается гонец с посланием… Велено будет впускать? – Пусть заходит, – проворчал господин, щедро доливая вина в стремительно пустеющий в это время суток бокал. Прикрикнул вдогонку поспешно запрыгавшей по зале спине. – И писаря, писаря позови! Язви его в душу, нахлебника проклятого… Стукнув бокалом в круг на столешнице, очерченный въеденным бордо, пан раздраженно фыркнул в усы. «Советую настоятельно тебе между охотой, блудом и беспробудной пьянкой попробовать научиться читать. В Праге вон, даже простолюдины грамоте обучены». Что ему до Праги, ха! И кто его поучает-то? За собственным отпрыском недоглядел! Хотя… на этом поприще ему тоже нечем было похвастать. Гонец, на ходу отбивая поклон, торопливо примостил пергамент на уголке стола, свободном от господского чревоугодия. – Разведка донесла, что на этот раз зацепка железная, мой пан, – почтительно сказал гонец. – Пха! Ежели я кажный раз порол бы вашего брата за такое лживое фуфло, вы бы авось лучше работать научились! Гонец, не переставая кланяться, задом отбыл прочь. Пан побарабанил пальцами по столу. Писаря уволить к собачьей матери! Как будто он не из башни спускается, а из Сазавы пешком сбирается! В зале было жарко натоплено, огонь в каминах жадно пожирал берёзовые полешки. Духота только умножала раздражение и открывала жажду к вину. Или просто служила очередным предлогом надраться. Пергамент на столе лениво покачивался на слабом сквознячке. Обещая очередной повод куда получше. – Прошу простить, мой пан! – В залу, отдыхиваясь старым псом, вбежал писарь. Его посеребренная временем макушка от хромого старческого бега восстала дыбом, напоминая безумный одуванчик. – Только за смертью посылать! На, читай. Писарь утвердил треснутые стекляшки на носу. Откашлялся. Зашуршали листки пергамента, связанные воедино верёвочкой. – Кхем-кхем… Достопочтимый уважаемый господин земель… – Дальше! –… спешим тебе изложить добрые вести по твоему вопросу… – Дальше! – Смеем заверить твоё благородие, что поиски… – Да черти тебя унеси! К сути давай! – Вспылил пан, грохая пудовым кулаком по столешнице. – Не то велю тебя высечь, как энтих словоблудов проклятых, которые третий сезон уж как мне мозги пудрят своей лабудой. А воз и ныне там! Писаря прошило почтительной дрожью, и листки разлетелись по полу. Многократно сыпля извинениями, старик принялся, щёлкая коленками словно кастаньетами, собирать упавшее. После того, как осень не принесла желанных плодов, зимняя вьюга и распутица сделали дальнейшую работу разведки практически невозможной. Что вызверило пана окончательно. Марьяжные планы были сорваны, слово панское опозорено, что отнюдь не добавляло радушия и так медвежьему характеру господина. И как только весенняя погода разрешила безопасные разъезды по трактам, силы разведки были вновь брошены на розыск. Вновь пока бесполезный. – В двух словах мне скажи, мудрила: где, когда замечен, и предположительно кто. – Эм… секунду, мой пан. Так, Йиглава, сезон нынешний, местный ловчий по имени Ян… – Тьфу! Они мне просто всех Янов королевства перебирают! Нет, прикажу в колодки заковать сукинсынов! – Рявкнул пан, ударив мясистой ладонью по бумагам. – Ловчий, ха! Ещё б сказали, углежог или мельник! Листки, вырвавшиеся на волю повторно за столь краткий срок, полумесяцем улеглись к ногам господина. Издав неясный звук, тот грузно наклонился, и поднял с полу один. С грубого волокнистого листка на него взирал давно почивший брат. Скрипнуло кресло, и пан поспешил к окну. Но освещение не играло с ним шуток. Точными угольными штрихами были безупречно переданы тонкий греческий нос, пухлые губы, и аккуратной кудлатости бородка, что всегда сопровождала Ежека при жизни. Покойного Ежека, чья кровь текла ныне в единственном наследнике мужеского пола. – Ловчий Ян, говоришь? – Медленно проговорил Гануш, вертя в руках набросок. – Да, мой пан. Ян из Скалицы, так его местные кличут. – Из Скалицы… Дай-ка угадаю, он там не один? – Мой пан на удивление проницателен! Его сосед по дому местный кузнец Индржих из Скалицы. Прибыли в Йиглаву оба в начале осени того года. Сказались военными беженцами. Гануш внезапно расхохотался, чем напугал писаря. – Кузнец, кузнец! Язви его в душу! Нам нужно было искать и кузнеца. Было ожидаемо, что Радцигов отпрыск возьмётся за то, чему сызмальства обучен. А умеет он токмо молотком махать, сребро добывать второй батя его научить не успел. Отсмеявшись, Гануш протянул листок с портретом вслед уходящим лучам солнца. Уверенными росчерками на пергаменте был изображён не мальчик, но мужчина. Кровь от крови Ежека, именно такой, каким опекун уже опустил руки его воспитать. С уверенным взглядом, статным подбородком, гордым разворотом плеч. Не сопливый мальчишка с капризной линией губ и барским прищуром. А мужчина, готовый бороться за то, что ему любо и отстаивать свои идеалы. Гануш хмыкнул в усы. Надо этому Индржиху крепко пожать его руку, или чем он там гонял-натаскивал мелкого засранца… – Мой пан, дальнейшие указания будут? – Подал голос уже занывший коленями от долгого простоя писарь. – Хм… да, наградить всех причастных к поисковой операции. – Всенепременно передам. Будет сделано. Туточки как раз все поименованы… Даже местная корчемница Агнешка, которой агенты вынесли особую благодарность во вспоможении следствию. Объект… прошу прощения, мой пан, наследника прикажешь изымать? Мне издать бумагу о приказе? Гануш помуслякал бороду. Марьяж всё равно пошёл по бабьему месту – Бочек не снёс оскорбления, и выдал свой денежный мешок за другого паныча. Значится, отпрыск сызнова будет толочься здесь… Вновь придирчиво окинув взглядом портрет, Гануш отложил бумагу на стол. Присел за скрипнувший, разношенный по его размеру комфортный трон. Винные пятна на столешнице бодро проступали сквозь рисунок, добавляя абрису «ловчего» суровой воинственности. Покойного брата Гануш помнил, как человека донельзя упрямого и колючего, что случайно сглоченная кость, в сральном месте опосля застрявшая. Коли Ежекова стать в мальчишке проступила… Он, того гляди, может опекуна своего и… подвинуть. – Нет пока, будем наблюдать, – отозвался Гануш и подтянул к себе блюдо со свиной рулькой. Запечённой в травах, по его любимому рецепту, вышколенным им же поваром. – И Радцигу передай весточку, что его байстрюк сыскался. Пусть тоже понаблюдает.