4. Сто тысяч до и сто тысяч после

      Годжо предложил пойти вместе с ним.       — Он будет с родителями. Ты тоже не должен идти один.       Но если ему всё-таки придётся принести извинения, он хотел сделать это на своих условиях. Чтобы ни Шигэмо — с жёлто-зелёным, как плесень на хлебе, синяком, — ни кто угодно не сказал, что на его стороне был учитель, а значит, и сама школа.       Всё получилось быстрее, чем он думал. На встрече Шигэмо словно в рот воды набрал — ещё бы, он ведь не мог проболтаться, за что получил по лицу — и принял его извинения, зная, что он уйдёт и за сломанный нос ему ничего не будет и как подозрительно выглядит молчание пострадавшей стороны в ответ на директорские расспросы.       Выйдя во двор, Мегуми сделал глубокий вдох — после первых морозов зима укоренилась в воздухе, несмотря на туман — и       — Ну что ещё?       с тем же успехом его могли ударить под дых вместо вскинутой в приветствии ладони.       — Как всё прошло? — спросил Норитоши.       — Нормально.       — В смысле…       — Всё в порядке. — Мегуми сбежал по ступеням. — Я извинился перед ним. Он — передо мной. Можем сделать вид, что все довольны.       Норитоши заспешил позади длинной тенью и, догнав, положил руку ему на плечо.       — Подожди. Я поговорить хотел.       — О чём?       — Я не… — Он обернулся. — Добрый день.       Учитель Кусакабэ ответил кивком и обошёл их, двинувшись к полю, — единственный на пустом школьном дворе. Такой же серый, как и весь пейзаж, словно маскирующееся под своё окружение животное.       — Я не хотел, чтобы так вышло, — договорил Норитоши. — Я рассказал, что случилось, всё остальное они придумали сами. Прости.       — Ладно.       Силуэт Кусакабэ превратился в неразличимую около деревьев точку.       — Я вообще-то просил их заткнуться. Ты же знаешь, я бы никогда не сказал про неё ничего плохого.       — Знаю.       Иначе мы бы с тобой сейчас не разговаривали.       — Я просто…       — Я спешу, — перебил Мегуми.       Грязь облепила подошвы, проводив слякотным чавканьем две пары шагов.       В школе он забыл посмотреть, который час. Мистер Нолан подарил ему наручные часы на прошлый день рождения, но он так и не привык к ним — слишком мешались на запястье, — так что оставалось определять время, как предки, по знакам природы. Раз учитель Кусакабэ шёл на стадион, значит, спортивный клуб либо до сих пор бегает стометровки и, не зная правил, пытается играть в футбол, либо просто примёрз там насмерть.       На краю поля Мегуми остановился, прищурившись. Кусакабэ собрал вокруг себя троих — какого-то паренька на класс младше, который не жалел свои голые колени, Йошино Джунпея — Годжо еле уговорил его не бросать математический клуб в этом году — и Итадори.       Мегуми поднял руку.       — Кого ты зовёшь? — спросил Норитоши.       — Да так.       Пара человек обернулись — Йошино перехватил его взгляд, — но никто из них не отозвался. Итадори в его сторону не смотрел, и он опустил руку.       Было бы проще, если бы он был один. Без Камо. Без Джунпея. Ещё и без всей этой проклятой футбольной команды.       — О, знакомое лицо, — пробормотал Норитоши. — Можешь передать Годжо, что меня вчера задержал директор? — Он махнул на поле. — А этот меня даже пять минут не смог подождать.       — Его зовут Итадори Юджи. — Мегуми скосил взгляд. — Он сказал, что прождал тебя десять минут.       Норитоши вздохнул.       — Ты тоже, да?       — Что?       — Брось, — пробубнил он. — Ты тоже думаешь, что я виноват.       — Я думаю, что ты виноват. Тебе стало легче?       Норитоши развернулся на пятках и откинул голову.       — О-о, ну представь себя на моём месте, — выдохнул он. — У тебя же тоже должно быть сердце. Тебе самому когда-нибудь придётся через всё это проходить. Думаешь, это так легко?       Мегуми усмехнулся.       — Я волновался, — добавил Норитоши. — Я просто не подумал.       — Снова.       — Но я уже извинился перед ней. Ты можешь сказать Цу…       — Я тебе не телефон.       Норитоши зарычал себе под нос.       Ну а что, до него с первого раза не дошло, что приязнь Цумики нельзя завоевать через других людей? Нет, он опять за       Оборвало движение на поле — Кусакабэ отпустил всех троих, и Мегуми вскинул руку       крикнуть ему?       подойти?       он сделал пару шагов к краю стадиона, куда ветер намёл песок, словно земля посыпана мукой.       Паренёк из класса младше побежал к своей команде. Йошино и Итадори двинулись прочь вдвоём, удаляясь от него, словно парные астероиды, проплывающие мимо планеты — за ними на сером песке, как хвост из света и пыли, расстелилась цепь следов.       Руку Мегуми опустил.       Вообще-то Итадори жил не в общежитии, а в приюте — просто название поприятнее. Сирот тут было не настолько много, как в Токио, так что в Мориоке всем находилось жильё. Даже ребята их возраста могли оставаться в общежитии до двадцати лет при условии, что они учатся.       Йошино тоже жил там.       Значит, они с Итадори всё время проводили бок о бок.       — Я думал, ты не против нас с Цумики, — заговорил Норитоши.       — Я не против.       — А Годжо?       — Он тоже не против.       — Тогда в чём дело? Я же пообещал ей, что сделаю всё, что она попросит. Если нужно будет уехать отсюда, то я готов.       — А она тебя попросила? — Он повернулся к Норитоши.       Тот поджал губы — тонкая бесцветная линия на белом лице, — словно попытался спрятать ответ.       Мегуми и так его знал.       Может быть, у него тоже было сердце и он нашёл бы в нём немного сочувствия, если бы не слышал, как Цумики плакала той ночью.       Может быть, он нашёл бы немного сочувствия, если бы не простая, как смена сезонов и законы движения небесных тел, истина — даже если два человека подходят друг другу, не значит, что они будут парой и сделают друг друга счастливыми.       — У неё здесь семья, — ответил Мегуми. — Мы уже поняли, что твои родители не считают нас семьёй, но у Цумики другое мнение.       — Да какая…       — Поговори с ней сам, — перебил он.       — Она не хочет со мной разговаривать.       — Вот тебе и ответ.       Он вновь глянул на поле.       Итадори и Йошино свернули к турникам. Через пару секунд они обернутся и заметят, что он стоит здесь — может быть, уже не первую минуту. Тогда Итадори, наверное, помашет ему рукой и позовёт к себе, потому что они ещё не закончили тренировку.       Норитоши поравнялся с ним уже у школьных ворот.       — Да что с тобой сегодня?       — Ничего. Я же сказал, что спешу.       — Ты в теплицу?       — Куда ещё?       — Нам всё равно в одну сторону, может…       Он остановился, и Норитоши затормозил следом. С тяжёлым дыханием и бледной кожей — горели лишь тёмные глаза, притенённые синяками, как будто он сегодня тоже провёл бессонную ночь.       — Мне нужно кое-что спланировать по пути. — Мегуми не отрывал от него взгляд. — Давай просто договоримся, что мы с тобой пойдём разными дорогами. Ладно?       И сунув руки в карманы, зашагал дальше. Оклик догнал его за воротами:       — Подожди! Хотя бы Годжо скажешь, что меня задержали?       — Скажу.       Пока он не ходил на учёбу, можно было хоть целыми днями торчать в теплице. Дома у Камо до обеда никого не было, кроме служанки и матери Норитоши — тем более госпожа Камо обходила его десятой дорогой. Лучшая неделя во всей его жизни, чтоб её. Может, ещё кому-нибудь по носу съездить, чтобы ему снова запретили ходить в школу?       