Золотой мальчик

Oh, golden boy, don't act like you were kind.

You were mine, but you were awful every time.

So don't tell them what you told me,

Don't hold me like you know me.

I would rather burn forever.

But you should know, that I died slow

Running through the halls of your haunted home.

And the toughest part is that we both know,

What happened to you,

Why you're out on your own.

«Merry Christmas, Please Don't Call» Bleachers

Пан Кшиштоф с важным видом въехал во двор. Вороной конь под ним был изгваздан дорожной грязью и вражеской кровью. Повелительно свистнув, мужчина грузно спустился с седла. Барышник Ченек уже отбивал поклон и торопился к важному гостю. Припечатывая грубым шагом негнущуюся к переменам погоды ногу, что сбедила ещё турецкая стрела под Косовским полем. – Здрав будь, пан Кшиштоф! С чем к нам сегодня мой пан пожаловал? – Да вот, Ночку почистить надобно. Похолить, покормить, всё как положено, – велел гость, похлопывая латной перчаткой по крупу в голубой с белым попоне. – И, пожалуй, сделать надобно уж то, чего я долго оттягивал: новую лошадку присмотреть. Тяжело уж старушке по трактам разъезжать, да перед всяким отребьем гарцевать. В бою, стал быть, подводит. Ченек с готовностью закивал своей тяжёлой, чуть приплюснутой временем и пылким нравом, головой. – Будет сделано в лучшем виде, мой пан! Здесь много лошадок, всенепременно тебе по вкусу подберём. – Только смотри, чтоб не хуже Ночки была! – Погрозил латным пальцем Кшиштоф. – Скорая чтоб, и выносливая, пик вражеских чтобы не пужалась. Мне нужен настоящий боевой конь, а не парадно-выездная вешалка для попоны, что каждого куста шарахается. – Конечно-конечно, господин! Я всё прекрасно понимаю. Сейчас конюха кликну, он у меня толковый малый, живо тебе всех лошадок покажет. Эй, Мартин! Поди сюда! Из широких крытых стойл показался заросший кудлатой бородой детина. Широкий в плечах, закутанный доверху в подбитый кожей плотный гамбезон. Несмотря на крепкое сложение, вида он был не грозного, хоть и глядели его глубоко усаженные глаза чуток исподлобья. Остановившись подле пана, он молча кивнул вельможному господину. – Ты Мартин, значит? Что молчишь, ай немой? – Да, пан. Нет, пан, – глухо отозвался конюх, качнув почти прямыми, с лёгкой волной, волосами. – Молчун он, пан Кшиштоф, – пояснил Ченек, переминаясь с ноги на ногу по утреннему холодку. – Ну, да это лучше, чем Непелка до него был, тот только языком молотил, да лошади в грязи вечно стояли... Барышник споткнулся о ледяной, холодней утреннего воздуха, взгляд пана, и захлопнул рот. Во взгляде Кшиштофа явно читалась рекомендация Ченеку походить чуть больше на собственного конюха. Откланявшись ещё раз, барышник остался стоять у ворот. Он уж считал, что в своём возрасте научился раскусывать мужиков, что орешки. С одного взгляда видеть насквозь всю подноготную. Но этот Мартин оказался орешком крепким. Ченек был, безусловно рад, что заполучил такого справного работника – нетребовательный, достаточно грозный, чтоб всякую шалупонь спроваживать, и к животным с лаской. Но, кажись, с лошадьми он и то больше балакал, чем с людьми! Шаг, вон, чеканит не хуже пана Кшиштофа. Обычные батраки-то враскачку по грязи шлепают. Да и мускулы такие не маханием метлы, а чего потяжелее, да поострее, набивают. Выпить был не дурак. Как и все мужики в деревне, да не так. Без веселья и песен, всегда в полном одиночестве. Помногу. Будто хотел запить что горькое, чего в донцах глаз плескалось. Прошедший обе войны с турками Ченек видал уже не раз такой взгляд. С подобной тоскливой пустотой на мир взирали люди, бегущие от кого. Чаще всего, от самих себя.

