5. Человек, который нашёл ветвь зимних вишен

      — И зачем ты притащил его сюда? — Дедушка махнул рукой. — Думаешь, у него своих дел нет? В субботу тем более.       — Вообще-то он сам предложил.       Мегуми ждал их во дворе — он глядел в сторону Иватэ, спрятав руки в карманы пальто и натянув шарф до подбородка. Солнце пригревало ему щёки, хотя тень от здания больницы, едва касавшаяся его ног, казалась тонкой, словно её можно было проломить ботинком.       Заметив, что они вышли, Мегуми встретил их поклоном.       — Итадори Васукэ, — дедушка кивнул в ответ. — Я скажу Юджи, чтобы он больше не заставлял друзей таскаться за ним.       — Эй, — возмутился Юджи. — Я же говорю, он предложил сам.       — Зенин Мегуми, — ответил он. — Юджи прав.       — Вот!       — Что вот? — Дедушка оглядел их. — Что-то он не выглядит счастливым.       — Это Мегуми. Он всегда слегка недоволен.       — И ты решил ещё сильнее его разозлить?       Юджи вскинул руки.       — О, ну тогда считай, что он пошёл, чтобы поддержать меня. Я не могу терпеть это один каждый день.       Спор иссяк — лишь на время, будто дедушка крутил переключатель радио и выбирал новую станцию, — и Юджи обернулся к Мегуми.       — То есть ты так меня видишь? — спросил тот.       — М?       — Что я всегда чем-то недоволен.       — Может, мне вас вдвоём оставить? — пробубнил Юджи.       От больницы они свернули к аллее — та бежала вдоль речки мимо голых ершистых деревьев. Солнце то уходило за облака, то показывалось вновь, будто пытаясь вспороть тучи острым краем.       Юджи заговорил первым — он спросил у дедушки, как прошёл вчерашний день и что интересного произошло. Так они с Мегуми узнали, что ужин был отвратительный. Ничего нового. Он закончил читать популярную книжку, которая по качеству не дотягивала даже до больничной еды. Его сосед, который объявлял им результаты спортивных матчей, отправился домой. Зато к ним пришли двое уборщиков и вместо работы просадили коробку сушёной трески в карты.       — Ну хотя бы я знаю, что мне не придётся волноваться за Юджи, — подытожил дедушка и указал на скамью. — Давайте посидим пять минут. Главное, ничего совсем уж жизненно важного себе не отморозить.       Напротив скамьи кто-то высыпал крупу. Десяток птиц бродили, уткнувшись в землю клювом, и они — разойдясь с Мегуми по разные стороны, чтобы дедушка занял место посередине — сели рядом, как замёрзшие воробьи на ветвь.       — О чём это ты? — пробормотал Юджи.       — О том, что ты окружаешь себя людьми. И это правильно. Мне хотя бы не нужно волноваться, что ты когда-нибудь будешь умирать в одиночестве. У тебя хоть характер поприятнее моего.       — Ну хватит.       — А что…       — Ты не умираешь, — перебил Юджи. — И ты не один. У тебя есть соседи по палате, уборщики и два студента на выбор.       — И коробка сушёной трески, — проговорил Мегуми себе под нос.       Юджи поглядел на него — он тронул луч солнца у себя на коленях, нахмурившись, словно уже пожалел, что пошёл с ним.       Или, может, разговор напомнил ему о ком-то, кого он знал. О человеке, который правда умер в одиночестве.       Мегуми поднял взгляд, и не успел он что-то сказать, как его реплику перехватил дедушка:       — То есть получается, ты ещё один одноклассник Юджи, верно? Твоего имени я раньше не слышал.       — Ему вряд ли понравится выражение «ещё один», — заметил Юджи.       — Да, мы в одном классе, — кивнул Мегуми.       — И как твои успехи? Собираешься поступать в университет?       Юджи закатил глаза.       — Люди не любят, когда незнакомцы расспрашивают их о планах на жизнь.       — Надеюсь, — ответил Мегуми.       Дедушка покивал.       — Это хорошо. Хорошо. Тогда удачи тебе.       — Не слушай его, — пробубнил Юджи. — У Мегуми лучшие оценки в классе. Он очень умный. И вдобавок его отец — наш учитель математики.       — Он не мой отец.       — Ну приёмный отец.       — Он не мой приёмный отец, — процедил Мегуми. — Когда мне исполнится двадцать, нас с ним ничего не будет связывать.       — Ну ладно, ладно. Прости.       Ещё и тон такой, будто его обвинили в дурном поступке.       