9. Художник, который утратил дар

      За ними кто-то гнался — гулкие шаги по опустевшим школьным коридорам, — и они с Джунпеем обернулись.       Позади них стоял Мегуми, переводя дыхание.       На уроки он сегодня не пришёл. Годжо передал от него извинения и привет, мол, Мегуми получил жалование у Камо и с самого утра отправился в центр по делам. Дела, в чём бы они ни состояли, видимо, были очень срочные и подождать один день до выходных никак не могли.       И теперь он тоже ждать не мог — нагнал их на полпути к медпункту.       — Что с вами? — выдохнул он.       — А с тобой что? — ответил Юджи. — Ты же сказал, что не придёшь сегодня.       В извинения он поверил. Наполовину.       В «привет» — нет. Привет от себя наверняка добавил Годжо, чтобы смазать весть, как зачерствевший кусок хлеба сладким сиропом.       Мегуми дышал тяжело — словно бежал за ними не от спортивного зала, а намного дольше. От переезда. Или от холма. Может быть, даже от самого дома. Он никогда не видел, как на щёки Мегуми румянец гонит спешка, и он никогда не видел Мегуми таким растерянным.       Словно тот гнался за чем-то не один день.       Только потемневший взгляд ему хорошо знаком — потепление вновь привело пасмурную погоду в Мориоку, и лёд на речках утратил прозрачность, впитав в себя отражения серых облаков.       Юджи нахмурился. Обида, которую он копил с каждым уроком и складывал на парту Мегуми вместо его письменных принадлежностей и учебников, тоже исчезла.       — Ты руку сломал? — Мегуми кивнул на Джунпея. — Мне сказали, вы идёте к медсестре.       — Надеюсь, нет, — пробормотал Юджи.       — Тогда я с вами. Мне нужно поговорить с тобой.       Джунпей прижал к груди ушибленную руку. Он только буркнул под нос       — Да пойдёмте уже.       и они втроём двинулись дальше по коридору.       Пятна света на полу — словно потерявшая половину зубцов расчёска. Мегуми пристроился рядом с ним, и от тишины повеяло холодом, как сквозняк тянет из дырявых окон.       Юджи бросил на него косой взгляд.       Ну конечно, это не из-за спешки. И не из-за срочных дел. И даже не из-за жалования.       Они почти не говорили вчера по дороге на холм. Затем поужинали вместе с Годжо и Цумики и сели заниматься — каждый над своим предметом в одиночку. Потом Мегуми бросил, что завтра вместо первых уроков сходит к Камо и узнает, не заплатят ли ему пораньше — ему нужно кое-что приобрести, да и встречать восемнадцатилетие без гроша в кармане не хочется.       Фраза ни о чём и невзначай, и Юджи не стал спрашивать, почему он не подождёт до вечера и нужна ли ему компания. Только ответил, что сам спустится с холма — погода испортилась, тебе будет трудно идти по слякоти назад, — и Мегуми возражать не стал.       Дорогу в общежитие Юджи не запомнил. Вечер тоже вылетел из головы. Он ворочал и ворочал в ней один единственный вопрос, который саднил, как заноза, — встретил все вечерние поезда, потом проводил все ночные, вскоре и они стихли, а сон всё никак к нему не шёл.       Когда перед началом уроков в класс заглянул Годжо, чтобы зачитать им объявления, он почти услышал ответ между его слов.       Мегуми передаёт тебе извинения и привет.       Извинения — правда.       Привет — ложь.       А свой вопрос вместе с обидой и тоской он затолкал на пустую парту, словно в надежде хоть чем-то её заполнить и чтобы пустота не добралась до него. Лишь бы не попыталась отнять у него всё.       Вопрос грохнулся с горки, которую он насобирал, и прикатился обратно под ноги.       Мегуми было неприятно то, что он сделал, или наоборот?       — Так что с рукой? — спросил Мегуми.       — Прыжки в длину с моей рукой, — пробормотал Джунпей.       