***

Едва не разорвав рот пополам в зевке, Ян спустился с лестницы. Спал он просто безобразно. Гостевая горница – чересчур громкое название для этой зассанной дыры – ему досталась с единственным плюсом: отдельная ото всего сброда, наводнявшего придорожную корчму. Простыни были сырыми, в комнате холодрыга, как в погребе, одеяло настолько провоняло козой, что оставалось только подождать, когда оно уже заблеет, и начнёт давать молоко и сыр. Но местному контингенту, ряженому в ни разу не стиранные шерстяные куртки, которые утеплялись десятилетним слоем пролитой на одежду и растертой рукавом мясной похлебки, такие казематы казались хоромами. Птачек раздраженно плюхнулся на лавку и похрустел щетиной. Вид у него был совершенно не шляхтный, но это его странным образом не заботило – судьба забросила его в такую тьмутаракань, что Троски рядом с Липцами показались бы центром мира. – Какой сегодня день? – Зачем-то спросил пан у подошедшего корчмаря. Охрипшим то ли спросонья, то ли от неиспользования голосом. – Курва мать, отчего ж так х-холодно! – Завтра уж Покров будет, горазд ты водочку кушать, раз в датах путаешься, – усмехнулся в усы дородный, вьющийся мелким бесом, крепыш. Одетый лишь в один потрепанный кунтуш с торчащим поверх расстегнутого ворота густым подшерстком. – И это ещё не холода даже, так, курам на смех. Но, коли озяб, мож, самогону? Птачек начал было отрицать, что трезв как стеклышко, просто вчера вечером чуть живой слез с коня от усталости. И уже было покачал головой – мол, с утра-то чего начинать, к вечеру совсем тёпленьким будешь – но затем вздохнул, и изобразил двумя пальцами «чуточку». Тщета грядущего начинания давила на виски промятым бацинетом. Очередная деревушка, очередные расспросы, вновь всё впустую, вали в путь дальше, скатертью дорожка. А он даже и понятья не имел, в какую сторону света двигаться… Ян и представить себе не мог, что за пределами Брно наросло так много деревушек, словно опят на трухлявом пеньке. И ещё больше не мог себе представить, что Индржих – его Индржих! – мог просто так бросить его, и всамделишно исчезнуть. Столько раз Ян обгладывал себя за то, что не припустил за Индржихом сразу же! Клял предавшую исподтишка больную ногу. Не догнал, бросил, расплевался, расшиб пару кособоких глиняшек. Смертельно обиделся, надулся, затем закручинился, принялся ждать… Но так никого и не дождался, кроме длинноносой мыромойки Мишки с пастушьим пирогом, что, источая любопытство, как чумные миазмы, совалась в дом под предлогом «добрососедской помощи». Яну всё казалось, что это какая-то дрянная шутка, дурной сон – и его верный оруженосец вот-вот постучится в дверь, но… Дни за плечами рассыпались пеплом в никуда, пока прах под ногами не стал душить пана в этом странно опустевшем, осиротевшем жилище. Ян не мог больше бездействовать, но и боялся уйти на розыски. А вдруг Индржих поворотится, да не увидит его? Решит, что пан возвратился в Ратае, и уж тогда-то верняк всё будет кончено. Птачек решил на тот случай написать письмо. И немало извел пергамента, стараясь оставить после себя то самое идеальное послание. Выковыривал кусочки души на бумагу, комкал расплытые солёной влагой листы, чиркал, мял, разбрасывал. Все цветистые вирши и сочные выражения враз подвели пана. И внезапно написать целую поэму оказалось проще, чем одно короткое «прости». Потому Ян отправился в путь живым письмом. Без адреса и точного места приписки, рискуя затеряться и никогда не дойти до получателя. Да будь он проклят, тот день, когда он ляпнул, что лучше б остался дома! Ну, не сказать, что пана подобные мысли не посещали пару раз… пару десятков, даже может быть. Но любое глухое раздражение от жидкой пердучей похлебки, тупых селян, чёрствого хлеба и скрипучего дома исцелялось прикосновениями Индржиха. Именно его доверчиво распахнутое лицо с глазами цвета скорой грозы напоминало в минуты душевного упадка, зачем же он здесь. То, что началось с легкомысленной капризной эскапады, дабы показать шиш дядюшке, переросло в нечто большее. Возможно, в один из самых решающих выборов в его жизни. Второй по счёту. Первый он, с замирающим через такт сердцем, совершил в Сухдоле, когда рвавшиеся на волю чувства опередили разум. Как так вышло, что наследник Ратае связал себя накрепко с каким-то черноруким крестьянином, из тех, над которыми всю жизнь потешался? Золотой мальчик, беззаботный повеса, который ждал, пока дядя позволит ему стать настоящим мужчиной со взрослыми обязанностями. Его самой большой проблемой