Он вдохнул.       Ничего.       Госпожа Ханами звонила сказать, что в теплице чинят дверь и после этого он сможет заняться обшивкой. Впереди длинный вечер, а на выходных нужно будет продолжить составление каталога.       Он выдохнул.       Ничего.       Если ты один раз с кем-то хорошо провёл время, это ещё не значит, что в следующий раз будет так же. Скорее всего нет. Так совпало — общая дорога, Белый Призрак на крыльце, потом поезд среди тьмы — совпали обстоятельства       сошлись звёзды       и ничего больше. Наверное, они бы просто сидели в неловкой тишине и ждали, когда правила приличия позволят им попрощаться и разойтись. Расправляли бы складки на брюках и комкали бы слова, уставившись на свои руки. Что-то про школу. Что-то про погоду. О чём вообще говорят их ровесники?       О чём вообще говорят люди?       В усадьбу Камо он вошёл, не заглядывая в дом. Только бросил с порога кивок служанке, которая готовила обед, и направился к теплице.       Сталь новых дверных петель заметил издалека — она отражала небо, словно между голыми ветвями вишен засияли два фонаря в пасмурный день. Под прикосновением зашершавили свежие шрамы на краске, и он усмехнулся. Старик Камо ещё неделю жаловался бы ему насчёт такой работы.       Больше никто ничего не умеет делать, Тоши. Все разленились.       Хотя бы ты меня не огорчай.       Внутри теплицы его уже ждали стопки минерального волокна. Влага облепила кожу, пропитав одежду горячей волной — если бы воздух загустел ещё немного, из пруда могли бы выбраться рыбы и поплыть по нему.       Он разделся до брюк и рубашки, сложив вещи в служебной части. Затем вернулся, чтобы постоять минуту среди вуали тумана и цвета орхидей, впитывая здешнее спокойствие, словно если бы он остался тут подольше, он бы превратился в наросший под папоротниками мох, тёмные окантовки цветов и тени под листвой гиацинтов.       Орхидеи в этом году зацвели густо — почти все белые, — и агапантусы рядом с ними выпустили первые побеги.       — Скучаете по родине? — усмехнулся он.       Заметив движение на улице за миг до того, как распахнулась дверь.       Служанка — госпожа Ханами — улыбнулась ему улыбкой из миллионов сотен морщин на своём всегда обеспокоенном лице.       — Господин Мегуми. Я привела вам помощника.       — Норитоши? — нахмурился он. — Спасибо вам большое. Но мне правда не нужна помощь.       — Тогда почему он сказал мне, что вы его ждёте? Ваш приятель из класса. Говорит, его зовут Итадори…       Тот выглянул из-за её спины и поднял руку.       — Юджи, — закончил Мегуми.       — Сюрприз!       Он открыл рот. Он ведь должен был что-то сказать или задать хоть какой-нибудь вопрос       как ты здесь оказался?       зачем ты пришёл?       кто тебе сказал, что я был на поле?       но стоял молча — листья агапантуса всё ещё касались руки — и глядел на Юджи через пруд, в котором отражалось пасмурное небо сквозь клетчатую крышу теплицы.       — Ну что ж… — произнесла госпожа Ханами, и дверь за ней закрылась.       Оставив их наедине со звуками собственного дыхания и тихих шагов — забрав с собой прочь все непроизнесенные вопросы.       Юджи сложил руки за спиной и, словно оглядывающий свою армию генерал, прошёлся вдоль стеллажей.       — Да, очень неплохо, — подытожил он. — Даже пруд с кувшинками есть. — Он кивком указал на воду. — Вода держит температуру лучше, чем воздух, и не даёт помещению быстро остыть, верно?       — Ты пытаешься меня впечатлить?       — Нет. — Юджи развернулся в другую сторону. — Вообще-то я не к тебе пришёл. Я узнал, что посещение теплицы входит у вас в уроки биологии. Так что я навёрстываю упущенное.       А жаль.       У тебя получилось.       — Ты был занят. Я не хотел тебя отвлекать.       — Отвлекать? — Юджи фыркнул и развёл руками. — А что в фразе «позови меня, я сбегу» намекнуло тебе, что я не хочу, чтобы меня отвлекали?       — Ты мог бы сказать мне это в понедельник.       Взгляд метнулся над прудом.       — То есть ты всё-таки остаёшься в школе?       — К сожалению.       — Это хорошо.       — Да, хотя бы Годжо будет рад. Они готовы ещё немного потерпеть меня. Не то что ты.       Юджи прищурился и поднял руку, оставив еле заметный зазор между большим и указательным пальцами.       — С этим можно жить, — усмехнулся Мегуми.       Так и не сдвинувшись с места.       Наблюдал за тем, как Юджи изучает теплицу — то исчезает, то появляется за серебристыми нитями свисающей с металлического крепежа тилландсии.       — Это всё твоя работа?       — Мне помогают, когда нужно. Но в основном да.       — А если я ткну пальцем в какой-нибудь цветок, ты скажешь, как он называется?       — Они подписаны.       — А…       — Я бы провёл тебе экскурсию и показал здесь всё, но у меня сегодня много дел. — Он кивнул на стопки минерального волокна. — Прости. За выходные нужно закончить с утеплением.       — Тогда говори, что мне делать.       — Ты не обязан.       — Я же рассказывал, что работал на ферме. Уверен, это почти то же самое. — Юджи скосил взгляд на материалы. — Тем более у меня сегодня, наоборот, свободный вечер, а тебе точно нужна вторая пара рук.       Можно начать с того, чтобы помочь ему пошевелиться.       Юджи пришёл к нему. Он спросил у кого-то дорогу и пришёл, потому что       хотел посмотреть теплицу       и ему было скучно       потому что он позвал. Как будто он ошибся во всём, но в конце концов сделал всё правильно, как умножение двух отрицательных чисел или пасмурная погода, развеселившая меланхолика.       — Мне правда не помешает твоя помощь, — признался он.       — Ну так бы сразу и сказал, — пробубнил Юджи. — Надеюсь, мне это зачтётся в итоговую оценку по естественным наукам.       И он принялся расстёгивать куртку.       Задача была простая — секция за секцией отодвинуть стеллажи, не повредив при этом растения, и закрепить теплоизоляцию за трубами, которые гонят горячую воду. На рамах Мегуми отметил линию, до которой им нужно будет закрыть окна. Вообще-то следовало начертить её хотя бы на полметра выше — это сохранило бы ещё немного тепла и всё равно позволило бы проникать внутрь свету, — но с зашитыми наглухо окнами теплица стала бы уродливой, как готовящийся к осаде форт. Всё равно что использовать сборник поэзии для растопки камина.       Теплица — это ведь не просто здание. Это усыпальница из стекла и воздуха для мечты человека, который навсегда остался в потерянной стране. Для практичности она не создана.       А господину Камо, кстати, Юджи пришёлся бы по нраву — он хотя бы не солгал, что умелый.       Вместе они выставляли в проход стеллажи, потом раскатывали вдвоём войлок и оба края крепили клейкой лентой, тогда Юджи поднимал взгляд — хорошо? — и ему хватало молчаливого кивка в ответ. Затем они убирали осыпавшиеся листья, землю и пыль и дальше по кругу.       На второй секции, когда работа пошла по накатанной, Юджи стал рассказывать ему о своей жизни на ферме.       После переезда его дедушка нанялся тут на сборку фруктов и в конце сезона хозяева предложили им снять аннекс, если они будут жить на ферме всё время. Он рассказывал, как с весны по осень, когда на ферме работают несколько десятков человек, хозяева собирали их на обед под специальным навесом, и он терпел бубнёж про новости и политику, потому что садился за стол со всеми.       