Юджи прищёлкнул языком.       — Видимо, тренер Кусакабэ имел в виду именно это, когда говорил, что правильно падать — это искусство.       — Ценный жизненный совет, — буркнул Джунпей. — Слушайте, а может, вы сначала посмотрите руку? Чтобы я знал, чего дальше ждать.       Он остановился и поглядел на них обоих по очереди.       — Вообще-то мы не врачи, — ответил Мегуми.       — А я что, диагноз прошу? Я сам не могу. Просто посмотри и всё.       — Тут до медпункта идти минуту, — напомнил Юджи.       Джунпей перевёл взгляд на него — взгляд колкий, как иголка, которая должна была отпугнуть всех, кто способен увидеть, как он сам сейчас напуган, — и Юджи посмотрел на Мегуми. Пока они не дойдут до медсестры, это будет их тайна. Только их проблема. Словно не будет никаких последствий, если они сами во всём разберутся, пока не узнают настоящие взрослые.       Мегуми вздохнул и указал Джунпею на подоконник.       Тот встал спиной к окну — серый свет взъерошил выбившиеся из вязки свитера петли, — и вытянул перед собой руку. Вид у него был такой, словно он сунул её в пасть каменного дракона, который по преданию оживёт и либо одарит просящего золотом, либо в наказание за жадность руку ему откусит.       — Если я сделаю хуже, ты сам меня попросил, — предупредил Мегуми.       — Нужно подвигать пальцами, — вставил Юджи.       — По-моему, одно движение — и внутри всё развалится, — пробормотал Джунпей. — Там и так всё держится на соплях.       — Нет. Мне так дедушка говорил.       Джунпей вновь поглядел на него, а затем обратно на Мегуми.       — Юджи прав, — кивнул тот. — Если ты можешь двигать пальцами и тебе ничего не мешает, значит, это ушиб, а не перелом. Медсестра скорее всего скажет тебе сделать то же самое.       — Одно это уж точно никак не повлияет, — добавил Юджи.       И Джунпей прорычал себе под нос, а затем всё-таки разжал кулак и пошевелил пальцами.       — Да вроде… — Он поводил ещё. — Вроде ничего. Ну то есть мешает, но потому что мне в запястье больно.       — Давай я уже гляну, — вздохнул Мегуми.       Он взял Джунпея за руку и принялся закатывать рукав его свитера — медленно, с осторожностью, словно ему тоже страшно.       Себя бы он так не берёг.       Да они бы оба не берегли. Если из раны не хлестало, цыкали языком, прикусывали её и продолжали работу. Если хлестало, тогда уже лепили пластырь.       Запястье вроде не изменилось — ни новых синяков, ни отёка.       Мегуми обхватил его руку обеими ладонями и слегка надавил. Затем двинулся выше, до середины предплечья. Пальцы прошлись по бледной коже — по хвосту заживающей царапины и по соцветию родинок у Джунпея на сгибе локтя. В холодном свете из окна белели еле заметные волосы на руках.       Касания у Мегуми лёгкие, словно он подобрал птенца со сломанным крылом и боялся ему навредить. И кисти красивые. Юджи ловил на них свои взгляды, когда Мегуми забывался за работой, которая ему нравилась, и не видел ничего вокруг.       А хорошо быть пальмовой лапой, с которой бережно вытирают пыль.       Хорошо быть ушибленной рукой.       — У тебя пальцы ледяные, — сказал Джунпей.       — Я с улицы, — пробормотал Мегуми. — Других нет.       — Нет… Так вроде болит меньше.       Когда Мегуми взял его за руку в теплице, прикосновение у него было тёплое. Приятное, даже если Мегуми пытался его остановить. Мягкое, хоть он и не считал, что в нём есть мягкость.       Если бы он задержался чуть дольше, кажется, прогнал бы даже весь засевший в костях холод.       — Просто под твоими руками всё становится лучше, — сказал Юджи. — Не зря же у тебя в теплице всё растёт.       — Это ты так думаешь, — смутился Мегуми, — потому что ты умеешь видеть лучшее в людях.       Он поднял голову — впервые с тех прикосновений на него посмотрел, — и Юджи не сдержал дрогнувшую в уголке губ улыбку.       Зачем тогда Мегуми прятался от него за своим непроницаемыми взглядами?       Да и не так хорошо он всё видел. Иначе знал бы, почему Мегуми сегодня не пришёл в школу.       — Вы можете потом повылизывать друг другу шерсть? — одёрнул Джунпей. — Я сейчас умру здесь, и тогда у вас будет полно времени.       — Ты не умрёшь, — подытожил Мегуми и отпустил его руку. — Не могу сказать точно, но я ничего не почувствовал. Надеюсь, не перелом.       Джунпей натянул обратно свитер — теперь почти без опаски — и обнял ушибленную руку другой. От окна он оттолкнулся всё ещё хмурый, но с лица словно сошла тень.       — Нужно завязывать с этими тренировками, — пробормотал он. — Ну что я могу сделать? Видимо, в человеке заложен ограниченный набор талантов. Ну не идёт у меня и всё.       Они с Мегуми оба не ответили.       Со своей новой работы Джунпей приносил то царапины, то нагоняи — за обедом он постоянно ковырял какую-нибудь новую ранку и ещё чаще из-за кого-то им двоим ругался. Сказать ему ничего Юджи не мог, но и не думать об этом — тоже. Джунпей просто очень не хотел там быть и надеялся, что кто-нибудь другой избавит его от этой участи — травма или уволившая из лавки хозяйка.       — А вы не знаете, — пробормотал Джунпей, — после перелома бывает такое, что человек больше не может рисовать?       — Ну пишут же после перелома и ничего, — ответил Мегуми.       — Начертить три кривые линии и нарисовать картину — это разные вещи.       Мегуми шумно выдохнул.       — Да не перестанешь ты рисовать. Прекрати уже. Ты этими мыслями только изводишь себя.       — Тебе легко говорить. Если ты сломаешь руку, над тобой будет трястись наш математик. Он ещё и врачам всю плешь проест, и всё быстро срастётся без последствий.       — А с каких пор у нас лечат переломы выборочно?       Джунпей пожал плечами, хотя Юджи и сам не знал, что это значит — что бы там ни было, он спрятал это за своей чёлкой.       — И кстати, экзамены скоро, — добавил он. — Как я буду писать тогда?       Юджи поддел локтем его здоровую руку.       — Если надо, мы будем над тобой трястись. К экзаменам всё точно заживёт. Ну или мы поговорим с учителем Годжо. Тогда он поговорит с советом школы, и кто-нибудь напишет за тебя под диктовку.       Даже если Джунпей хотел возразить, они упёрлись в конец коридора и Юджи стуком в дверь поставил точку в разговоре. Медсестра — она уже подкрашивалась перед карманным зеркальцем на выход — поблагодарила их с Мегуми и выпроводила, сказав на всякий случай ждать поблизости.       Они зашли за угол, где лестница вела в библиотеку, и сели на ступеньках. В этой части школы всегда было тихо — после уроков и вовсе можно услышать, если в дальнем конце коридора кто-нибудь шепчется или роняет на пол монетку. Будь они младше, могли бы оставаться тут после занятий и на спор рассказывать страшилки друг другу.       Будь они юношей и девушкой, они бы до смерти засмущались, увидев друг друга здесь.       Будь они…       Он сел к поручню, и Мегуми поставил рюкзак слева от себя, как всегда делал по привычке, — между ними едва наскреблось пять сантиметров свободного пространства — и у Юджи кровь прилила к щекам.       На лестнице уже наступили сумерки — весь свет собрался под ногами, а они сидели на вершине горы и могли кидать камушки вниз. Никто не заметит.       — Я ему не очень нравлюсь, да? — спросил Мегуми.       Юджи качнул головой.       — Нет, он же просто расстроен.       — Да ладно. Мне правда всё равно, если кто-то меня ненавидит.       — Джунпей не ненавидит тебя. Он ненавидит то, что ему не за что ненавидеть тебя, ведь ты не избалованный учительский сын, которому всё достаётся даром и которого он мог бы презирать, а наоборот.       Мегуми поморщился.       — Какие-то очень сложные чувства. Но, насколько я понимаю, он всё-таки смог меня возненавидеть, значит, цель достигнута.       Раз уж на то пошло, у Джунпея есть причины не любить их обоих.       — Тогда и меня тоже, — усмехнулся Юджи.       — Тебя? За что?       — Не знаю. Каким-то образом выходит так, что я всегда приношу людям одни несчастья.       Мегуми глянул на него — ну что за глупости ты говоришь?       Конечно, он ведь прагматичный и не верит в такие вещи. Или, наоборот, потому что Мегуми бесконечно верил в него, вот и готов был бросить вызов судьбе.       — Это я уговорил Джунпея заниматься спортом, чтобы ему было проще на работе, — ответил Юджи на молчаливый вопрос. — И что теперь? Или дедушка… Да даже когда я предложил тебе покататься по льду со склона, чем всё кончилось? Ты упал, а со мной было всё в порядке.       — Со мной тоже всё в порядке.       — Да, но такое впечатление, что людям не везёт рядом со мной. И так каждый раз. И когда они вспоминают моменты, когда им было больно или плохо, я тоже всегда в этих воспоминаниях.       Слова эхом отзвучали на лестнице. Они должны были показаться глупыми и смешными — свалиться в пропасть и погибнуть там, — но их принял в себя хмурый зимний день и даже над ними не посмеялся.       — А если я докажу тебе, что это не так? — спросил Мегуми.       — М?       — Мне ты принёс удачу.       Он раскрыл рюкзак и, порывшись между книжек, вытащил оттуда конверт. Словно льдинка с улицы — когда Юджи взял его, он отчего-то был совсем холодный.       — Из Токио?       Мегуми кивнул.       — Так он же запечатан. Как ты тогда можешь знать, что там что-то хорошее?       — Если нет, будет неловко. Я не знаю.       — Ладно. — Юджи отложил письмо. — Вообще-то у меня тоже кое-что есть.       Он сунул руку в карман и вытащил оттуда контрольную — та порядком помялась и переломилась в трёх местах, даже уголки успели размягчиться, словно ластик из хлебного мякиша.       Лист он попытался расправить, но Мегуми забрал его себе и развернул на коленях. У него сразу сделался учительский вид — причём очень знакомый, не хватало только очков и чашки кофе.       — Три с половиной? — пробормотал он.       Юджи усмехнулся.       — Представь. Скоро начнут говорить, что я пользуюсь нашей дружбой и выпрашиваю оценки у учителя Годжо.       — Три с половиной? — повторил он громче.       И хлестнул по бумаге тыльной стороной ладони. Жест знакомый по изакайям — так делали подвыпившие дедушкины приятели, когда спорили с прочитанными в газете новостями.       Мегуми поднял взгляд.       — Я к тому, что оценка может быть только целым числом. По правилам округления это четвёрка.       — Да ладно тебе. Я не помню, когда у меня вообще была честная тройка по математике. Я начал решать один пример, но запутался в конце, и Годжо накинул полбалла. Видимо, чтобы у меня желание учиться не исчезло.       — В следующий раз будет четыре, — ответил Мегуми и показал ему пририсованную к оценке рожицу. — Ты можешь поверить, что этому человеку тридцать лет?       Юджи хмыкнул.       — А по-моему, классный рисунок.       Рядом с тройкой — и половиной — учитель Годжо изобразил человека с торчащими белыми волосами, в очках и со счастливой улыбкой. Он тогда вспомнил, что Мегуми спросил в их первую встречу — ты что, ещё не видел полотен из-под руки Годжо? — и пришлось прикусить смех, чтобы не сорвать урок.       