7. Человек, который отрицал очевидное

      За завтраком Годжо предложил им с Цумики вместе пройтись до школы.       Время в запасе было — Цумики ещё приводила причёску в порядок, а Годжо искал свою записную книжку, допивая кофе на ходу. Мегуми ждал их у двери, кинув под ноги ранец. Сегодня наконец-то распогодилось — Мориока вспомнила, что солнце ещё на месте за слоем снега и густых туч, — значит, Юджи наверняка захочет погулять после уроков.       Ему ведь так шли людные места. И он тоже любил этот город — тайна, которую они оба разделили, наблюдая друг за другом, потому что среди их одноклассников полагалось не выносить Мориоку на дух и мечтать отсюда свалить.       Кажется, этой зимой Мориока полюбилась им обоим ещё немного больш       — Мегуми?       Он повернулся — Цумики стояла рядом с ним.       — М?       — Я спросила: «Тебе не жарко?»       — Нет. Но, по-моему, мы уже начинаем опаздывать.       — Ты — да. А учителя не опаздывают, — заметил Годжо и поднял над головой записную книжку, словно спортивный трофей. — Мегуми подгоняет меня в школу. Это что-то новенькое.       Цумики наклонилась, чтобы надеть обувь, и бросила на них улыбчивый взгляд из-под волос.       — Думаю, он просто влюбился.       — В кого? — нахмурился Мегуми.       — Да не смущайся ты так. По-моему, мы уже догадались. Правда?       Она глянула на Годжо — тот рылся в своём портфеле, оперев его о колено, — и продолжила зашнуровывать сапоги.       Мегуми поправил шарф. Цумики права — вообще-то тут довольно жарко. Вообще-то тут и дышать-то нечем с закрытыми окнами. Только в желудке заворочалось стылое волнение, будто его зажали в толчее.       Сглотнуть ком в горле — пересохло во рту.       Вдохнуть — на улице будет легче.       А Годжо её понял? Кажется, он даже разговор не слушал, но это ведь притворство — он же очень наблюдательный в таких вещах. Годжо понял, что Цумики и Норитоши влюблены, намного раньше него.       — Так о ком ты? — выдавил Мегуми.       — Если я правильно догадалась… — ответила Цумики. — Я про Хисако. Она же приехала к Камо пару недель назад.       — Да?       Мегуми опустил руку — шарф больше не давил.       Он словно наблюдал за тем, как буря рушит наспех сколоченный дом — на лице Цумики отразились вопросы, которые она себе задала, следом — ответы, и её теория рухнула под натиском шторма.       — А ты не знал?       — Я же не слежу за ними.       — Когда она приезжала в прошлый раз, ты сказал, что она очень красиво играет на фортепиано. И у тебя последние две недели такой мечтательный вид. Вот я и подумала.       Он усмехнулся. Уже и похвалить никого нельзя, тебя сразу сватают с двоюродной сестрой Норитоши.       — По-твоему, этого достаточно, чтобы влюбиться?       — А чего достаточно?       Цумики выпрямилась. Глаза у неё улыбались — она приучила себя не горевать о бурях слишком долго, — и обернулась через плечо к Годжо. Тот молчал. Не похоже на него, чтобы он не поучаствовал в разговоре, тем более в таком интересном — шнуровка ботинок не могла быть настолько увлекательной.       — Так чего было бы достаточно? — пробормотал Годжо себе под нос.       — Если вы хотите знать, — вздохнул Мегуми. — Чтобы человек не изменял себе и был способен на сочувствие. Этого бы мне хватило.       Улыбка Цумики засияла ярче сегодняшнего солнца. Так она глядела на Призрака, когда тот ловил в доме муху или делал что-то уж очень умное, чего не ждёшь от кота.       — Я всегда знала, что ты романтик.       — Что в этом романтичного?       Она состроила гримасу.       — Что романтичного? Ты же сам выбрал качества, которые подразумевают близость духа. Подожди… — Цумики потянула край его шарфа, поправляя, и добавила тише: — Если бы ты сказал, что твоя невеста должна быть красивой и покорной, я бы расстроилась. Думаю, однажды ты станешь для кого-то замечательным избранником.       — Я об этом не думал.       — Станешь, конечно. Такие вещи случаются как-то сами собой, в один день. Быстрее, чем тебе кажется. Вчера ты ещё не знал этого человека, а сегодня уже в глубине души чувствуешь, что готов провести с ним всю жизнь. — Она показала на шарф. — Вот. Так лучше.       Да что с ней сегодня такое?       Она ведь не сошлась с Норитоши вновь. Они с Юджи видели его позавчера, когда пришли на кухню к Камо за ужином, — Норитоши выглядел не счастливее обычного и сбежал, едва поздоровавшись с ними и схватив чай, который для него приготовила госпожа Ханами.       Неужели Цумики успела переплакать из-за него? Раз привыкла отпускать боль от утраченных людей и отшумевших штормов — у неё в этом тоже большой опыт.       