были пьянки с чернью и порча окрестных баб. Пока в его жизнь не ворвался Скалицкий ураган, битый горькой судьбиной так, как Яну и в дурном кошмаре б не привиделось. Он сорвал мальчика со скучного золотого трона, закрутил в безумном танце настоящей, не прикрытой парчовой вуалью жизни, скрал его сердце. А затем скрал и его всего. Ян хлопнул дверью замка, сорвавшись не в пустоту, а в единственно известную ему безопасную гавань – широкие объятия горячих и мозолистых рук. Ян считал, что был влюблён во множество девушек в своей жизни, плененный их сладкими телами, персиками грудок, и кокетливыми улыбками. Был уверен, что знает всё о том, что воспевали менестрели в своих слезливых балладах. Но шторм по имени Индро показал, как же он ошибался – ничто из ранее им испытанного не шло ни в какое сравнение с чувствами, кои его обуревали при одном лишь взгляде на этот птичий, клювастый профиль. Ах, как было бы всё проще, носи Индржих растрёпанный вареник между ног и длинные косы! Они могли бы грешить целые дни напролёт, и единственное, что сделали бы сплетные кумушки вроде Агнешки – трепали бы своими бескостными языками и укоризненно грозили пальцем. Даже с дядькой, и то можно было бы совладать, упереться всеми руками-ногами в свой маленький мезальянсный любовный каприз… Но Индржих был ему равным. Не в глазах социума, не в глазах шляхты. А равным перед церковью, равный ему полом. И оттого – запретным. И неважно, что колени слабели от одного касания его мясистой недевичьей руки, а сердце глупо неслось вскачь, и было готово творить любые безумия во имя любви, осуждаемой на земле и Небесах. И теперь, когда Ян каждое утро начинал подле него, овеянный теплотой родного запаха, он всё больше скатывался в зависимость. От этого широкогрудого парня со смехом гулкого кузнечного молота. Как Ян теперь мог оторваться от тепла своего личного горнила счастья и возвратиться в Ратае, будто этой пары месяцев в его жизни отродясь не бывало? Вычеркнуть из своего сердца эту неловкую улыбку, и вымарать из памяти жаркие ласки его мужицких рук? Сделать вид, что ничего не было, и вернуться к прелым капустным бабьим складкам после того, как он отважился бросить вызов равному, и нанизаться на чужой меч? Корчмарь принёс полкружки самогону, а грошей взял, как за полную. Ян кратко выдохнул, и опрокинул в себя мутноватую ледяную жидкость. Горло тут же охватило жидким пламенем, и пан зашелся надсадным кашлем. – Кххах! Что за чёртово пойло! Вы тут в своих Липцах его что, из ссаных тряпок гоните? Корчмарь весело рассмеялся, накручивая усы. – Мужичье пьёт, и им нормально, – отозвался хозяин. «Мужичье твоё даже онучевку и табуретовку глушить будет. И подогреваться изнутри печёнкой разбухшей. Вот отчего вам тут всем и не холодно», колко подумал Ян, но вслух задал важный вопрос. Ответ на который ему было получить нужнее, чем куснуть самомнение кучерявого корчмаря. – Слушай, у вас тут в Липцах не появлялся парень по имени Индржих? Из Скалицы? Моего возраста? – Из Скалицы? Это ж Бог весть где, – задумчиво протянул корчмарь, почесывая усы. Жуя усы и потягивая за них же. Ян вспыхнул от горячего желания избавить кучерявого от этой жирной лицевой щётки одним резким движением. – Может, он в корчме останавливался? Или его кто видел? – Безнадёжно повторил Птачек в который раз вызубренный порядок вопросов. – В плечах широкий, волос тёмный, глаза цвета, что небо осеннее. – Индржиха точно не слыхал, но какой-то приблуда появился у Хромого Коня. Звать его, правда, поиначе как-то, – ответил корчмарь, вновь задрав руку. Ян подумал, ежели тот снова к усищам потянется, то он огреет кучерявого по куполу кружкой с дрянным самогоном. Но тот, старательно прицелившись, выдал в сложенные пальцы фонтан из носу, и любовно размазал зелень по заду. – Но волос у него действительно бобровый какой-то, да. – И где… пасется этот ваш Конь? – Спросил Птачек, чувствуя подступающую муть. Корчмарь вздернул в воздух кисть с блестящими зеленушными следами, и подробно указал, где нужно сворачивать с главной улицы. Ян поспешил на выход, но не успел. Корчмарь, заправив в недра над усами уже вторую руку, взял со стола панову кружку. При этом глубоко запустив за ободок изукрашенные зеленью с кровавыми прожилками пальцы. Узрев секретный ингредиент Липцкого пойла, душа поэта, шляхтича, беглого жениха и осиротелого любовника не выдержала. Обратно самогон пошёл так же пекуче и неприветливо, как и сначала в верную сторону. Но, как ни странно, при этом ничуть не изменясь во вкусе.