Было бы о чём спорить. Что хорошего в том, чтобы через пару лет стать чужими людьми с человеком, который тебя вырастил? Годжо ни через два года, ни через двадцать скорее всего никуда не денется. Здорово ведь, когда у тебя всю жизнь есть наставник и друг.       — Хватит грызться, — заговорил дедушка. — Вы хуже стариков.       — Молодое поколение перенимает опыт.       Только он уже повернулся к Мегуми.       — Раз ты так хорошо учишься, может, вы позанимаетесь вместе с Юджи? Ему это пойдёт на пользу.       — О-о-о, — протянул Юджи.       Дедушка никогда не стеснялся отправить его по всем кругам ада ради его же блага.       Мегуми бросил мимо него косой взгляд.       — Я могу. Но только если он сам хочет.       — Вот и славно.       — Спасибо, что спросил моё мнение, — сквозь зубы пробормотал Юджи. — У Мегуми, кроме учёбы, есть работа. Не заставляй людей заниматься бессмысленными вещами.       Но дедушка лишь махнул рукой.       — Ну если у твоего приятеля хватает времени сидеть здесь, значит, и на совместную учёбу пара часов найдётся. — И он вновь поглядел на Мегуми. — Ты тоже не обращай внимания на Юджи. Он просто не старается, потому что уверен, что ему это не нужно.       Юджи дёрнул его за рукав пальто.       — Хватит. Это не так.       — Он уверен, что глупый, — продолжил дедушка, — но его проблема не в глупости, а в том, что он бестолковый и…       — Я не…       — …всегда уверен, что другие умнее его.       Юджи наклонился и наставил палец на Мегуми.       — Ты этого не слышал. А я не слышал того, что я не слышал.       — Идёт.       Они обменялись кивками.       Усевшись обратно, Юджи скрестил руки на груди. На движение обернулась сойка, и фраза, которая едва успела зародиться на языке, растаяла, словно горькое лекарство.       Насколько глупая эта беседа, если посмотреть со стороны. Вряд ли она будет иметь значение через месяц или тем более через год. Словно теперь ему всю жизнь придётся держать ответ перед пятисотлетними ветвями оливы.       Ну а что он должен был сказать? Дедушка винил себя за то, что ему приходилось работать вместо учёбы, но они оба делали то, что должны были сделать. Они не единственные, кто после войны остался ни с чем. И он всё равно не настолько умный, чтобы стать каким-нибудь учёным или писателем — пускай этим занимаются такие, как Джунпей и Мегуми.       — Господин Итадори, — заговорил Мегуми, и Юджи вновь подался вперёд. — Вы упомянули какую-то книгу. Поделитесь впечатлениями?       Встретив его взгляд, Мегуми слегка наклонил голову — глаза словно пара углей и тени ямочек у губ.       Юджи тоже ему усмехнулся.       — Я вижу, что вы двое пытаетесь сделать, — ответил дедушка. — Но я ни о чём не забуду.       — А никто на это и не рассчитывает.       Вообще-то рассчитывает.       Вообще-то и попытка была неумелая — почти нелепая. Как когда болтать не о чем и человек просит другого рассказать ну хотя бы о его любимой книге в надежде завязать разговор. Но из всех идей, которые мог выбрать Мегуми, именно эта сработала, потому что дедушка обожал рассказывать.       И к сожалению, отлично это делал.       Секрет у него был простой — он состоял в том, что дедушка постоянно преувеличивал, вертел фактами, как продавец на ярмарке сладкой ватой, и в конце концов напропалую врал, а Юджи по молчаливому пакту не выдавал его ложь собеседникам. И когда Мегуми наградил пару его лучших шуток суховатым смешком, дедушка распалился и пересказ книги стал обрастать подробностями, которых в сюжете точно никогда не было. Впору писать свою.       Слова Юджи пропускал — смеялся и забывал их через секунду — лишь глядел на Мегуми, который подставил лицо солнцу и слушал рассказ, еле заметно улыбаясь. Тени ветвей поглаживали ему щёки — нашёптывали что-то своё — и глаза выглядели светлее обычного, словно в них пряталась бескрайняя глубина.       Или он мог бесконечно в них падать.       — И что, сейчас такое читают? — спросил дедушка.       Мегуми пожал плечами.       — Я могу узнать у сестры. Она следит за новинками.       — Ты узнай, — кивнул он. — Если так, я боюсь за нынешнее поколение. В жизни не читал большей чуши.       — И поэтому вы решили так подробно рассказать нам о ней, — хмыкнул Мегуми. — Чтобы мы страдали все вместе.       Смех вышел хриплым — дедушка закашлялся и помотал рукой, мол, всё-всё. Всё в порядке.       Смахнув костяшками слёзы из уголков глаз, он спросил:       — Ну что, идём?       Даже птицы разлетелись, оставив в траве пару белых перьев. И они втроём двинулись по пустой аллее прочь.       Когда они вернулись и он проводил дедушку до сестринского поста, солнце уже проиграло в споре облакам. Мегуми ждал его на улице, подняв плечи и переминаясь с ноги на ногу.       — Всё в порядке? — спросил он.       — Конечно. Отлично.       — Что с ним?       Юджи обернулся — отсюда он мог бы увидеть, как дедушка машет им вслед, если бы такие жесты были ему не чужды.       Короткая дорога к холму вела влево, и Юджи не успел сказать, что готов пройтись до переезда, когда Мегуми уже свернул в другую сторону к мосту. Видимо, домой он пока не собирался. И даже Иватэ сегодня вновь была в облаках.       — Лёгкие, — ответил он. — У него давно проблемы. Сколько я себя помню.       Мегуми кивнул.       Глядел он перед собой — снова с непроницаемым выражением лица.       — Но ему это не мешало по большей части, — поспешил добавить Юджи. — Он только одно лето проработал на ферме, а потом нашёл работу в мастерской. Так что ничего страшного.       Миг казалось, будто Мегуми примется подбадривать или утешать его — взгляд у него не злой, а печальный, — как будто он обязан вернуть долг за вчерашнее.       — А у твоего дедушки хорошее чувство юмора, — вместо этого сказал он. — Нам с тобой теперь остаётся только вдвоём выпить цикуту.       — Без понятия, что это такое. Яд какой-нибудь?       — И насчёт тебя он был прав.       — Мстишь, — прищурился Юджи. — Смешно тебе, да?       — Да-а. — Мегуми поморщил нос.       Точь в точь как Годжо, когда пытался не улыбнуться.       Что бы он ни думал, через несколько лет им с Годжо чужаками всё равно не стать — это ложь, они слишком вплавились друг в друга. Не правда вернее.       Или вообще страх.       — Может, поедим? — спросил Юджи. — А то как-то цикуту на пустой желудок. Вон…       Он указал через дорогу. Между двумя лавками втиснулась дверь с единственным окном обок — над ней висел фонарь, который спустя пару часов загорится красным, словно пульсирующее уличное сердце.       Неподалёку от дедушкиной мастерской тоже была похожая изакая — всегда в дыму, шумных разговорах и запахе жареных закусок. Когда он учился в средней школе, дедушка часто брал его с собой, но с тех пор он ни разу там не был. И тем более никогда не ходил в изакаю один или с одногодкой.       Он прикусил губу — словно предательство какое-то.       Словно даже нельзя порадоваться всем этим впервые без чувства вины.       Открыв дверь, Юджи прищурился. Красноватый свет лёг теплом на щёки и запахло свежим маслом, нагретым на плите. Он вошёл первым и притормозил — мало ли, сейчас развернут в дверях, — но с кухни их поприветствовал заскучавший над газетой повар и предложил выбирать стол.       Занят был только один. Единственный посетитель — он качал ногой, и сигаретный дым тёк от его руки в густом воздухе — на них даже не обернулся.       А вообще всё знакомое — десяток блюд мелком на дощечке. Почти все закуски. Он обещал дедушке заглянуть в прокат и кое-что нужно было купить, но силы воли, чтобы выйти отсюда, добраться до общежития и лакать там пресную похлёбку, он в себе искать не стал.       — Ты часто бываешь в таких местах? — спросил Мегуми.       Говорил он тише обычного, словно они ещё не влились в здешние беседы и говор.       — Думаешь, я после школы захожу пропустить стаканчик?       — Ну мало ли.       — Хочешь поискать что-то другое?       Мегуми качнул головой.       — Давай, выбирай уже. А то у тебя вид такой, будто ещё пять минут и ты меня съешь.       — Не знаю, с чего ты взял.       И клацнул зубами у его уха.       Затем Юджи кинул перчатки на стол — на двоих, у стены — и как будто этого не хватало, чтобы им обоим стало легче.       Заказав, они сбросили верхнюю одежду. В тело втекало тепло и тусклый свет вил сонливость. Из украшений Юджи приметил на столе зубочистки и вазу, в которую окунули сухую ветвь — Мегуми поддел её пальцем, и плоды закачались, словно погасшие бумажные светильники.       — Не думаю, что ты хочешь знать, как они называются.       — Вообще-то у меня крутится слово на языке, — пробормотал Юджи. — А ты, выходит, никогда не бывал в изакаях?       — Я?       — С Годжо, например.       — Да нет. Мне сложно представить здесь Годжо.       — Почему?       — Не знаю. — Он подпёр подбородок ладонью. — Тяжело объяснить.       Мегуми сидел лицом к окну — друг с другом напротив, — хотя холодный свет с улицы едва его касался. Лампа красила волосы и очертания красным, словно калька по чужому рисунку на тёмной бумаге.       — Попробуй, — подбил Юджи. — Нас же всё равно ждёт цикута. А так умрём и всё, сколько останется несказанного.       Краешком губ Мегуми улыбнулся.       — Ну ладно, — пробормотал он. — Только здесь нет никаких тайн. Я просто не очень хорошо его знаю. Вот и всё.       — Да знаешь, конечно.       В ответ он лишь поджал губы, и Юджи тоже примолк.       Людей ведь судят по поступкам и тому, что близко их сердцу. За двенадцать лет, которые они провели вместе, он наверняка выяснил, какой Годжо человек и что ему дорого.       Хотя, конечно, он и сам думал о том, что у его дедушки есть своя жизнь — и он пришёл только к финальным главам. Одно из очевидных озарений, которые сбивают с ног, когда твой родственник встречает знакомого на улице, которого ты ни разу не видел, или говорит с кем-то о вещах, которые вы никогда раньше не обсуждали, — другие люди это бездна, и даже о самых близких ты знаешь совсем мало.       От этой мысли бывает холодно. Зато если узнаёшь их ближе, словно греешься морозной ночью у костра.       — Я понимаю, — заговорил Юджи, и Мегуми поглядел на него. — Кстати, до меня дошло, что ты хотел показать мне — помнишь, когда мы рассматривали ту книгу?       — Учебник? Ты ещё думаешь об этом?       — Да, немного.       Мегуми наклонил голову.       — Сначала я решил, что ты имел в виду год, — ответил Юджи на молчаливый вопрос. — Но ты показывал мне не это, а печать гимназии. То есть книга скорее всего принадлежала его однокласснику.       В глазах у Мегуми бликовал алый свет. Темнее пары перстней на руке, которая касается твоего плеча утром, и острее слов, которые следуют за ней       советую почаще думать головой, прежде чем открывать рот       — Его зовут Сугуру, — ответил Мегуми.       — То есть ты… — Юджи откинул голову. — О, ну конечно, ты всё знаешь. Какой же я дурак.       — Подожди.       Не глядя, Юджи махнул ему рукой. Ну конечно, это ведь было до того, как он рассказал, что живёт там. Неужели нельзя было подумать хоть лишнюю секунду, чтобы не выставлять себе перед ним полным идиотом?       — Да подожди ты. Я знаю только, что они были друзьями в школе.       Голову он опустил.       — И что ещё?       — Насколько я могу судить, — заговорил Мегуми, — они с Сугуру не виделись с тех пор, как мы переехали в Мориоку. Может быть, даже раньше. По крайней мере, ни я, ни Цумики никогда его не встречали.       — А как ты узнал имя?       — Когда мы были младше, Цумики прочла подпись на почтовом конверте и спросила о нём у Годжо.       — То есть письмо было свежее?       Он покачал головой.       — Я почти уверен, что Годжо не получал от него ни одного нового письма. Почту обычно разбираю я. Я бы заметил.       — Думаешь… — Юджи прищурился. — Думаешь, они потеряли связь из-за того, что его призвали? Сколько им тогда было?       — В сорок пятом Годжо только закончил школу. Но это ничего не значит. Сугуру мог быть старше.       Мегуми выпрямился. Словно только теперь он заметил, как низко к столу наклонился и сколько       лишнего?       ему выболтал. И Юджи, будто в отражении, сделал то же самое.       Он коснулся ветви в вазе и подбил её пальцем — фонарики закачались, словно чтобы скрасить тишину. Мегуми ведь тоже должен был подумать об очевидном — чтобы погибнуть, Сугуру не обязательно было участвовать в войне. Он лучше всех это знал.       