Или может, ей казалось, что это так. И когда она оставалась одна, то носила цветы на место крушения в надежде, что найдёт среди обломков уцелевшие памятные вещи и заберёт себе как сокровище.       Только Цумики насчёт него не права. Он не мог ни в кого влюбиться. Что, если он способен сделать это лишь раз? Он не из тех, кто будет собирать пригодное к починке и отправлять в море безнадёжно поломанное, латая своё сердце и учась на ошибках, и строя себе новый дом.       Он не мог ни в кого влюбиться. Нельзя отдать своему избраннику всю жизнь, зная, что взамен не получишь ни минуты.       Он не влюбился. Это не могло произойти так быстро.       — А откуда ты знаешь, что к Камо кто-то приехал? — спросил он.       — Ну я… — замялась Цумики.       — М-м, — протянул Годжо себе под нос. — Мегуми побил тебя в твоей же игре.       Он потянулся к полке у них над головами и схватил оттуда шляпу.       — Хватит его мучить, — добавил Годжо. — Мегуми просто нашёл себе друга, вот он и спешит в школу. — Он надел шляпу и поправил её, стукнув указательным пальцем. — Ну или друг нашёл его. Выходим?       Мегуми раскрыл дверь, и утро встретило их морозом — приложившим ладони к его разгорячённым щекам, — бледно-голубым небом — словно сократившийся день не достоин синевы, — и блеском солнца на снегу.       За двором соседская девчонка, учившаяся на пару классов младше, поклонилась им троим — добрыйденьучительГоджо! — и заспешила обогнать их по холму. Вкрапления льда заискрили у неё на подошвах.       — Правда здесь нужно уточнить, — заговорил Годжо, когда она уже не могла их слышать. — Цумики, как ты думаешь? Юджи случайно не зачастил к нам ради тебя? Такие случаи у нас уже бывали.       Цумики прикрыла лицо ладонями.       — Только не это.       — Почему? — спросил Мегуми. — Он очень хороший парень.       Раз уж на то пошло, он куда более ответственный, искренний и сильный, чем Норитоши.       — Конечно. — Она выглянула из-под ладоней и поджала губы. — Извини, я же не в этом смысле. Имею в виду, мне очень легко с ним беседовать, а когда есть интерес, сразу становится жутко неловко. Я просто… Сейчас этого не хочу.       — Тебе нужно немного отдохнуть, — мягким голосом проговорил Годжо и повернулся к нему. — Зато так мы узнали, что у Мегуми появился друг. Это же отличные новости.       Они остановились у развилки — отсюда Цумики отправлялась своей дорогой в колледж. Лица у них с Годжо напоминали незамутнённое безоблачное небо, и им это так шло и у них так легко это получалось, что он бы удивился, увидев их иными, если бы не знал их всю жизнь.       — У меня есть и другие новости, — пробубнил Мегуми.       — Просвети нас! — махнул рукой Годжо.       — Люди не любят, когда кто-то делает предположения об их состоянии или статусе или отношениях с другими.       — Так это не новости, — Годжо ухмыльнулся. — Нам просто нравится, когда ты в хорошем настроении, вот мы этим и пользуемся.       — Ну всё, — усмехнулась Цумики. — Расходимся, а то сейчас снова угрозы пойдут.       И Годжо рассмеялся, запрокинув голову и придерживая на затылке шляпу.       Словно в этот миг и он, и Цумики знали, как жить в мире, где радость — лишь зыбкое мгновение и ничто не длится вечно.       Они обменялись такими же мимолётными обещаниями — кто во сколько придёт домой и кто что купит по дороге на ужин, — и Цумики помахала им, вынув из запутанного клубка следов на снегу свою нить.       Две оставшиеся пары направились вдвоём в другую сторону.       На крутом участке спуска за поворотом им показался город. Мегуми прищурился — в долине расплавилось солнце, резанув белизной глаза. Свои Годжо прятал под тенью шляпы — морозные зимы он не любил, зато затяжные и пасмурные ему нравились, ведь глаза у него тогда меньше уставали.       Обычно к этому месту — дому с угловым двором, где живёт старый меланхоличный пёс и на южном склоне весной раньше всех пробиваются первоцветы — Годжо уже что-нибудь рассказывал ему, но сегодня он только тихо напевал лишённый веса мотив, и Мегуми заговорил первым:       — Думаешь, Юджи считает меня своим другом?       — Конечно, — бросил Годжо. — Что за вопрос?       — Мне нельзя спросить? Ты же сам только что решил, что он ходит к нам ради Цумики.       Глаза под тенью не различишь, но усмешку-то он увидел.       — Мегуми, ты до сих пор не понял? Я просто подшучиваю над тобой.       — Ну спасибо.       Тень коснулась подбородка — Годжо наклонил к нему голову.       — Я слышал, Юджи собирается на соревнования. Может, хочешь с ним?       — Зачем?       — Ещё один непонятный мне вопрос, — развёл руками Годжо.       — Я не буду навязывать ему свою компанию.       — Это называется поддержка, — вздохнул он. — Это то, что делают друзья, когда в их жизни происходит что-то важное.       — Юджи от этой поездки не в восторге.       — Тем больше ты ему нужен. Кстати! — Годжо поднял указательный палец. — Я видел вас на обеде с Йошино. Если хочешь, могу потянуть за свои ниточки в министерстве образования. Думаю, как-нибудь получится организовать поездку для всей вашей группы.       Наоборот, им стоит хотя бы пару дней побыть порознь — чтобы не слишком сильно привыкать друг к другу.       Или лучше Джунпею и Юджи поехать вместе. Джунпей ненавидел Мориоку за них троих.       — Не нужно за меня ничего устраивать. Я тебя не просил.       — Ну дай мне хоть немного поучаствовать в твоей жизни, — усмехнулся Годжо. — Я уже скоро не смогу этого делать. Избавишься от меня — будет тебе счастье.       Голос не затенился, словно он тоже давно отгоревал по этой буре.       — И этого я не просил, — пробубнил Мегуми. — Не говори так.       — Я к тому, что тебе не помешает побыть школьником, — сбавил улыбку Годжо. — Когда у тебя вообще была компания, кроме нас с Цумики? Семья и друзья это разные вещи.       Но они с Цумики не такая уж и плохая компания.       Да хорошая вообще-то.       Вообще-то он мог по пальцам обеих рук посчитать, сколько раз они ходили в школу вместе с Годжо с тех пор, как Цумики перешла в колледж. На пальцах одной — сколько раз они бывали вместе вне дома.       Потому что он всегда злился, если Годжо звал.       Потому что он соглашался из-под палки — провести с ним эти несчастные двадцать минут.       Потому что Годжо либо устраивал ему психоанализ, либо говорил без умолку обо всём, что его не волновало, целую дорогу напролёт.       И вот через пару месяцев Годжо его больше не спросит.       Он так и не придумал ответ, когда они дошли до переезда, где в ту первую встречу никак не могли проститься с Юджи. Она ему снилась с тех пор. Словно если бы он смог понять, почему Юджи помахал тогда машинисту — и как Юджи пришло это в голову, — ему бы всё на свете стало легче.       — У тебя что-то происходит? — спросил Годжо, когда их шаги отзвенели на вычищенных от снега путях.       — Это же слишком общий вопрос.       — Он и есть общий. Ты ведёшь себя не так, как обычно. Как по мне, разница такая, что её труднее не заметить.       — Ты же сам сказал, что я должен перестать делать вещи так, как привык.       Глаз Годжо он до сих пор не видел — только вес его взгляда словно мешал поднять голову.       Он ведь не мог в самом деле догадаться.       Он наблюдательный, но не настолько.       — Я имел в виду, что ты должен научиться рисковать ради себя, — ответил Годжо. — Я не имел в виду, что ты должен перестать появляться дома и не спать по ночам. Это из-за нашей поездки в Токио?       — Нет. У меня не только это на уме.       — Тогда почему ты до сих пор не сказал мне, чего хочешь? Если ты не можешь даже представить, что что-то сделает тебя счастливым, как ты тогда будешь счастлив?       Со ступеней банка кто-то помахал Годжо рукой — вроде их физик, — и тот ответил, хотя наверняка даже в очках не мог разобрать, кто их зовёт, в такой солнечный день.       Он любил здешние затяжные зимы, но, похоже, до смерти тосковал по Токио. Особенно по тому Токио, который воспоминанием лежал под выгоревшими руинами, когда они садились в поезд на Мориоку.       А что бы сделало счастливым его?       — Можешь не ждать меня, если не хочешь, — бросил Годжо, когда учитель физики его окликнул.       Мегуми отошёл в сторону.       Он уставился на свои ботинки — с камушками льда и сырыми носками, — чтобы не глядеть на Годжо.       Тот ведь так и не закончил Токийский университет — он доучивался в Мориоке. А если бы за него это сделал кто-то другой? Если бы важный ему человек — конечно, не его сын, но кто-то самый близкий к этому, — несмотря на семью и привязанность, уехал бы из дома и исполнил бы его желание — в глубине души и в самом сердце, — это бы сделало Годжо счастливым?       Если да, он бы не задумывался о своём ответе ни на минуту.       Годжо вернулся к нему — с формальным дружелюбием в улыбке и осанке, поправляя на ходу шляпу. Теперь они шли среди густо выстроенных зданий и сквозь тени и стёкла очков он разглядел, что взгляд у Годжо хмурый и внимательный. Из-за него или из-за школы — этого так просто не разберёшь.       — Слушай, я хотел кое-что спросить, — заговорил Мегуми.       — М?       — Я могу после выпуска ещё какое-то время остаться дома? По крайней мере, я не хочу забирать все свои вещи сразу, даже если куда-нибудь уеду.       — Теперь ты надо мной издеваешься?       — Нет.       Годжо покачал головой и с усмешкой взъерошил ему волосы. Эта привычка тоже осталась в Токио, когда они уезжали оттуда, и Мегуми, вспомнив свою, втянул шею в плечи.       — Умоляю тебя, — выдохнул Годжо. — Не задавай мне больше таких вопросов. Сам ты как думаешь?