Он рассказывал, что вечером ему нравилось лежать на покатой крыше и слушать стрекот цикад, глядя в небо. Иногда он прямо там проваливался в сон и прохлада будила его на рассвете, когда от земли в остывший за ночь воздух поднимался туман и до щекотки в носу пахло цветами и влажной травой.       А прошлым летом им на ферму подбросили щенка и Юджи проспал с ним в обнимку всю ночь, потому что тот боялся грозы.       — Тебе там нравилось?       На миг Юджи притих, словно ему казалось, что всё это время он не слушал — слова влетали в одно ухо и вылетали из другого, как певчие птички — и только теперь понял, что это не так.       — В общем, да. Было неплохо, раз уж так получилось.       — Хотел бы вернуться?       Юджи пожал плечами.       — Нет, наверное. Я всегда думал о жизни там как о чём-то временном, потому что дом был не наш. А сейчас мне даже сложно сказать.       — Я понимаю.       Наверное, Годжо хотел, чтобы он тоже был таким — умел находить светлые стороны и радость в жизни, которая ему досталась.       Ну смотри, чем она, по-твоему, так плоха?       Нет, ему хватило бы и меньшего.       Словно они действительно семья и он не просто занимал свободную комнату в чужом доме — Годжо, хватило бы того, что он рад этой жизни, ведь если бы не он, её бы не было и вовсе.       Когда последний кусок волокна занял своё место и за ним последовал звук отрываемой клейкой ленты, уже наступили сумерки. И они вдвоём рухнули на пол — спиной к спине все в обрезках, сухой листве и с саднящими коленями.       — Я рук не чувствую, — проговорил Юджи.       — М-г.       — И не вижу.       Мегуми поглядел вверх, через решётку окон на густеющие чернила.       — Я включу свет, когда смогу двигаться.       Или когда сердцебиение — его или Юджи? — которое отдавалось в спине и в ушах и в кончиках пальцев, и дыхание — его или общее? — стихнет и успокоится, как догоревший день, схлынувший в чёрную ночь.       — Твои волосы щекочут мне щёку, — пожаловался Юджи.       — Почеши.       — Не могу, у меня руки не двигаются.       — Тогда терпи.       Спина Юджи дёрнулась — он засмеялся.       Смех — как свет, на который слетаются бабочки и мошки. И кажется, они вечность могли бы притворяться, что до смерти устали, просто чтобы сидеть так и никогда ничего не делать.       И никогда отсюда не уходить.       Мегуми встал.       — В служебной части есть вода. Можешь привести себя в порядок. Я сейчас вернусь.       — Куда ты?       Он коснулся стены — по ладони прошлись листья, словно живые — и щёлкнул выключателем. Юджи тоже поднялся. Отряхнул рубашку и брюки, щурясь, будто спросонья.       — Ты же любишь сюрпризы, — напомнил Мегуми.       — Твои — нет.       — Зря.       И раскрыл дверь, подставляя холоду разгорячённую кожу.       Он припустил, не оглядываясь — втянул шею и прижал локти к бокам. Окна кухни Камо светились, как очаг во тьме. И госпожа Ханами встретила его беспокойством, что он заболеет, что у него обрывки клейкой ленты на одежде, что уже так поздно, а они с приятелем так много всего сделали и совсем ничего не ели, и вложила ему в руки тарелку с плиты.       Та грела ладони на обратном пути к теплице.       Юджи сидел у пруда — под разросшимся фикусом бенджамина сделали скамью без спинки — и водил по воде пальцами. Тарелка тихо стукнулась о древесину, и Мегуми сел рядом с ним.       — О, ну смотри, ты тоже способен на нормальные сюрпризы, — заметил Юджи.       — Тебя легко купить.       — М-м. — Он уже жевал никуман. — Думаешь, ты снова завоевал моё расположение?       Мегуми поднял руку, оставив зазор между большим и указательным пальцами.       А усмешку Юджи словил, как камушек, брошенный по поверхности воды. Значит, расположение у него всё-таки было.       — А как тут вообще появилась теплица? — спросил Юджи.       Они оба огляделись, словно чтобы напомнить себе, где находятся. Стеклянные стены обратились в зеркала с тусклыми отражениями цветов и ламп, нигде не начинающихся и никогда не заканчивающихся. И за ними тоже мог быть какой угодно город или совершенно любой год, словно времени здесь попросту не существовало.       — Растения собирал дедушка Норитоши, — заговорил Мегуми. — До войны он занимался торговлей, так что много ездил по миру. Насколько я знаю, первые растения он привёз, чтобы извиниться за долгое отсутствие перед своей женой.       Юджи прищёлкнул языком, поглядев по сторонам.       — Интересно, «долгое» это сколько?       — История умалчивает, простила ли она его, — заметил Мегуми.       — А как ты здесь оказался?       — Годжо мне предложил. Его отец и господин Камо были хорошими друзьями. Они лет тридцать вместе вели дела, так что…       — А что он привозил жене? — В отражении воды Юджи улыбнулся.       — Ничего. Он писал книги.       — У неё, видимо, была большая библиотека.       Всего двадцать шесть книг.       Юджи тоже их видел — у Годжо в кабинете на третьей полке сверху стояли запыленные корешки, начинённые опасными воспоминаниями, как взрывчаткой.       — Я тебя перебил, — напомнил Юджи.       — Ничего, — усмехнулся он. — В общем, в Мориоку мы переехали как раз по приглашению господина Камо. Потом у него случился инсульт, и пока Камо искали ему помощника в теплицу, Годжо предложил попробовать мне. У меня никогда не было склонности к какой-то конкретной области науки, так что я решил, что ботаника ничем не хуже других. В конце концов так всё и осталось.       — А Норитоши не злится, что он выбрал тебя?       — О, он счастлив, что ему не приходится торчать здесь.       Юджи поводил рукой по воде. Всколыхнув стайку рыб, остановился, и те тоже замерли у листвы закрывшейся на ночь кувшинки.       — Его можно понять, учитывая, сколько тут работы, — пробормотал он. — Но в любом случае это место особенное.       — Да, только к концу апреля его уже не будет.       — М? — Юджи поднял голову.       — Представь, как дорого содержать такую большую теплицу. Это была прихоть одного человека, но он умер в прошлом году. Больше Камо морочиться не хотят.       Он нахмурился.       — И что теперь делать со всем этим?       — Не переживай. Никто просто так ничего не выбросит. Я договорился с Ботаническим садом в Токио. Они за зиму подготовят место, а весной всё, что здесь есть, перевезут к себе. — Он поглядел на пруд, разводивший кувшинки и отражения. — Даже рыб.       Те слетелись к ладони Юджи, наверное, чтобы пощекотать ему пальцы.       — Ты расстроен, да?       Он тоже опустил руку в воду, сполошив стайку, и поднял взгляд — на стеклянную стену, за которой была ночь.       Расстроен?       Что эта теплица, которая прожила так долго — рождённая как извинение и признание в любви, — вскоре исчезнет. Или что от человека, который жил и испытывал все те же чувства, что и они, который путешествовал и видел в своих путешествиях совсем иной мир, останутся только записи в семейном реестре и фотографии в пыльном ящике.       Или что больше не будет места, куда он приходил каждый день с тринадцати лет. Читал каждую книгу по ботанике, которую мог найти, подписывал каждый цветок, подбирал температуру, кормил рыб, убирал паутину, срывал отцветшие цветы и пересаживал разросшиеся пальмы.       