К тому же он так и не объяснил, как они с Цумики в тот год попали к Годжо. Они ему не родственники и учитель Годжо сам тогда был вчерашним школьником, вдобавок куда-то делась вся их богатая родня. Неужели больше никого не нашлось? Должна же быть какая-нибудь веская причина.       Может, Мегуми не просто так отнекивался от их семейной связи. То есть между ним и Годжо была не шуточная ссора, а что-то большее. Нерешённый спор, настолько старый, что упоминать его давно нет причин, хотя сам собой он тоже никуда не исчез. Как ящик с чем-то съестным, который забыли на десяток лет в сыром подвале под уютным тёплым домом.       Теперь и спрашивать неловко. Он-то сам насчёт себя       приврал       не рассказал всю правду, словно ложь в самом деле заразительна и на него что-то нашло, как когда покупаешь перекус на последние деньги или делаешь ставку в игре — это безрассудно, но руку в карман так и тянет.       — А ты никогда не думал выяснить, что с ним случилось? — спросил Юджи.       — Я не буду обсуждать эту тему с Годжо.       — Я понимаю. Но есть ведь другие способы.       Мегуми повёл плечом.       — Тебе же интересно, — добавил Юджи, — иначе ты сейчас бы ничего не рассказывал. Смотри… — Он перевёл взгляд, и повар с кухни помахал ему, ткнув пальцем на тарелки. — Блин, по-моему, нас уже не первый раз зовут.       — Да? — Он обернулся. — Почему я не слышал?       Наверное, потому что он из тех людей, которые — к лучшему или к худшему — погружаются целиком, когда чем-то увлечены.       Они забрали по тарелке лапши и вернулись за стол. Мегуми поставил между ними порцию тэмпуры.       — Можешь брать.       — Да нет, я… Ладно. Ничего, если я тебе в понедельник деньги отдам?       — Не надо. Я взял с расчётом на тебя. Не буду же я есть, пока ты смотришь.       Он копался в тарелке палочками, словно убеждаясь, что в еде нет ничего лишнего. И словно нет совсем ничего особенного в том, что Мегуми подумал о нём.       Юджи вытащил зубочистку и наколол кусок рыбы.       — Тогда с меня обед в следующий раз. Знаешь, по-моему, ты преувеличиваешь насчёт того, что ты невыносимый.       — Я сомневаюсь.       — Ты можешь просто сказать спасибо.       — Спасибо.       И Юджи хохотнул, закатив глаза. Стоит лишь сказать ему, что он не настолько плох, как он спрятался от благодарности, уткнувшись в тарелку носом.       — Нет, по-моему, ты единственный человек, которого я знаю, кому правда не важно, нравится он людям или нет.       — Это не совсем так.       — Но это даже неплохо. Зато если ты делаешь что-то для других, значит, это точно искреннее желание.       Мегуми поднял взгляд.       — Ты говоришь, как Цумики, — нахмурился он.       — Наверное. Она же лучше всех тебя знает.       И Юджи сам наклонился к тарелке, подставляя нос пару. Только краем глаза наблюдал за Мегуми, как будто на горизонте собиралась грозовая туча.       — Посмотрим, что ты скажешь, когда мы будем заниматься вместе.       — Ты о том обещании? — Юджи фыркнул. — Забудь. Дедушка в курсе, что ты мне ничем не обязан. Я даже не представляю, как это может быть, учитывая, насколько у нас разные оценки.       — У меня есть план.       — М?       — Мы не будем проходить новый материал, — ответил Мегуми. — Сначала я посмотрю, как ты разбираешься в основах, и тогда решу, что именно мы успеем нагнать и в какой срок. Даже если мы не дойдём до материалов этого года, так тебе будет проще угадывать.       Юджи усмехнулся, не отрывая взгляд от тарелки.       А здорово ведь иметь такую голову — все эти мысли и продуманные цепочки появлялись у него на лету и он не видел в них ничего выдающегося. Даже в теплице это было заметно. Словно это отражение его собственной души — тихий тенистый сад, в котором всё рассчитано до деталей, но зато очень красивый.       Не зря ведь Годжо так гордился им.       — Тебе точно нужно заняться чем-то более полезным. — Он пригладил на кайме тарелки тусклый блик. — А что, если я не оправдаю твоих ожиданий?       — Оправдаешь.       Юджи хохотнул.       — Слушай, я не согласен, если меня будут бить кнутом. Но иначе я не верю, что что-то получится.       — Смотря сколько мы будем заниматься, — ответил Мегуми.       — Каждый день, что ли?       — Ну это уже смотря сколько ты выдержишь. После школы час на свои дела. Потом встречаемся в теплице и идём ко мне. Если за это время я ничего не успею, так тому и быть.       От тепла помещения — хотя тут прохладно, когда привыкнешь — или от пара от лапши — хотя она уже остыла — жар прилил к щекам. Юджи поёрзал на месте, поправляя рубашку.       — А Годжо и Цумики не будут против?       — Нет, конечно. Они будут рады.       — А тебе с поступлением это не помешает?       — Ну раз ты так меня хвалил, — заметил Мегуми. — Я уже уверился в своих силах.       И добился слабой улыбки.       — А тебе это зачем? По-моему, ты не из тех, кому нравится преподавание.       — Потому что тебе это важно.       Юджи повозил в тарелке остатки лапши.       Вообще-то он собирался искать работу. Вот что важно. Учёба не оплатит им с дедушкой жильё, она не накормит их и не купит ему новые перчатки. И всё же на какое-то время было бы здорово прикинуться, что ему впору такая жизнь. Словно в магазине вертишь в руках вещицу, которую не можешь купить, представляя, что она твоя.       — Я не пытаюсь тебя убедить, — добавил Мегуми. — Просто ты постоянно шутишь про свои оценки. Я же вижу, что тебе они не дают покоя.       Юджи поднял взгляд.       В глазах у Мегуми стояла ночь. Но спокойная — без ветра и с мягким лунным светом.       Если бы он мог о чём-то просить — сейчас, для себя, по-настоящему, — он бы попросил не это, а больше времени. Вернее другого времени. Словно зыбкая неощутимая тоска, когда ему не хватало кого-то рядом, обрела форму человека.       Она обрела форму совместных ночёвок в младшей школе и споров, когда одному ещё интересно играть в догонялки, а второй перерос детские игры, и собранных по карманам у обоих монеток, блестящих на летнем солнце.       Она обрела форму общих вечеров после учёбы. Таких же выходных, как этот, которых было бы столько же, сколько песка на берегу и молний в грозе.       Она обрела форму рисунков в учебнике, которые они оставляли бы друг другу в шутку и прятали бы от учителя.       Вряд ли писем. Он не представлял, что станет писать кому-то.       Как будто его одиночество — хотя всем кажется, что он никогда не был один — приобрело форму одноклассника с топорщащимися на затылке волосами и чистым, как ледяное озеро, сердцем.       Он даже для этого опоздал. Сейчас было бы уместнее, если бы он просил о приятельнице, то есть о девушке, с которой ему хотелось бы проводить время и всё прочее — в прошлой школе парни только об этом и говорили, считая, что он скрытничает, а ему даже не о ком было рассказать. Но какая разница, если они с Мегуми лишь гости в жизни друг друга и к весне, ещё до гибели теплицы, пойдут своими дорогами?       Зачем им больше, если когда-нибудь потом у них будет целых пять сотен лет.       — Хорошо, — ответил Юджи. — Только пообещай, что скажешь, если тебе или Цумики с Годжо это надоест.       — Обещаю.       — Такое ощущение, что я подписываю себе смертный приговор. Но… — Он поднял сложенный кулак.       — Зато яд откладывается.       Он рассмеялся, и Мегуми, улыбнувшись ему, подпёр рукой подбородок.       Когда они доели, с кухни вышел повар — он обменялся парой фраз с человеком за последним столом и их разговор оставил по себе треск спички и щекотнувший нос запах серы. Со своего места Юджи видел только седой затылок, локоть и край тетради, где он раз в пару минут что-то записывал. Словно загадка, никогда не обещанная быть разгаданной — пролистанная наспех книга, которую ты случайно встретил в каши-хоне и решил отложить, а она исчезла на следующий день, доставшись кому-то ещё.       Зато он знал, чем сможет отплатить Мегуми.       — Всё в порядке, парни? — спросил повар, дойдя до них. — Не голодные?       — Нет, всё хорошо.       Юджи качнул пальцем ветвь в вазе.       — А вы знаете, как называется эта штука?       — Без понятия, — хмыкнул он. — Их выращивает моя жена, но она зовёт их зимними вишнями. Говорит, они символизируют жизнь среди смерти. Можете взять себе, если хотите. Плоды внутри съедобные.       Подхватив тарелки, он ушёл — забрав с собой и их взгляды, пока не скрылся на кухне.       — Это физалис, — ответил Мегуми.       И они друг другу улыбнулись.