***

      Мегуми заметил её, когда они шли через парковое поле.       Под ногами скрипел снег — ночью температура упала, и всё, что успело растопить солнце, обернулось ледяной коркой, слепящей глаза, будто ложным днём.       Холод за неделю пролез в самые кости — он не уходил ни под одеялом, когда натягиваешь его выше ушей и пытаешься уснуть, ни в школе, ни в лапшичной, где они с Мегуми ужинали. Кажется, единственное место во всей Мориоке, где ему не было холодно, — это теплица Мегуми, напитанная влажной жарой и запахом цветов, которые ничего не знали о зиме.       Только бы дедушка в больнице не сильно мёрз.       Говорят, морозный воздух полезен лёгким. Если так, Юджи готов был потерпеть.       Пока они шли, он сжимал внутреннюю сторону кармана ледяными пальцами — перчатка на мизинце совсем распустилась, — а она сидела на скамье, словно в её календаре наступило лето.       — Это госпожа Иейри, — сказал Мегуми. — Пойдём.       Она тоже их заметила. Подняла голову, когда они подошли — кажется, им не полагалось видеть её влажного носа и слезящихся на морозе глаз.       — Мегуми? — спросила она.       Она попыталась не то встать, не то сесть ровнее, не то поправить одежду — попыталась собраться, словно человек, который несёт в руках десяток вещей и не может удержать их все вместе.       Он плоховато умел определять возраст — вообще-то дедушка велел никогда не предполагать возраст женщины, по крайней мере, вслух, а значит, и про себя тоже не стоит, чтобы не взболтнуть лишнего, — но она выглядела ровесницей учителя Годжо. В парке, кроме них, она была одна. Сидела тут в своём нарядном пальто, которое больше подошло бы жительнице Токио, — глядя на них всеобъемлющим добрым взглядом, который заставил бы его заскучать по матери, если бы он знал свою.       А ещё госпожа Иейри была пьяная, словно, как мужчина после работы, засиделась в изакае.       — Вы кого-то ждёте? — спросил Мегуми.       — Нет, никого, — пробормотала она. — Я просто натёрла ногу и… Но я сейчас пойду.       — Тогда, может, мы проводим вас до дома? Нам же по пути.       Она перевела взгляд с Мегуми на него.       — Это Итадори Юджи, — добавил Мегуми. — Он мой одноклассник.       Видимо, этого объяснения ей хватило. Она встала со скамьи — Мегуми поднял руку, чтобы помочь, если будет нужно, но так и не коснулся её. Затем отступил на шаг и шепнул ему:       — До её дома десять минут. Ты не против…       — Конечно, — перебил Юджи.       И они двинулись прочь из парка. Госпожа Иейри впереди них, прижав руки к бокам, и они вдвоём, потому что им всем не хватило места на дорожке из тысячи следов, — слишком близко к ней, чтобы Мегуми мог ответить на его молчаливые вопросы. Слушая хруст шагов-незваных гостей и на скользких участках касаясь плечами друг друга.       Силуэт Иейри то терялся во тьме, то тонул в ореоле белого света. Холодный воздух подхватывал её зыбкое дыхание. Словно они следовали за призраком, принявшем форму женщины, которая просит помощи и очаровывает путников посреди ночи, сбивая их с пути.       — Вы можете не идти дальше, — сказала Иейри. — Я сама дойду. Мегуми, тебе же тут… Ты тут поворачиваешь. — Она указала на улицу, которая ползла вверх по холму.       — Вам надоела наша компания? — усмехнулся Мегуми.       — Так вы же молчите всю дорогу. Или вы, как мои дети, — думаете, что от мороза потрескаются зубы?       Они переглянулись.       — Ваши дети верят в какие-то страшные вещи, — заметил Юджи.       — Госпожа Иейри врач, — объяснил Мегуми. — Она лечит детей.       — Кто им вообще такое сказал?       — Не знаю. Родители, видимо, чтобы молчали на улице, — пробубнила Иейри. — Терпеть не могу этот город. Так тут ещё и холодно и пойти некуда.       И они переглянулись вновь. Мегуми провёл по зубам языком, и Юджи повторил его жест. На всякий случай.       К дому Иейри они дошли в тишине. Тот стоял у подножия холма — одноэтажный, с потухшими окнами и единственным клёном во дворе, который разросся так, что вскоре помешает проводам.       Она открыла дверь и, не обернувшись, жестом позвала их за собой.       — Пойдём, — кивнул Мегуми. — Сделаю ей чай.       — По-моему, это очень плохая идея.       