8. Суеверный

      Когда его в последний раз обнимали?       Годжо или Цумики — кто-то из них, больше некому.       Когда они переехали в этот дом, Цумики хотела себе спальню с видом на вишни, а он сказал, что не против окон, выходящих на забор между их и соседским двором. И тогда Цумики кинулась к нему через коробки в гостиной, обняла и от счастья чмокнула его в щёку. В тот же год она пошла в среднюю школу и ничего такого больше не было, вот он и запомнил.       Ещё когда умерла мама Годжо. Это было раньше, но уже тут, в Мориоке, — после церемонии Цумики повисла на Годжо сама и Мегуми с другой стороны схватился за его рукав. Он обнял их обоих и сказал, что они закончили здесь и теперь могут пойти погреться в ту хлебную лавку возле вокзала, которая им так понравилась, и выбрать себе что-нибудь на ужин.       Значит, в тот день тоже было холодно.       Но когда в последний раз обнимали его? Не в благодарность и не для того, чтобы разделить горе, а потому что кому-то захотелось его обнять.       Конечно, это тоже были Цумики и Годжо — даже если он терпел через силу, — пока они не смирились, что их объятия ему неприятны, и не перестали пытаться. Где-то среди этого — среди его раздражения и среди их мучительных попыток — был один последний раз.       Он уже успел забыть, что так сильно его тогда злило.       Но хотя бы помнил, как обниматься.       Раскрывшаяся дверь впустила в теплицу холодный воздух — спугнула прошлое туда, где ему и следовало быть.       — Заходи быстрее. Я же рассказывал, как сюда залетел вороб… А, это не тебе.       — Привет, — сказал Норитоши.       — Привет.       — Ты один?       — Пока да.       Юджи должен был скоро прийти. Сегодня он отправился к дедушке сам — тот чувствовал себя неважно для прогулок, — к тому же у них кончился декабрьский бюджет на лапшичную и они хотели побыстрее доделать всё тут, чтобы вовремя попасть на холм и поужинать вместе со всеми.       Ладони заколола сухая листва, напоминая, что ему нужно собрать её с уснувших от недостатка света пальм, а не стоять и мечтать здесь об ином прошлом.       Норитоши обошёл его, поглядывая по сторонам.       Как гость со школьной экскурсии. Вообще-то здесь всё принадлежало ему — или принадлежало бы однажды, если бы мать не взялась рушить его наследство, — но он лишний раз не совался в теплицу, а Мегуми взамен не давал родственникам привлечь его к работе. Этот выбор он уважал — не делать то, чего не хочешь делать, даже если зудят над ухом.       В одной руке, прижав к бедру и словно не решаясь её достать, Норитоши держал книгу.       — Как у Цумики дела?       — Ты был бы рад, если бы я сказал, что у неё всё хорошо?       Норитоши вздохнул.       — Ну а теперь я в чём виноват? В том, что вы поссорились с моей матерью?       — Поссорились — это неподходящее слово.       Они слишком далёкие друг от друга люди, чтобы поссориться.       Хотя скалить зубы ему это не мешало. До чего же она оскорбилась тем, что Цумики — безродная невеста — отказала её единственному сыну. Теперь в отместку делала вид, будто обеспокоена незваным гостем в своём доме. Мол, какой-то Итадори отирается у неё на кухне — он уже наверняка стащил пару блюдец и нацелился на драгоценную фамильную сахарницу. Очень зрелый поступок — отыгрываться на школьниках.       Если госпожа Камо считала, что это заставит его оборвать договор и уйти из теплицы, то она ошибалась.       — Так ты что-то хотел? — смягчил Мегуми голос.       — Вообще да, вот… — Норитоши опустил взгляд на книгу, словно убеждаясь, что она ещё там, и перехватил её обеими руками. — Я нашёл новый перевод в Токио. Сюда разве что к лету довезут, а Цумики любит эти детективы.       — Хочешь подарить?       — Нет, хочу, чтобы ты передал. — Норитоши протянул книгу ему.       На обложке бледная рука старухи, украшенная парой перстней, держала серебряный бокал — вероятно, с вином — вероятно, с отравленным. Мегуми опустил взгляд на название.       «Смертельная тайна».       Прекрасно. Как раз то, чего ему не хватало.       — Поверь, ей будет приятнее получить подарок от тебя, а не через меня. Если нужен совет, вот — пришли книгу по почте.       