Смех и так стих сразу, словно осечка. Его не разделишь с пустой партой.       — Дедушке покажу, — добавил Юджи. — Он обрадуется. Твоя заслуга.       — Хорошо. Но я бы подождал.       Юджи качнул головой, усмехнувшись. Он так и знал, что этим всё кончится. Когда они начали заниматься, Мегуми говорил, что обращать внимания на оценки они не будут и пойдут в своём темпе, а теперь вот — недоволен тем, что принёс ему лишь три балла с подарочной половиной.       Зря. Если бы не он, мечта дедушки так и не исполнилась бы.       — Забудь ты про эту контрольную. — Юджи поднял конверт. — Мне открыть?       И после кивка покачал письмо в ладонях, словно по весу чернил мог определить, что там написано.       Конверт он вскрыл — лист захрустел в руках, норовя порезать ему палец острым краем. Он прочёл первые пару строк — в ответ на ваш запрос сделано то и просмотрено это, — канцелярская чепуха.       — Так, — начал он, добравшись до итогов, и поглядел на Мегуми. — Она пишет, что посмотрела пять классов — это за пять лет — и нашла двоих человек с таким именем.       — Двоих, — повторил он. — Хорошо. В два раза больше, чем надо.       И поднёс костяшку указательного пальца к губам. Юджи подставил лист под остатки туманного света в подножии горы и приготовился читать.       — Здесь два имени и два адреса, — сообщил он. — Не издевайся, если я прочту что-нибудь неправильно.       — Не буду.       — Так вот. Первый — Мицуи Сугуру. Домашний адрес: Кацу… Кацушика, район Шибамато и прочее-прочее. Выпуск сорок шестого года.       Мегуми нахмурился. Видимо, пытался освежить в памяти карту Токио.       — Второй… — продолжил Юджи. — Гето Сугуру. Домашний адрес: Мегуро, район Мита и так далее. Даты выпуска нет. — Он пробежался по письму вниз до последней строчки. — Дальше ещё куча всего, но там одни благодарности за наш запрос и всё в таком роде. Мало, конечно, учитывая, какое тут полотно текста, но мы же на это и рассчитывали.       Он поднял взгляд, чтобы услышать, как Мегуми произносит его мысли вслух, — это тот Сугуру, раз нет даты выпуска, значит, это тот самый Сугуру.       Это Сугуру учителя Годжо.       — Это район, где мы жили с родителями, — проговорил Мегуми.       По листу пошли лучи теней — он стиснул бумагу крепче. Словно они в самом деле рассказывали другу другу страшные истории про призраков. Только эти не выдуманные. Даже слишком настоящие.       — Это он, — произнёс Мегуми. — Его зовут Гето Сугуру. Он жил рядом со мной. Я уверен, это он.       Голос сухой, как хруст льда под ногами.       Юджи вновь перечитал имя. Будто в застывших чернилах, как по руслу пересохшей речки, мог проследить всю их историю. Может быть, Мегуми тоже его видел. Знает, как Сугуру выглядел и каким он был. Только детские воспоминания просыпались в решето времени, как никогда не выходит удержать песок в ладонях.       — А почему ты не живёшь со своей роднёй?       Мегуми покосился на него.       — Что? — смутился Юджи.       — Ты знаешь, что у тебя удивительная способность задавать мне вопросы, которых я не жду?       В другой раз он бы ухмыльнулся — ну так разве тебе не интересно со мной? разве тебе не нравится всё, в чём мы противоположны, и всё, чем мы с тобой как две капли воды похожи? — но в другой раз это был бы комплимент.       Сейчас — нет.       Сейчас он сквозь свитер чувствовал, как Мегуми нарастил иголки. Те кололи в плечи — они слегка касались друг друга, — и наверняка ранили Мегуми в ответ. От сопротивления ведь тоже бывает больно.       Даже больнее, чем от чего-либо другого.       — Да я давно хотел спросить, — пробормотал Юджи. — Просто повода не было.       