Но Иейри уже ушла. В доме вспыхнул свет и в нём завиднелись её ботинки — с пятнами снега на полу — и россыпь летних туфель. Это не просто чужой дом. Это дом незамужней женщины, а они двое юношей. Что, если их увидит кто-то из соседей? У него бы похолодели руки, если бы он мог хоть немного их чувствовать.       — Это не очередная шутка, — поглядел на него Мегуми. — Иейри приятельница Годжо. И они с Цумики близко дружат. Меня она хорошо знает, а ты — со мной.       — Тогда это просто плохая идея, — ответил Юджи.       — Я хочу убедиться, что с ней всё в порядке. Я не думал, что она возьмёт и… — Он повернулся к двери, и блики света брызнули ему на лицо и взмах руки. — Я не огорчусь, если ты уйдёшь. Но я буду рад, если ты останешься.       Юджи повёл замёрзшими пальцами в ботинках — сколько нужно, чтобы на этом холоде их отморозить? — и все его конечности и ледяной нос подстрекнули не думать, а соглашаться. Только сердце, пускай и согретое, точно сытый мурчащий кот       я буду рад, если ты останешься       ты — со мной       напомнило — это не твоя жизнь и ты в ней гость, и что бы он тебе ни говорил и как бы он тебе ни нравился, однажды тебя встретит дверь, запертая на замок, и тебе придётся уйти. Не забывай об этом.       — Хорошо, — кивнул он.       И Мегуми подтолкнул его за плечи внутрь, спасая от холода.       В доме у Иейри полумрак и тишина пахли пылью и парфюмом. Он приметил шкаф с книгами — много по медицине и много детективных романов — и комод с безделушками, как у Цумики. Только та на своём не держала сигарет. Американские, кажется, — с рисунком верблюда на упаковке.       Сама Иейри куда-то ушла, и Мегуми позвал его за собой на кухню.       — Госпожа Иейри для вас что-то вроде тётки? — спросил Юджи.       — В основном для Цумики. Она тоже переехала сюда из Токио вместе с родителями. Видимо, так они и познакомились с Годжо.       — У вас полгорода приезжих знакомых.       — Мы только тебя не могли найти, — усмехнулся Мегуми.       И Юджи опёрся о столешницу. Тепло от плиты слегка согрело руки и нос — не растопило нутро, но собралось в краешке улыбки       у них обоих       пока Мегуми делал чай, свет бережно гладил ему обожжённые морозом щёки, и порой его взгляд ловился в оконном отражении, где не было ничего, кроме них и тьмы.       — Было бы хорошо, если бы нам не пришлось сегодня уходить отсюда, — заговорил Мегуми. — Если бы это был просто пустой дом, на который мы наткнулись, и можно было бы остаться здесь на ночь.       — У тебя же есть свой, — ответил Юджи. — Тоже очень хороший.       — Да, но…       Неоконченная фраза перетекла во взгляд — словно Мегуми пытался сказать что-то, что не мог договорить словами.       — Я бы тоже так хотел, — улыбнулся Юджи.       И они оба обернулись. Иейри вошла в комнату — с улицы она забрала огонь на щеках, и лицо у неё заблестело от влаги — видимо, она умылась.       — Мы приготовили вам чай, — сказал Мегуми. — Вы не против?       Она запустила пятерню в разобранные волосы.       — Мне потом будет так стыдно за это.       — Тогда считайте, что нас здесь не было. — Мегуми взял для неё чашку. — Вам что-нибудь ещё сделать?       — Просто составьте компанию, раз вы тут.       Они вместе устроились у котацу. Юджи обхватил чашку и уставился на плывущие в воде отражения — оттаивая и всё ещё боясь глянуть на Иейри, будто она опомнится и прогонит их.       Лишь искоса он следил за Мегуми. Будто сегодня и здесь он наконец сможет разобраться, почему Мегуми готов на всё ради своих близких, только если об этом никто не узнает или никогда не будет упоминать.       Он ведь очень ответственный — если они о чём-то договаривались, он ни разу его не подводил. Случай с теплицей не в счёт.       Тогда почему в тот единственный раз он не пришёл? Этого он никак не мог понять.       Юджи поломал себе голову день-второй и решил, что Мегуми просто не нравится Джунпей. Но потом они стали обедать вместе, и враждебности к Джунпею он не заметил.       Он поломал себе голову ещё неделю, и мелькнула мысль, что Мегуми поглядел на него при свете дня и увидел перед собой оборванца, у которого даже дома нет. Не ровня ему — принцу без трона и двора. Воспоминания о былых порядках ведь до сих пор жили в Мориоке, как паутина по углам, до которой не дотягивается старая служанка.       Они жили у хозяев их аннекса. Или вот в доме Камо — пару дней назад мама Норитоши застала их вдвоём на кухне и сказала, что согласилась на помощника для Мегуми, но её нужно заранее предупреждать о гостях. Потом, когда они уходили, она позвала Мегуми к себе, и вернулся он обратно чернее тучи — о него можно было порезаться, как о звёзды, мерцающие на морозе.       