***

Ян за руку словил неприглядную мысль: чем ближе становились разлохмаченные соломой крыши стойл, тем неувереннее становился его шаг. Словно характерный запашок конюшен вставал перед ним неодолимой преградой. Протянув руку к стылому дереву ворот, Птачек замер в паре дюймов. Будто раскалено оно было, что то клеймо. Будто толкнёшь – и ладонь сожжёшь. Ян не знал, чего он боится больше. Того, что единственная ниточка, к которой он так глухо и бесконечно шёл, обернётся фальшивым гнильём. Или того, что за этими рассохшимися дверями и впрямь окажется тот, кого он так жаждал, и так страшился отыскать. Страшился узнать, что он стоптал свои сапоги зазря, а сердце измочалил напрасно. Взглянуть в его остывшие глаза, где больше не горела патина золота, и не увидать больше там своего отражения. С тяжёлым нутряным вздохом Ян толкнул надсадно заскрипевшую створку. Конечно же, этот пень сморкучий наверняка зазря отправил его за семь вёрст киселя хлебать! Искать безымянного приблуду. Ян уже пару раз натыкался на такие ложные надежды, ряженые в засранный сюртук и драные шоссы. Мало ль таких в послевоенное время шастает? «Волос бобровый», ха! Сказал бы пан, где у этого вонючки волос бобровый… Поди сальный такой же, до устойчивой водобоязни. – Эй, есть тут кто? – Окликнул пан, уже видя пожившего, с круто посоленной макухой мужика, воробьиным скоком шагавшего по двору. «Так вот почему Хромой Конь», подумалось Птачеку, глядя в вытянутое годами лицо с куцей жидкой бороденкой. – Здрав будь, путник, чего угодно? – Барышник припечатал два с полтиной в последний раз, и остановился рядом. Не навытяжку, без учтивого «панования», запоздало заметил Ян. Неудивительно, одет-то он был по-осеннему капустно, а вовсе не парчово-благородно. – Я ищу… – замялся Ян, сглотнул суровую сухость в горле. – Индржиха из Скалицы. Моего возраста парень… Ченек нахмурил кустистую бровь. Одну, вторая уж лет двадцать хмурилась без него, пеплом развеянная где-то по полю брани. – Нету у нас тут таких, – отчеканил мужик и сурово покачал бочкообразной башкой. – Но… как же так? – Пролепетал Ян. Воздуха в груди, казалось, едва хватило на это писк. – Мне сказали, что тут у вас в деревне путник появился. В вашем подворье. – Появился, то верно. Гроши были ему нужны, а у меня конюха не хватало, я его и взял, – кивнул Ченек. – Только звать его не Жиндрих. Крепкий детина, за лошадьми ходит. – Индржих его зовут, не Жиндрих! А у него ухо левое вот такое? Пан воздел вверх ладонь, оставив указательный палец со средним прямыми, а два соседних самую малость присогнув. Говорить о другой, куда более приметной метке, уж поди затянувшейся выпуклой белой паутинкой наросшей кожи, он не стал. – А я пошто разглядывать буду? Волосатый он шибко. Хотя… Ян подавил тяжёлый вздох. Вот что Индржих вынес из отношений с ним на долгую память – клеймо преступника и бандитски разодранное ухо. Панская награда за верную службу. Даже того, что Ян выбрал сам, он и то не смог удержать. Развалил, опоганил, отравил. Словно заразил собой, наложил стигмат своего бестолкового бурелома чувств. Только вот, в отличие от следов на душе, эти были видимы всем. Птачек только недавно, оставшись один, стал над этим задумываться. А не принимать, как должное бесконечное терпение Индро, которому он тоже – сорвавшемуся прочь от Радцига и возможной лучшей доли – поломал жизнь. Как разогнанная до предела колесница с несущимися в никуда лошадьми, пан сшибал и калечил всех, кто оказывался на пути. Конечно, колесница