Он показал сухую листву в ладонях — избегая прикосновения к «Тайне» — и продолжил обрывать сушняк с финика.       Норитоши опустил книгу.       — Я могу сказать честно?       — Говори.       — Я прошу тебя, потому что, если подарок передашь ты, это будет значить, что ты поддерживаешь нашу помолвку. Она же ценит, что ты думаешь.       — Манипулировать чувствами моей сестры. — Мегуми прищурился. — Заманчиво. Тебе никогда не говорили, что у тебя дар убеждения?       — Ну почему сразу манипулировать?       Он повернул к Норитоши голову.       — Раз ты слушаешь, — добавил тот. — Ни ты, ни Годжо не считаете, что мы плохая пара. Так? И я знаю, что Цумики испытывает ко мне то же, что и я к ней. Наши проблемы исходят извне, а не изнутри. Значит, и решение тоже должно идти извне.       Нет ну, что-то здравое в этой мысли было.       Честность — это то, что он всегда в Норитоши ценил.       Если бы только он сам мог сказать, поддерживает их отношения или нет. Не лучше ли оставить их в прошлом и дать царапинам обоих зажить поскорее, пока есть ещё шанс, что обойдётся без рубцов?       Но он уже видел, как школьная любовь превращается в воспоминание, которое никогда не заживает — кровоточит, как заново открывшаяся рана у какого-нибудь моряка, который заработал вместо жалования цингу.       Норитоши прав. Если он поговорит с Цумики и отдаст ей подарок, она решит, что он верит в их счастье. Может быть, ей не хватало именно этого — чтобы в них поверил кто-то другой. Но верил ли он?       Нет.       Скорее нет, чем да. Интересно, что об этом думал Годжо.       Дверь теплицы вновь впустила прохладный воздух — мороз принёс ему улыбку Юджи и его красные щёки.       — Если ты сейчас опять начнёшь бубнить про своего воробья… — Он запнулся, заметив Норитоши. — Я тебя не увидел. Привет.       — Привет, — бросил тот и наклонился, чтобы Юджи его не услышал: — Я положу книгу тут. Если что, можешь выбросить.       И оставил ему «Смертельный секрет» под пальмами. Словно чтобы закатное солнце, бегающее по их скелетным лапам, не дотянулось до него и, вскрыв тайну, не привело к трагедии.       На полпути к выходу Норитоши обернулся. Вид у него был смиренный, словно за всё это время он даже не пытался лечить свои раны, а наоборот, лелеял их и был бы рад с почестями от них погибнуть.       — Я написал кое-что внутри, — проговорил он тихо. — Можешь, пожалуйста, не читать?       — Конечно. Без проблем.       Он вышел из теплицы — кинув Юджи прощание на лету, — и они подождали, пока в густом воздухе отзвенит лязг защёлки. Юджи положил свой ранец около стеллажа с их висячим садом и принялся раздеваться.       — На минуту тебя оставишь, а у тебя уже новый помощник, — пробубнил он.       — Вообще-то ты «оставил меня на минуту», а меня уже попытались использовать в своих целях.       Мегуми бросил листья в пустой горшок. Отряхнув руки от шелеста сушняка, он забрал книгу и двинулся к служебной части.       — Как использовать?       Книгу он показал Юджи, подняв её над головой, и пристроил «Смертельный секрет» себе в рюкзак. Затем обернулся — Юджи стоял в дверях тесной каморки, в шаге от него.       Вдвоём им не разойтись, только если ткнуться друг в друга носами       только если       Юджи не против. И он даже не спросит, почему у него покраснели уши, как в тот раз — после телефонного звонка.       — Положи куда-нибудь. — Юджи протянул ему куртку.       — Сейчас.       Следя за тем, чтобы не притронуться к его рукам или к теплу нагретой от его тела подкладки. И всё равно на плечах загорелись прикосновения вчерашнего вечера, как ожог.       Юджи не сводил с него взгляд, всё ещё в одном шаге от него — на полшага подходил и на четверть отступал. Словно тоже что-то чувствовал и тоже знал, где искать.       Задерживался рядом дольше.       Произносил его имя мягче — имя, которое досталось ему по ошибке, звучало так, словно никакой ошибки в нём не было. Ведь такой человек, как Юджи, не мог раниться об острые края его фамилии.       Он не мог       он же не мог?       терять голову от того, как закатное солнце коснулось коротко стриженных волос у Юджи на шее.       И как мало воздуха в теплице.       