С тех пор они стали ужинать в лапшичной. Служанка не выходила к ним поздороваться. А Мегуми просто не смог сказать ему, что госпожа Камо не хочет видеть его в своём доме.       Не хочет видеть тебя, Юджи.       Он бы не обиделся. Разве это не её право?       Но он вспомнил ту мелькнувшую мысль, и от неё сделалось стыдно, как от предательства. Никто никогда в жизни не был рад его компании так, как Мегуми.       И он никак не мог доломать себе свою несчастную голову — почему, почему Мегуми пошёл против своего характера в тот день?       — Как твоя царапина? — спросила Иейри.       Мегуми коснулся брови, словно забыв о ране, и отодвинул волосы. Иейри прищурилась — краснота с её лица сошла, но глаза до сих пор блестели стекляшками.       — Может, шрама всё-таки не останется, — пробормотала она.       — Да я привык уже.       — Не надо, ещё успеешь. Это на детях всё быстро заживает, а лет в двадцать начинаешь замечать, что даже от небольших ран шрамы больше не сходят. — Она глянула в свою чашку и сделала глоток. — И тогда ты начнёшь бояться ездить на велосипеде и лазать по деревьям.       — А если не очень боишься шрамов? — спросил Юджи.       Иейри хмыкнула.       — Не знаю. Хотела бы знать.       — Правда некоторые шрамы слишком глубокие, чтобы затянуться, — пробормотал Мегуми, — даже если ты получил их совсем рано.       Юджи потёр переносицу. Говорили они не о сбитых коленках — может быть, о том, почему Иейри сегодня напилась. Она либо решила вновь проехаться на велосипеде, либо корила себя за то, что ей духу не хватает, а тот стоит и растит ржавчину.       Если бы он мог спросить об этом у Мегуми — ему эти долгие размышления о сути вещей, наоборот, к лицу.       — У вас тут очень хорошо, — проговорил Юджи. — Но тихо. Может, вам завести себе пса или кошку? Как Призрака.       Она усмехнулась.       — Мегуми, у тебя такой хороший друг. Он очень тактично преподнёс свою мысль о том, что мне нужно замуж.       Мегуми покосился на него, и Юджи открыл рот.       — Нет, я не…       — Ничего. — Иейри качнула чашкой, и волна чая выплеснулась на одеяло. — В какой-то момент ты настолько складываешься как человек, что не можешь впустить в свою жизнь даже кошку. Сатору повезло с вами, но он такой же. Как будто он не нашёл бы себе жену и вам с Цумики мать по щелчку пальцев, если бы захотел.       Они с Мегуми переглянулись.       Снова тина, заросли рогоза и пиявки — они опять подошли к кромке болота. Госпожа Иейри ведь знала Годжо с другой стороны, как ровесники знают друг о друге то, чего родители никогда не говорят своим детям — даже взрослым.       Тем более она выпила, а они пользуются её разговорчивостью.       — Ну да, — ответил Юджи первым. — Я немного удивился, что учитель Годжо не женат.       — Причём у него были поклонницы даже среди моих подруг, хотя должно быть наоборот. Это сейчас ещё ничего первой подойти к юноше, зато когда нам было по восемнадцать… — Она вздохнула. — Какая разница. Сатору никогда не женится.       Мегуми дёрнул его за рукав — Юджи повернулся, и он еле заметно покачал головой, обрывая разговор.       — Извини, — пробормотал Юджи одними губами.       Когда он вновь глянул на Иейри, та уже склонила голову на плечо, прикрыв глаза.       Чашка в её ладони — словно закрывшаяся на ночь кувшинка.       Они допили чай одним глотком — Мегуми разбудил Иейри, чтобы та заперла за ними дверь — и вышли на улицу.       До парка они почти бежали. Всю дорогу молча, словно лёд сковал их слова, как поверхность озера. Мороз только набирал силу. Засевшая в костях дрожь, которая только притихла и ждала своего часа, поприветствовала его и проняла сквозь мышцы и кожу ледяными жалами.       — У тебя шнурки развязались. — Мегуми остановился, кивнув ему под ноги.       Он опустил взгляд — шнурки волочились за ботинком, все в ледяной крошке.       — Я потом завяжу.       — Ты так перецепишься где-нибудь.       — Я просто пальцев не чувствую. — Он вытащил руку и показал Мегуми обнажённый мизинец. — Как думаешь, Цумики сможет починить мне перчатку? Я попытался сам, но…       Мегуми коснулся бахромы у края рваной перчаточной раны.       — Только если мы откусим тебе мизинец и для верности безымянный, — пробормотал он. — Прячь. А то скоро и это не понадобится, он сам отпадёт.       Он сунул руки в карманы. Мегуми наклонился и, опёршись на одно колено, встал перед ним.       — Что ты делаешь?       — Завязываю тебе шнурок.       