Мегуми сложил контрольную вдвое — край к краю, ведь хотя бы это он мог исправить — и разгладил место слома, будто успокаивал вставшую дыбом кошку.       Только это нужно не листу бумаги — это нужно ему.       И Юджи сделал бы, если бы он позволил.       — Вообще-то почти так и получилось, — заговорил он и скрестил руки на коленях.       Бумага такая же белая, как ломтик окна, который они отсюда видели. Мегуми смотрел мимо него — может быть, взгляд бежал обратно до переезда. Или дальше, до самого дома — ещё и ещё.       Словно он убегал от чего-то не один день.       — Изначально за мной и Цумики приглядывали Годжо и его мать, — продолжил он. — Они тогда связались с моими родственниками, и мы с Годжо поехали к ним вдвоём — по тому, что я помню, это было уже летом и добирались мы туда по жаре целую вечность. В конце концов мы приехали в особняк — для сравнения примерно как у Камо. Они не позвали Цумики, и я решил, что Годжо хочет скинуть на них хотя бы меня. Причём это было бы вполне разумно, раз уж на то пошло.       Мы встретились с двумя женщинами, которых я никогда раньше не видел, и я спросил, правда ли они готовы оставить мою сестру у чужих людей. Они ответили, что уже приглядывают за девочками-близняшками нашего возраста и им не нужна третья, но меня они возьмут. Тогда я сказал, что сбегу. Мол, если будет нужно, пойду в город пешком и никогда к ним не вернусь. Я уже не помню точно — по-моему, одна из них чем-то пригрозила мне, если я не буду слушаться. Я выбежал во двор, и Годжо стоял там. Не знаю, что они обсуждали потом и как именно они договаривались, но Годжо вышел один и мы вместе поехали назад.       Юджи улыбнулся.       Он не был в Токио сразу после войны, но воспоминания Мегуми отразились в его собственных, как разбитое зеркало смотрится в поломанное.       Как они с дедушкой сели в переполненный поезд с потрёпанными лавками и грязными окнами и отправились на нём в Мориоку. Они провели ночь на вокзале, и в Мориоке их никто не ждал — только слухи о том, что на фермах там всегда не хватает рук, и надежда, что Мориока далеко от пострадавших городов, а значит, переезжают туда не так охотно.       За спиной всё равно осталось меньше. И у него ещё тогда вместо ранца был огромный чемодан для вещей, который кто-то им отдал — чемодан то стучался о ноги, то волочился по земле, если он забывал согнуть руку в локте.       Только у Мегуми и Годжо был трамвай, а не поезд — он не знал, ходили ли тогда трамваи в Токио, но это должен был быть трамвай, небольшой такой, опрятный и светлый — и дневная жара спала — начинался вечер и прохладный воздух тёк сквозь приоткрытые окна, но небо ещё бледно-голубое и солнце освещало их лица, пробиваясь сквозь деревья и постройки — и они молчали всю дорогу. Из окон не видно ни разрушений, ни хижин на месте старых домов, ни сирот, ни голода, ни бездомных.       Только безымянные девочки-близняшки из этой истории наверняка ещё навестят их во сне.       — Когда мы собрались в Мориоку, Годжо спросил, хочу ли я снова съездить к ним. — Мегуми повернул к нему голову и пожал плечами, словно подбивая итог. — Мне одного раза хватило.       Юджи поймал его взгляд — попытался удержать, чтобы он не исчез, как воспоминание.       — Зато хорошо, что вы попали к Годжо. Мне повезло с дедушкой, но иногда чужие люди заботятся о тебе лучше родни.       — Только тут есть другая проблема.       — Какая?       Он усмехнулся.       — Я постоянно слышу, как все сравнивают людей с их родственниками. Яблоко от яблони и всё такое. Что это тогда говорит обо мне? Я даже знать не хочу, чем занимался мой отец на службе, раз он был офицером. А мои родственники готовы были оставить одного ребёнка незнакомцам и забрать второго, как мешок рисовых семян, в надежде поправить своё материальное положение за его счёт, когда он вырастет. Для Цумики и Годжо быть моей семьёй весьма сомнительная привилегия.       Он вновь пожал плечами, словно не сказал ничего особенного.       Ничего особенного, хоть и отвёл взгляд, словно тоже чувствовал его вес и не желал им никого тяготить.       Юджи не отвернулся — пускай передумает. Неужели Мегуми сам не понимал, как больно ему произносить эти слова? Не слышал, какой холодный и сухой у него голос. Не чувствовал, как дрогнул у него подбородок.       Жаль, они не встретились раньше.       Он так часто об этом горевал, что казалось, будто это должно всё исправить.       Жаль, они не встретились раньше. Жаль, они не встретились раньше. Жаль, они не встретились раньше. Виноватые во всём на свете — в ушибленных запястьях, в болезнях, в разрушенных домах и в событиях, которые ещё даже не произошли. Может быть, и война тоже была из-за них.       Мегуми поднял руку — занёс над его лежащей на колене ладонью. Не коснулся, но волосы встали дыбом, словно наэлектризованные.       — У тебя…       Он не договорил. Только указал на ранки на его руках, где кожа пересохла и потрескалась от мороза.       — Дома найдём, чем можно помазать.       Юджи поднял безымянный палец — словно рефлекс, когда стучишь по колену — и коснулся его ладони. Рука Мегуми дрогнула — прочь от него.       И спустя миг вернулась.       Юджи приподнял средний и указательный — ближе к его пальцам и не чувствуя своих, ведь всегда нужно что-нибудь отдать, чтобы получить что-то взамен.       Взамен из-под ладони лилось тепло, и если бы рука Мегуми опустилась хоть немного, ладонь столкнулась бы с его собственной. Юджи наклонил голову к его плечу — не касаясь, но, может быть, щекоча волосами его щёку.       — Ты из-за меня сегодня не пришёл?       — Не совсем… — выдохнул Мегуми. — Да, но… Не совсем.       Макушке сделалось теплее — мурашками вниз по шее пробежалось электричество, — и Юджи улыбнулся.       Пока искрили между ладонями молнии.       Пока проникали в его тело теплом и почти незнакомым чувством, которое только успело обжиться в объятиях. Он до сих пор не мог назвать его по имени       хотя и знал       и боялся назвать       но оно горело в ладонях сейчас и кололо подушечки пальцев вчера, когда он держал в них те цветы. И спускалось с рук Мегуми — вовсе не холодных — сквозь касания к его коже.       Вело за собой — ещё и ещё — так далеко, что, если ему довериться, можно обернуться и не найти дорогу назад.       Мегуми накрыл его ладонь своей, и Юджи убрал руку.       — Нужно пойти посмотреть, как там Джунпей.       — Да, пора уже. — Мегуми спрятал стиснутый кулак под контрольной.       Юджи одёрнул ворот свитера — кашлянул, пробежавшись взглядом по лестнице.       — Мне, наверное, придётся провести его в общежитие, — сказал он. — А у меня вообще-то тоже дела.       — Пойдёшь к дедушке?       — Нет. — Юджи вытянул шею и глянул в окно. — То есть не только.       — Расскажешь? Или секрет?       Он заранее договорился с владельцем каши-хона, что может опоздать. Тот жил на втором этаже, над магазином, и Джунпей сказал, что после работы он всегда надевал голубое кимоно, тёплые носки и, если требовалось, спускался в магазин в таком виде, причём только с чашкой чая. Джунпея это или пугало, или вдохновляло — художников трудно понять. В любом случае он не хотел отрывать человека от отдыха и собирался прийти на встречу пораньше.       — Вообще-то секрет, — пробормотал он.       