И если бы у него под рукой были инструменты, он бы открыл настежь свою черепушку и, зачерпнув снег из ближайшего сугроба, сыпнул бы туда — это бы ему помогло.       — Я закончу раньше, если ты дашь мне пройти.       Юджи склонил голову набок.       — Я дам тебе пройти, когда ты расскажешь, в чём дело. И от ответа ты не уйдёшь. Здесь просто места нет.       — Я даже не собирался. — Мегуми взял лейку с полки и показал ему. — Вот.       — Хорошая, — кивнул Юджи. — Так случилось-то что?       — И вечереет.       — Ну мне же теперь придётся отбивать тебя у Норитоши. Как там было? Ваш самый сильный против нашего?       Он выставил перед собой кулаки.       — Уже отбил, — усмехнулся Мегуми и ткнул его носом лейки в грудь. — А если ты пропустишь меня, мы пойдём домой и отметим это.       — Не могу поверить, что на твои слова я всегда так легко ведусь, — пробормотал Юджи. — Как у тебя вообще это выходит?       И отступил обратно к цветам и пальмам.       Солнце уже примостилось на заборе Камо, как рыжий кот. В теплице бушевал пожар, правда огонь вскоре выгорит в угольные тени и домой им придётся брести в темноте. Ночи до солнцестояния до сих пор откусывали от дня по кусочку.       Его всегда это смешило — что он родился в самый тёмный день в году.       Юджи спросил, не нужна ли ему помощь, и запрыгнул на один из столов. Справа от него зацветали агапантусы — нежным прозрачным светом, — а слева осыпа́лись орхидеи.       Мегуми сел на корточки и принялся разводить удобрения под столом. Половина южных растений отказывались признавать зиму, и их нужно было кормить — единственная выжившая орхидея-альбинос перебирала едой хуже Призрака, — а у него как раз тоже открылся дар убеждения и он за бесплатно выторговал у Токийского ботсада два мешка удобрений. Они с Юджи забрали их с почты на прошлой неделе и притащили оттуда в теплицу вдвоём.       Он выглянул на Юджи из-под стола.       — Норитоши надеется, что я помирю их с Цумики. Я об этом тогда начал говорить. Он виноват перед ней, и теперь она не хочет его видеть.       — Так она ему от…       Мегуми вытянул шею ещё немного — Юджи прикусил губу, словно только теперь заметил, что проболтался.       О, ну конечно, кто-то ему рассказал. Наверняка Йошино.       — Я вижу, ты всё знаешь.       — Если считать слухи. — Юджи опёрся ладонями о столешницу и наклонился к нему. — Мне самому не нравится, что я так узнал у тебя за спиной. Это было когда ты не пришёл на поле, и я стал расспрашивать. Ну и…       — Я понял, — усмехнулся Мегуми. — Я сам во всём виноват.       И Юджи вместо ответа поболтал ногами в воздухе.       Ну хотя бы сплетни ему пересказывать не придётся. Юджи собирал его тайны, словно они ему не в тягость — вроде их даже нести вдвоём проще, как две коробки с барахлом школьного учителя на холм или два мешка с почты.       В нос ударил землистый запах — он принялся смешивать удобрения с водой.       — Так почему они поссорились? — спросил Юджи.       — Потому что Норитоши попросил у Годжо её руки и не спросил, хочет ли замуж она сама.       — А она хотела?       — Да, только позже.       — Жаль, он не догадался, — Юджи хмыкнул и показал ему сорванное соцветие агапантуса. — Я нашёл тут. Похоже, кто-то случайно сбил.       Мегуми поднялся и с лейкой двинулся по теплице. Взгляд Юджи следовал за ним — рассветного оттенка цветы лежали у него на ладони.       — Но вообще дело не только в этом, — ответил Мегуми. — Цумики просто не хочет всю жизнь сталкиваться лбами с его роднёй. Они и так постоянно её трепали — мол, у неё манер не хватает или наряды слишком яркие, всё в таком духе. Родители Норитоши ничего ему не запрещали, но они были бы рады, если бы он нашёл себе другую невесту. Причём дали понять это Цумики. Она же сирота. Да и воспитывал её не родственник.       Вдобавок мужчина.       Если бы Годжо женился, к Цумики относились бы лучше, но, видимо, это единственное, чего он не мог для них сделать.       Хорошо, что не стал. В жизни и так хватает огорчений — свадьба не должна быть одним из них. Жениться или выходить замуж нужно только по любви.       Он поглядел через плечо на Юджи. Тот перебирал лепестки цветов, склонив голову.       — А что сказал Годжо, когда Норитоши спросил его разрешения?       — Спросил, где Цумики. Норитоши ответил, что ещё её не спрашивал, и Годжо сказал, что он пока тоже не может дать согласие. Для Цумики это была последняя капля.       Юджи поднёс цветы к подбородку и постучал по губам. Солнце почти село — его белую рубашку и светлые волосы тронул розовый оттенок.       Выдал его — веселье у Юджи было напускное. Может быть, с дедушкой что-то стряслось.       — Ты чем-то расстроен?       — Да нет, — пожал плечами он. — Думаешь, стоит из-за этого расставаться, если они влюблены?       — Не знаю. Норитоши же не единственный парень на свете.       Юджи поднял бровь.       — Если бы речь шла о человеке, которого любишь ты, ты бы так не сказал. Я тебя знаю.       Ему нужно лучше прятаться — хотя бы в тенях пруда или в закрывшихся на ночь кувшинках.       Юджи, словно стражник, собирал все его тайны. Даже те, о которых он никому — только себе, когда оставался один — не рассказывал.       — Но у неё же другая ситуация. Она сама так решила. — Он подошёл к столу, где сидел Юджи, и двинулся к агапантусам. — Я не знаю, честно, — вздохнул он. — Я просто хочу, чтобы она была счастлива. А ты как считаешь?       — Не знаю, — покачал ногами Юджи. — Если бы я влюбился и это было взаимно, думаю, я бы попытался удержать этого человека. Но мне легко говорить. Я никогда не буду на месте Цумики.       — А если бы это были Годжо и Сугуру?       Вопрос сорвался сам собой, и он сжал руку на лейке — идиот, идиот.       Молчи. Больше не смей ничего говорить. Может, он даже не ответит. Главное, чтобы не заметил, как кожа на костяшках натянулись добела.       И чтобы заколотившееся в груди сердце осталось только его тайной.       — Не знаю, — пробормотал Юджи. — Сложный вопрос. От назойливых родственников при желании хотя бы уехать можно, а тут… А ты как думаешь?       — Да я тоже не знаю. Я же думал, у них были невзаимные чувства.       И отвернулся, чуть не разлив мимо земли воду.       В такой любви — особенно, если она длится много лет — есть умиротворение и определённость, присущие смерти. Эта любовь никогда не даст плодов. Никогда не завянет. Никогда не предаст тебя. Она останется такой же, как и была в цвету, только надгробье посечёт снег с ветром и спустя множество зим его покроет лишайник.       Взаимность способна ранить сильнее.       А Юджи должен был ответить: «Не знаю. Я никогда не буду на месте Годжо и Сугуру».       Мегуми опустился на корточки, чтобы убрать остаток удобрений.       — Но вообще мы не об этом говорили, — отмахнулся он. — В общем, теперь Норитоши просит, чтобы я передал его подарок Цумики. Я имею в виду ту книгу. И если я это сделаю, он думает, что она даст ему второй шанс, ведь таким образом я поддержу его. — Он поднял голову и указал на себя. — Как по-твоему, у меня сильно счастливое лицо?       И Юджи ему улыбнулся, словно       он не мог придумать ни одной другой причины, куда бы ни глядел и как бы пытался, и как бы ни надеялся её отыскать       Юджи просто хотел и просто был рад его видеть.       Просто хотел его обнять.       — А вы с Норитоши дружите? — спросил он.       — М? — Мегуми нахмурился. — Что за резкая смена темы?       Юджи пожал плечами.       — Ну я бы не назвал это дружбой, — ответил Мегуми и приладил крышку к лейке. — Я успел привыкнуть к мысли, что он станет мужем моей сестры. Так что это скорее семейные отношения, чем дружеские. А что?       — Ничего. Просто вы с ним похожи по происхождению и статусу.       Он фыркнул.       — Тебе напомнить, что я работаю на Камо?       — Потому что ваши семьи давно знакомы, но вы же всё равно люди одного круга. — Юджи постучал друг о друга носками. — Вам больше идёт быть друзьями, чем нам с тобой.       — А вы с Джунпеем вообще спите в одной комнате. — Мегуми ткнул его в лодыжку лейкой. — Вам тоже больше идёт быть друзьями.       — Ну тогда я пошёл, — дёрнул ногой Юджи.       И усмехнулся. Хоть и вновь без веселья — косые лучи солнца попытались утешить его, словно сами вскоре не ускользнут, как предатели, прочь.       Если на них нельзя положиться и для этого нужно сумеречное создание, то здесь, в кувшинках, есть одно.       — Знаешь, — заговорил Юджи тише. — Мне постоянно приписывают, что я умею заводить друзей. Но почему-то я никогда не мог удержать никого рядом с собой.       Он слышал лишь голос — из отрывков алого света и мягких тонов, и прошлого, о котором Юджи ещё ему не рассказывал и, может быть, никогда не расскажет.       Мегуми выглянул из-под стола.       — А мне никогда не хотелось знакомиться. Но я уверен, что мог бы всю жизнь быть чьим-то другом. Если бы мы только могли объединить эти таланты.       — Желательно ту часть, где мы заводим друзей и не теряем их, а не ту, где остаёмся одни, — уточнил Юджи.       Он сорвал пару цветов и протянул руку вниз — к его волосам. Прикосновение вспыхнуло в них, словно рассвет.       Мурашками осыпалось по задней стороне шеи.       И приютилось в сердцебиении, оставшись в каждом ударе навсегда, словно самая сокровенная тайна.       Мегуми поднялся — лицом к лицу с Юджи, — лейка задрожала в руке, и он отставил её прочь. Взял Юджи за запястье, не дав ему вложить в волосы второе соцветие. Так и не решил — удержать его руку или оттолкнуть.       Школьная рубашка сползла, обнажив кожу его касаниям, и Юджи перевёл взгляд, словно извиняясь и прося позволить ему.       — Я не придумал ничего лучше. Будет жалко просто их выбросить.       Мегуми разомкнул хватку, и Юджи вновь поглядел ему в глаза — так художник осматривает свою картину.       Так смотришь на кого-то, посвящая этому человеку каждый клочок свободного места в учебнике, каждую книгу, каждый цветок, каждое письмо, каждый свой сон, словно увидел весь мир и не нашёл ничего красивее.       Юджи оставил ему вспышку рассвета в волосах и убрал руку.       — Жаль, здесь нет зеркала. — Он прищурился. — А у них есть какой-то символизм?       — Не знаю, — еле слышно солгал Мегуми.       Только Юджи скоро поймёт, что это ложь. Если уже не понял.

***

      Он проснулся вместе с Луной — потревоженный призраками.       Или он до сих пор не спал? Лишь проваливался во тьму и искал путь из неё, пока по полу комнаты не пополз лунный свет.       Пока тот не дотянулся до кровати, как прилив, чтобы он ступил на него босыми стопами.       Он прошёлся до своих брюк, сложенных на стуле, и сунул руку в карман. Та ткнулась в ткань — внутри ничего. Неужели он потерял их?       Единственная вещь, которую дал ему Юджи, и ту он не смог сохранить.       — Думай головой, — пробубнил себе под нос.       Это правая брючина, а ты левша.       Он сунул руку во второй карман. Они были там — мягкие, прохладные, с еле заметным запахом, ещё не тронутым гибелью, словно одним касанием он мог повредить их, как крылья насекомого. Цве́та тропических бабочек, которым положено летать вокруг растений, привезенных в этот холодный город и заточённых за стеклом.       В теплице он собрал цветы из волос и, пока Юджи не видел, ссыпал их в карман. Они немного привяли — почти все утратили свой небесный цвет. Они ничего не весили в ладони — если бы он закрыл глаза, не понял бы, есть они там или нет.       Только они давили тяжестью на сердце, которую он боялся не выдержать.       Рука словно чужая. Она не могла принадлежать ему, с ним не могло этого случиться.       Он схватил со стола книгу — не «Смертельный секрет», эту он так и не достал из рюкзака — и ссыпал цветы между страниц, чтобы бумага высушила их и сохранила, как хранит слова и память.       — Это же не то, что… — пробубнил он.       В груди тяжело — не вдохнёшь. И руки тяжёлые — ледяные. Он коснулся сердцебиения, чтобы остудить его, и отдёрнул пальцы — ошпарившись.       Ну зачем Юджи это сделал?       Зачем?       Зачем он всё это начал?       Он лёг на пол, обхватив книгу и прижав её к сердцу обеими руками. Словно паника тоже могла выйти из тела волнами вместе с оставшимся теплом и впитаться в стылый пол, вниз, до мёрзлой земли.       Если бы только он мог протолкнуть в глотку хоть немного воздуха.       Юджи не намекал ни на что.       Он не хочет тебя так. Ты не нравишься ему так. Это доброта и искренность — ничего другого, ничего больше.       Ты не нравишься ему так.       Но тогда зачем Юджи его обнял?       