была золотая. Только вот менее больно от этого не становилось. – Хотя нет, как раз такое оно, ухо-то! Значится, его Жиндрихом кличут? Так и знал, что чего-то с парнем нечисто, – поцокал языком барышник, привычно оглаживая куцую, видно оттого и поределую, бородку. – Явился из ниоткуда, только пёс при нём, да меч в тряпице завернут – не посох дорожный, я уж подглядел! Так и знал, что этот проходимец его скрал где! А тебе он зачем, поквитататься? – Потолковать с ним нужно, – уклончиво отозвался Ян. По-детски сцепляя вспотевшие пальцы на удачу. Чтоб только этим одним дело и не закончилось: узнать в результате толкований, что меж ними ныне лишь полоса выжженная осталась, и разойтись в разные стороны. – Ну тогда смотри. Ежели меч свой обнажит, да на тебя попрёт, остановить такого детину тяжко будет, – сказал Ченек под тёмной сенью стойл. Ян с горькой ностальгической болью улыбнулся. – Вона он стоит. Мартин! К тебе тут пришли! Мартин. Ну конечно же. Сердце спрыгнуло с ритма, кольнуло. Спрятавшись за именем отца, Индржих тем самым обрубал все пути к прошлой жизни? Пути к нему тоже? Но одного ты не учёл, кузнечик – твой пан упрямый сукин сын. И ты… тоже. Словно во сне, широкая спина дрогнула в неспешном развороте. Стигмат уха повернулся к нему, таща за собой клочкастые кусты бороды. Такой чуждой, непривычной, инородной. Лишь поймав пана уголком зрения, бывший кузнец замер. Застыл со своими вилами, в своём очужделом профиле, с неродным прищуром запавших, не пойми-какого-цвета из глубин глаз. В этом развороте Ян не узнал ничего своего, родного, конопато-открытого, приветливого. Его заколотившееся о прутья грудины сердце споткнулось, упало, заныло. А что, если и под этой коркой бороды внутри тоже всё стало… иначе? Ян не задумывался, что же он скажет Индржиху, когда отыщет его. Просто положил себе цель разыскать его во что бы то ни стало. Шляхтным приказом самому себе. Он всю жизнь привык их раздавать. Только вот… По приказу можно было служить, по приказу – идти в бой. Даже умереть было можно по приказу – сложить голову на вражеских пиках, посланным на смерть холодным пальцем с изысканными перстнями. Но любить? Любить по приказу было никаких не возможно. Что, если под этим стылым взглядом вымерзло всё до самого нутра? Даже королевским приказом не раздуть углей любви, ежели те остыли к нему навсегда. Все эти бесконечно мутные лихорадочные дни поисков Птачек просто думал, что когда он наконец отыщет Индро, всё само собой встанет на свои места. Ну хорошо, не сразу – понадобится мех доброго вина, пару партий в кости, возможно тёплые кожаные ножны для утомлённого одинокими странствиями меча. Но… что, если пожар обиды был так велик, что оставил после себя лишь выжженные пустоши? – Индро? – Охрипшим голосом позвал Птачек. Тихо, но не настолько, чтоб тот не услышал. И не обернулся. – Индро, я… Горло пережало пятерней Голиафа. Нужно было что-то сказать, подобрать особенные слова. Но лёгкие будто землёй могильной забило, спрессовало давленой мякотью столпившихся бесполезных фраз. Ян сделал два больших, хрустнувших по соломе шага. И замер, глядя только на его холмистые от вен, натруженные большие руки. Только Ян знал, какими могут быть ласковыми его сточенные работой пальцы с широкими стружками ногтей. Больше всего на свете он жаждал снова схватиться за них, ощутить их надёжную, приземленную шероховатость. Но и боялся быть оттолкнутым ими – столь же сильно. Борода вздрогнула, в ней появился разрыв. Между ржанием кобыл в воздух