Мегуми отряхнул его от налипшего снега и затянул петлёй. Затем поднял голову — лицо ему выбелил свет фонаря. Он так и стоял, опустившись на одно колено в снег и глядя на него снизу вверх, будто       — Я могу тебе кое-что рассказать? — спросил Мегуми. — Если я не расскажу сейчас, думаю, потом я уже не решусь.       — Можешь, конечно. Особенно если сделаешь мне предложение по нашим традициям, а не по западным.       Его эта шутка не рассмешила.       — Только это не мой секрет, — проговорил Мегуми. — Это даже не секрет, а догадка. Пообещай, что никому не скажешь, иначе мы с тобой никогда больше не заговорим.       — А нос мне сломаешь?       Мегуми не ответил — если взгляд потемневших глаз не считать за ответ.       Может быть, и сломает. Это уже не шутка — нужно уметь защищать то, что тебе дорого. Разве они подружились бы по-настоящему, если бы думали иначе?       — Не расскажу, конечно, — ответил Юджи. — Если ты просишь. Я обещаю.       Он встал, загородив собой свет фонаря. Лицо у Мегуми теперь было в тени. За весь вечер им встретились лишь несколько человек и теперь во всём парке они были одни. Казалось, если кто-нибудь увидит их здесь — двоих одичалых духов на снежном поле, — то решит не тревожить и пройти мимо.       — Это насчёт Сугуру, — произнёс Мегуми.       — Ты знаешь что-то ещё?       — Говорю же, это только догадка. Я долго думал насчёт них. А после того, как мы нашли ту книгу… В общем…       Юджи слушал молча.       Заговаривался Мегуми редко — его волнение почти дрожало в лишённом тепла истончившемся воздухе.       — Помнишь, я сказал, что Годжо и Сугуру были друзьями? — продолжил он. — Это так, но я думаю, между ними было что-то ещё, кроме дружбы. Только раньше я думал, что это было невзаимно, потому что Годжо хранил его письма и вещи, но они никогда потом не встречались и не переписывались. Я решил, что он признался Сугуру, и они из-за этого перестали общаться, если, конечно, не рассматривать другие варианты. Но когда мы нашли тот уч…       — Ты не говорил, что он хранил его вещи, — припомнил Юджи.       — Это самое важное, что ты услышал из моего рассказа?       Юджи мотнул головой. Самое важное никак не оседало в ней, будто снежная взвесь, поднятая их шагами.       — Ты хочешь сказать…       — Что они были влюблены, — договорил Мегуми. — Возможно. Я не знаю точно.       Его дыхание разлетелось подсвеченным паром, словно он так долго держал эти слова в себе, что теперь, прозвучав, они обрели форму. Мегуми умел лгать — он сам видел, — но его честность напоминала снег, подёрнутый коркой льда, который жжёт пальцы.       Юджи подвигал своими в ботинках — он словно надел обувь на ледышки.       Он должен был удивиться.       Изобразить хотя бы?       Все эти откровения приходили в его жизнь, не спрашивая, что он о них думает, и он привык не гнать их с порога. Он должен был удивиться — это ведь его учитель, он так его уважал, — но любовь, о которой они говорили, была далёкая, почти книжная — отпечатки солнца под веками, когда закрываешь глаза, и вода под мостом.       Кажется, он успел заметить, как влага от дыхания сверкает, обращаясь на морозе в ледяные кристаллы.       — Помнишь, что ты сказал, когда увидел те рисунки? — спросил Мегуми.       — Что… — Он прищурился.       — Ты подумал, что их нарисовала его жена.       — Чтобы так много рисовать кого-то, нужно иметь к нему чувства, — проговорил Юджи.       — Но это ещё не всё, — добавил Мегуми. — Тут ещё больше догадок. Ты будешь слушать?       — Конечно.       Мегуми вытер перчаткой нос и обернулся, словно убеждаясь, что рядом никого.       — Пять лет назад мы ходили на представление женской труппы театра в Токио, — заговорил он. — Годжо сказал нам с Цумики, что ходят слухи, будто некоторые актрисы в этом театре специально избегают мужчин, ведь хотят быть с женщинами. А потом он рассказывал нам, что в двадцатых годах его отец и дедушка Камо бывали в Америке и присутствовали на вечеринках, где женщины и мужчины по парам открыто целовались.       — Такие вещи и закрыто попробуй ещё представить, — пробормотал Юджи.       Он кивнул, но не его словам, а себе.       — Я одно время думал, почему Годжо вообще нам об этом говорит, — добавил Мегуми. — Не может же он просто так это делать. По-моему, он хотел, чтобы мы имели представление о том, что такие вещи хотя бы где-то существуют. И что они более распространены, чем нам тут, в Мориоке, кажется.       — Чтобы…       — Чтобы мы знали, что с нами происходит, если я или Цумики будем испытывать интерес к человеку своего пола.       К лицу прилил жар — откуда только взялся в промёрзших костях.       — Ну хоть и не понадобилось, от учёбы-то никакого вреда, — выдавил смешок Юджи.       — Никакого, — повторил за ним Мегуми. — Я подумал, что им с Сугуру никто об этом не говорил. Может, он не хотел, чтобы это повторилось с кем-то другим. Грустно, когда получаешь то, что нужно, когда шанс уже прошёл.       — Зато мы знаем, что он был у них.       То есть они искали не только утраченную дружбу, но и утраченную любовь.       Насовсем ли? Он способен только представлять, но, может, её поглощают рутина и время и кажется, будто она осталась в прошлом, а потом ты просыпаешься и находишь её рядом с собой в линии ладоней, которые сохранили воспоминания лучше писем, и в отражении, всё ещё похожем на те рисунки, и понимаешь, что она никогда не уходила и никогда от тебя не уйдёт.       Что бы между ними ни произошло и кем бы они друг другу ни были, те рисунки и письма написал близкий для Годжо человек, а теперь он был один.       И бесконечность имени Сугуру между этими двумя жизнями.       — Мне жаль, если ты не хотел этого слышать. — Выглядел Мегуми так, словно готов понести наказание и сложить голову на плаху, но не отказаться от своих слов. — Мы можем больше не возвращаться к этому разговору. Просто пообещай, что никому не скажешь.       — Да нет, наоборот. В смысле…       Юджи помотал рукой, подбирая собственные слова, и Мегуми коснулся её, слегка надавив, как на поплавок, чтобы он спрятал обратно в карман.       — Имею в виду, учитель Годжо не женат и он всё время занят в школе, — договорил Юджи. — По-моему, хорошо, что он кого-то любил.       Мегуми поднял на него взгляд.       — Я никогда не думал об этом так. Но это только догадка. Я могу ошибаться.       — Тогда мы не зря решили узнать, что с ним случилось. Может, они потеряли связь после войны? Представь, если мы сможем их воссоединить.       Фонари освещали Мегуми щеку — в тени припряталась усмешка. Она у него всегда тосковала по веселью.       — Пока не могу, — пробормотал он и дёрнул плечами, словно смахивая торжественность беседы. — Ну всё, пойдём уже. Почему именно сегодня такая погода?       — М-г, ещё немного, и нас утром прохожие подберут.       — Это моя шутка.       — С кем поведёшься, — развёл руками Юджи. — Ладно, до завтра тогда.       И они разошлись каждый в свою сторону       но — почему-то он был в этом уверен, как и в том, что солнце завтра утром взойдёт на востоке — если бы не было такого мороза и они бы не встретили Иейри и не остались потом одни так поздно, Мегуми ничего бы ему не сказал       до первого оклика:       — Юджи?       — Что? — обернулся он.       — Спасибо, что выслушал, — проговорил Мегуми тихо. — Мне стало немного легче. Спасибо.       Ночь смягчила ему голос и черты лица, будто отпугнув всё, что его беспокоило. Юджи ответил ему улыбкой.       — Конечно.       И едва он отвернулся, позвал его вновь:       — Мегуми!       — Что?       — Я рад, что ты мне сказал. И насчёт меня можешь не переживать. Я умею хранить секреты.       Он кивнул и направился дальше — шаги отсчитывал хруст ледяной корки, и длинная тень поблекла, раздвоившись между фонарей. Его силуэт прорезал поле, как изящный шрам на снегу.       Наверняка по пути домой он не встретит ни одного человека.       Юджи бросил взгляд в сторону скамеек, выискивая ту, где они увидели Иейри, но они ничем не отличались друг от друга. И откуда в мире столько одиноких людей?       — Я спиной чувствую, что ты не ушёл, — повернулся к нему Мегуми. — Иди грейся. Мы ещё завтра об этом поговорим. И я спрошу у Цумики про твои перчатки.       Юджи не ответил. Только подошёл к нему на пару шагов — Мегуми ждал, пока у ботинок в нетерпении толпились тени, — и обнял его. Скрестив пальцы поверх висевшего на одном плече рюкзака.       Мегуми не двинулся.       Ни спустя миг.       Ни ещё один. Не ответил и не оттолкнул — просто замер под его руками.       Не страшно — не каждому чувству нужны ответы. Это как красивый рассвет или закат, который ты наблюдаешь в одиночестве с амбарной крыши. Разве станешь ждать от него взаимности?       Художник или писатель нашли бы способ запечатлеть их — у них есть все слова, все оттенки и у них есть необходимость, — но он не знал, ни кем будет, ни кто окажется рядом, ни куда судьба поведёт его дальше. Воспоминания ценны сами по себе. Словно он впервые в жизни представил, что действительно может остаться один — и когда-нибудь побоится новых шрамов на коленях.       Под капюшоном куртки стало теплее.       Мегуми обнял его, привлекая ближе к себе, и Юджи спрятал у него на плече свою улыбку.