Они говорили о преданности и браке, и о такой любви, которой не должно существовать, хотя она всё равно прорастает сквозь страницы, как корни цветка, — находит себе место в трещине около телефонного столба на заасфальтированной улице Токио.       Юджи вплетал цветы ему в волосы. Юджи краснел, когда они были рядом. Юджи всегда — всегда всегда всегда и везде и сколько бы ни было рядом людей — всегда первым видел его.       Но Юджи не хочет тебя так.       Ты не нравишься ему так.       Ты же сам знаешь — ты не нравишься ему так, как он дорог тебе. Повтори это столько раз, сколько будет нужно, пока не забудешь всё, кроме этих слов. Пока не останется ничего, кроме них. Повтори и не разбивай себе сердце.       Но он сказал, что не придумал ничего лучше.       Мегуми прижал к себе книгу обеими руками — холод не гнал тревогу, только обживался с ней по соседству, пробиваясь сквозь спину и голые стопы. Морозил нос, впрыскивал анестетик в пальцы, и обложка под ними шершавая, будто язык кота.       — Только не…       Он поднял книгу над собой и застыл.       Схватил её крепче, чтобы не отбросить, как ребёнок, который откусил яблоко и провалился в червивую нору.       Волосы на затылке прочесали пальцы призрака.       — Чего вы от меня хотите? — пробормотал он. — Я вас даже не знаю. И вы меня тоже.       Книга из-под руки Наоми Годжо — отца Сатору. После того, как он пересказал Юджи историю теплицы, он взял один том наугад из кабинета, оставив на полке выщербину, как на старом заборе.       Этот человек умер пятнадцать лет назад. Его похоронили в Токио. С ним простились в семейной святыне. И теперь он явился к нему в спальню, чтобы требовать от него что-то. Так, что ли?       Но это ведь они с дедушкой Норитоши во всём виноваты. Это они отправились за границу и привезли оттуда цветы — агапантусы, нильские лилии в одном ящике с их безумным символизмом — и высадили их в теплице.       Мегуми дёрнул плечами, смахивая лёд.       — Если вы ждёте, что я пойду за письмом, то я сделаю это завтра, — пробормотал он тёмной обложке.       Та промолчала — лишь сверкнула ему серебристыми буквами.       Ты уже сходишь с ума.       Ты сходишь с ума. Перестань.       Ты сходишь с ума из-за него, а ты ему даже не нравишься. Думаешь, он тоже сейчас не спит? Лежит на холодном полу, мечтает о тебе и ведёт такие же беседы со своими ангелами и призраками?       Он мотнул головой. Надеюсь, что нет.       Ты не нравишься ему так.       Ты сходишь с ума по иллюзии — по миражу — по грёзе, которую ты украл у двоих разлучившихся много лет назад возлюбленных. Если ты признаешься ему, то лишишь себя единственного друга. А представь, каково будет Юджи. Он останется без своего самого близкого приятеля — без человека, на которого он мог положиться, и так ты докажешь ему, что никто и никогда не задержится рядом с ним, не будет ему верен и ему придётся всё делать в одиночку.       Он никогда не сможет тебя полюбить, а ты даже не сможешь возненавидеть его за это.       Но что, если…       Если невзаимная любовь подобна смерти, в ней уже не может быть никаких волнений. В ней нельзя ничего утратить. Все несказанные слова — навсегда несказаны. Все шансы — утеряны.       Если бы не было ни единой надежды, он бы сейчас тоже спал в своей кровати под тёплым одеялом и считал во сне гудки поездов.       Он прислушался.       На улице было тихо.       Неужели он правда мог нравиться Юджи?       Мегуми сел на полу и вытряхнул из страниц цветы. Сгрёб их ладонями и подошёл к окну — морозный воздух слетелся к открытой раме, как мошки летят на свет.       Но Юджи ведь не хотел, чтобы их выбросили.       Юджи доверял ему.       Юджи поглядел по сторонам — на самое красивое здание в Мориоке и на тропические растения из городов куда теплее этого — и не придумал ничего лучше.       Он ссыпал цветы обратно в карман, вернул книгу на стол и лёг в кровать, укрывшись с головой. Одну ледяную ступню он положил на другую — в теле ни грамма тепла — и подоткнув под себя одеяло, прижал руки к груди.       Когда дрожь стихла и тьма потянула его в свои объятия, словно бездна за уходящим на дно океана кораблём, он уже не мог сказать, явь это была или сон.       Когда его в последний раз обнимали?