Единственное место, где ему не нужно ни за что извиняться. Где не нужно ничего решать, где никогда ничего не меняется. Где всё хорошо.       Место, куда он позвал Юджи, словно надеясь, что тот увидит его с лучшей стороны.       Разве он расстроен, что к весне часть его жизни разрушат, а летние дожди вырастят на месте фундамента траву и когда сойдёт следующий снег, нельзя будет отыскать даже очертания?       — Нет, — помотал головой он. — Наоборот, это вполне разумно.       Юджи повёл рукой, и рыбы переплыли к нему в ладонь. Он потянул носом, улыбнувшись. И когда рыбы ткнулись ему в пальцы, а вода успокоилась, в отражении он заметил, что Юджи смотрит на него.       — Что? — поднял голову он.       — Пытаюсь вспомнить, когда последний раз видел у кого-то зелёные глаза. Это вроде редкость даже среди иностранцев.       — Не у меня одного в классе зелёные глаза.       — У кого ещё?       У Джунпея.       — А ты не…       — А знаешь, насчёт теплицы, — заговорил одновременно с ним Юджи, и он не стал продолжать. — Не огорчайся так сильно. Представь…       — Я же сказал, что не расстроен.       — Да, но представь, что в Токио на всё это смогут смотреть сотни тысяч людей. И когда-нибудь, когда нас уже не будет в живых, кто-то зайдёт в теплицу и коснётся растения, которого не было бы, если бы не ты.       В носу защипало. Он раскрыл рот, чтобы что-то сказать       нет       голос подведёт.       — Выбери какое-нибудь самое долгоживущее растение, — добавил Юджи, — и напиши на нём свои инициалы на английском. В Токио всё-таки бывают иностранцы и туристы. И тогда, может быть, через сто лет кто-нибудь заметит надпись и узнает первые буквы твоего имени и попытается представить, кто ты и как давно ты жил.       Юджи улыбался уголком губ       улыбался ему       сказал, что у него редкий цвет глаз и       А этот человек через сто лет сможет придумать их двоих? Придумать им этот разговор. А будет ли он знать, какие на вкус никуманы и как холодно зимой в Мориоке?       Мегуми огляделся.       — Тогда… — Он кашлянул. — Вообще-то нельзя повреждать кору дерева, потому что так она теряет свои защитные свойства. Но что же, сотни тысяч человек делали это до меня и ещё сотни тысяч будут делать после, так что… — Он указал на оливковое дерево. — Выбирай место.       — Я?       — Тоже напишешь.       — Но я же ничего такого здесь не сделал.       — Зато идея твоя. — Он встретил взгляд Юджи. — Оливковые деревья могут жить около пятисот лет. Думаю, нам хватит.       Словно через пять сотен лет кто-нибудь узнает про этот вечер и что они были здесь вдвоём и оба захотели его запомнить.       Когда они закончили и погасили свет в теплице, сперва вышли постоять в служебной части, чтобы привыкнуть к холоду.       Ночь за стеклом чудилась огромной — почти как небытие, которое попыталось украсть этот день и не заметило, что они оставили себе к нему лазейку, — и открытая дверь окатила промёрзшим воздухом и запахом влажной земли, словно смеясь над попыткой вырастить здесь тропические растения.       — Можно тебя кое-что спросить? — заговорил Юджи.       Его лица он не видел, лишь абрисы шапки и носа.       — Конечно.       — Ты скучаешь по господину Камо?       — Не знаю.       — Можешь не отвечать, если не хочешь.       — Нет, я правда не знаю. Может быть, немного.       Годжо как-то обмолвился, что старик Камо — самый воодушевлённый и внимательный человек, которого он встречал. Только к тому времени как они стали работать вместе, воодушевлённость уже вызрела в мелочность, а внимательность — в паранойю. Он постоянно звал Годжо именем своего сына. Его самого путал с Норитоши. Мог по несколько раз за день кормить рыб, пока на дне пруда не образуется слой гниющего ила. Мог потом его или Норитоши ругать за это.       