сорвался тихий одинокий вздох. Поняв, что Индржих собирается сейчас что-то сказать, он кинулся к нему, опережая возможные горькие слова, опережая само время. Он должен был сказать первым. Что-то безумно важное, прямо сейчас! То, ради чего он так долго шёл сюда. – Прости меня, – всхлипнул Ян, вжимаясь ртом в его грубый воротник, провонялый навозом. Свивая пальцами торопливое гнездо на его лопатках. Тычась носом в запрятанный под волосами грубый рубец, выжженный принятым на грудь за него пламенем. Затверделый, как и сердце кузнеца, что не оттолкнул его, но и не ответил ни единым жестом. – Прос… прос… п-п-п… Отчаянно обхватив Индржиха, как дорожный столб, Ян изверг бурным ливнем все застрявшие комом, изысканные, подготовленные, задуманные слова. Бесполезные, как и весь его покаянный поход. Давясь всхлипами, Ян вдыхал терпкий дух его тела, жался горящей щекой к его коже. Может, в последний раз. Если сейчас Индро оттолкнет его на навоз, так тому и быть. Пусть хоть заворачивает его в подарочный бант и отправляет на деревню дядюшке, в брачные кандалы. Ему уже будет всё равно. Нога пана никогда больше не сможет ступить за порог их осиротелого гнезда, где его прихотливые каблуки вытоптали лелеемый до последнего Индржихом росток их чувств. Если он ни на что не годен, прямой ему путь обратно под пяту Гануша, который всегда видел в нём одни лишь червоточины. И был прав. – Чш-ш-ш, чш-ш-ш, – тихим ветром подуло над ухом, и большие сильные руки обхватили спину пана. Прижали к себе, начали растирать, словно пытаясь изгнать прочь душевную боль, выдавить всё прочь до капли. Покачивая, как в колыбельке, утешая, как неразумное дитя. Тело Птачека пробило дрожью, слёзы и влажные всхлипы брызнули с новой силой, подпитанные нахлынувшим облегчением. Последний раз его так покачивала в объятьях только покойная мать. Единственный человек кроме Индро, что видела в нём живую душу, а не политический интерес. Индржих мягко отстранил пана, задержал ладони на плечах. Поднялся горячим коконом на шею, заключил в чашу ладоней щёки. С больной нежностью под изломом бровей вгляделся в его покраснелое, опухшее лицо с ежиными щелочками мокрых глаз. Тревожно, с укоризной провел пальцем по выпуклой кровавой шишке на лбу, что Ян посадил о ветку впотьмах, едва не уснув в седле Гвиневры. – Я… я… не… «Я не могу жить без тебя», начал Ян, но не сумел закончить под тёплыми лучами его взгляда. Голубая синь с солнечным ореолом вокруг зрачка. Его солнце вышло из-за туч. Ласковое и живое. Пан хотел сказать красивые, важные слова. Те, что выписывал мучительными вечерами на бумагу. Но внутри, кроме оглушающей пустоты и недоверчивого облегчения, не было ничего. Ни единого слова. Их выплеснуло наружу, вымыло прочь, они стекали каскадом по его щекам. Не отрывая от пана взгляда своих грозовых глаз, запрятанных под покатой крышей сложенных бровей, Индржих медленно провел большим пальцем по его дрожащим губам. Стирая всю влагу, соль и прошедшие без него пустые дни. Шестнадцать. Хотя, возможно, Ян снова обсчитался. Пан не был силён в точных науках, особенно когда губы его любимого кузнеца были от него на расстоянии вдоха. Вжимаясь пальцами в короткостриженый светлый затылок, Индржих жадно привлёк к себе Яна, впился в его губы своими. Смешивая соль с солью, нежность с облегчением, извинения с прощением. Вилы, наскоро воткнутые в сено, завалились, звонко покатились по полу. Но две переплетённые фигуры даже не вздрогнули: они обнуляли счёт. Живое письмо было доставлено.