И у него были самые ясные воспоминания о путешествиях, которые выглядели бы менее фантастическими, если бы не были запечатлены в книгах.       — Мне жаль, что я не узнал его раньше, — добавил Мегуми.       Юджи лишь молча кивнул и плотнее натянул шапку.       Мориока — густо освещённая за пределами усадьбы — кажется, понемногу привыкала к зиме. Людей на улицах стало больше, хотя они до сих пор спешили и прятались за поднятыми плечами, шарфами и шляпами. Дорога при таком шаге обещала провести их бок о бок минут десять, прежде чем разлучить на выходные у речки.       — Сейчас около восьми, да? — спросил Юджи.       — Вроде того. А что?       — Думаю, к дедушке идти уже поздно.       — Ты что, пошёл в теплицу вместо того, чтобы навестить его?       — Я был утром.       Под рыжим светом фонаря на лице Юджи мелькнуло не то раздражение, не то чувство вины, и он смягчил голос:       — Ты не хочешь идти к нему?       — Нет, конечно. С чего ты взял?       — Я могу пойти с тобой в следующий раз, если нужно.       — Да нет, ты чего.       За фонарями на щеках почудилось, что засмущал Юджи.       Когда старик Камо заболел, его смерть словно стала пунктом в списке дел, как купить рыбу на ужин или заплатить служанке. Сам он заглядывал к старику каждый день, чтобы отчитаться о работе, и Норитоши порой ходил вместе с ним — просто сидел рядом и слушал разговор. Может быть, мать с отцом его заставляли, может быть, он хотел сам — Мегуми никогда его об этом не спрашивал.       В смерти нет ничего сложного. Но и ничего простого в ней тоже нет.       — Ты вчера просил составить тебе компанию. Я подумал, тебе и в этот раз будет приятно.       — Конечно. Спасибо.       Голос еле расслышал.       Или они в самом деле так устали, что язык не ворочался, или он зря завёл разговор о судьбе теплицы. Настаивать на ответе Мегуми не стал.       Десять минут пролетели быстро — от слова к слову, кончившись отблесками света на воде, моросью тумана на носу и двумя разными дорогами.       — Спасибо, что пришёл. — Он развернулся на пятках и стал напротив Юджи. — Терпеть не могу просить Камо помочь мне. Одному просто легче.       — Ты так говоришь, будто меня там не было.       — Я не… Я не это имел в виду.       Но Юджи лишь закатил глаза — вновь вернулась улыбка, пусть слегка усталая и сонная.       У него на холоде быстро краснели щёки — как вчера, даже в слабом свете видно. И с этим осознанием, словно возникший в памяти дурной сон, пришла мысль — он повёл себя с Юджи как ребёнок.       Нет. Это не важно.       Он сделал то, от чего хотел бы его оградить.       — Я понимаю, — ответил Юджи. — Мне тоже бывает тяжело сработаться с другими людьми. Когда полагаешься на себя, ты хотя бы сам за всё отвечаешь.       — Нет, и не это, мне несложно работать в команде. — Мегуми отвёл взгляд. — Мне просто редко это нравится.       Усмешка повеселела.       — О!       — Не радуйся так. Быть лучше Норитоши не так уж сложно. Ты сам видел, какой он ответственный.       — Да ладно тебе, мне тоже понравилось.       — А я думал, ты просто навёрстываешь упущенное на уроках биологии.       Юджи рассмеялся и, словно в отражении пруда, Мегуми тоже ответил ему улыбкой.       Когда смех стих и он уже готов был попрощаться, Юджи опередил его:       — А ты правда пойдёшь?       — К… — И тут до него дошло. — К твоему дедушке? Конечно. Если он не будет против.       Взгляд у Юджи захитрел.       — О, он будет. Но ты завтра сам всё увидишь.