И краем глаза заметил, как Мегуми наклонил голову.       — Хорошо, я понимаю.       — Да ты сам скоро узнаешь, — чуть ухмыльнулся Юджи. — Не делай такое лицо.       Мегуми ещё миг смотрел на свои стиснутые кулаки и затем поднял взгляд.       — Подожди. Это что-то на мой день рождения?       — Без понятия, чего ты так решил, — бросил Юджи и сунул ему письмо в руки.       — Подожди!       Юджи спрыгнул со ступеней.       — Да подожди, говорю тебе.       Контрольная чуть не свалилась у него с коленей. Мегуми прихлопнул её ладонью, пока другой рукой боролся с застёжкой рюкзака. Юджи он тоже попытался пришпилить взглядом к месту, словно не знал, за что хвататься сначала — собирать вещи или бросить всё и бежать за ним.       Юджи сделал пару шагов спиной вперёд, усмехаясь ему, пока не уткнулся в стену.       — Юджи!       И он скользнул за угол, едва Мегуми застегнул рюкзак.       — Скажи мне, что ты не задумал ничего грандиозного! — Голос Мегуми погнался за ним по коридору. — Ты же знаешь, что я терпеть не могу эти вещи.       — Что ты там говорил про мост?       — Стоило один раз пошутить, и вы теперь всю жизнь вспоминать будете? Да в Мориоке даже подходящих мостов нет!       — Это единственное, что тебя останавливает?       Юджи хлопнул себя ладонью по губам — да он совсем поплыл рассудком! — да что он такое сказал!       Он обернулся, и — Мегуми хотел удержать его за плечо? — рука стукнулась ему в грудь.       Юджи перехватил его за запястье и дёрнулся в сторону, словно защищаясь от нападения. Он развернул их обоих и катнулся по скользкому полу — у Мегуми остался лишь шаг между ним и стенкой.       Лишь удивлённый взгляд в ответ.       Мегуми отступил. Упёрся в стену спиной — та выбила выдох из его лёгких, и он выставил перед собой руки.       Прямо ему в плечи — пол ушёл из-под ног, и Юджи бросил шаг назад, чтобы восстановить равновесие. Смахнул хватку рёбрами ладоней и сгрёб свитер у него на груди.       Толкнуть его обратно?       Потащить на себя? Между одним и другим, как между небом и землёй. Словно он не мог решить, упасть или взлететь.       Если бы только у него был выбор, ведь Мегуми всё-таки пригвоздил его к себе взглядом. Как застывший пруд, который кажется глубиной по щиколотку, но ты знаешь, что это не так — идёшь по кромке, боясь соскользнуть и никогда больше из него не выбраться.       Выбраться и не найти себя вновь.       Под кулаками опускалась и поднималась его грудь — его всполошенное дыхание совсем рядом, почти осязалось на коже.       Если бы Мегуми сделал шаг       тепло под руками вспыхнуло и прокатилось от сердца — между страхом и воодушевлением для сердца ведь ни малейшей разницы, — к низу живота и до ступней       что бы он почувствовал тогда?       — Если ты умрёшь из-за меня, я не смогу с этим жить, — пробормотал Юджи. — Так что придётся прыгать за тобой.       — Тогда я не стану, — проговорил Мегуми.       — Тебе понравится, что я придумал. Обещаю.       То, как Мегуми глядел на него, — то, как он сам глядел в ответ, — они могли бы жить вечно.       Но Мегуми отпустил его, и он тоже разжал руки. Обратно в холодный, наполненный тишиной и белым светом, как гребешок поломанной расчёски, коридор школы.       — Ты… — Юджи пригладил свитер на плечах. — Ну то есть… Ты вроде забрал мою контрольную.       — Да, она тут. — Мегуми перебросил из-за спины ранец.       — Не надо. Вообще я хотел попросить. Если тебе не сложно, можешь сходить за меня к дедушке?       Мегуми посмотрел на него, и взгляды отскочили, как разбившиеся друг о друга снежки.       — Как раз передашь ему, — добавил Юджи под нос. — Я сегодня вряд ли успею. А тебя он давно не видел.       — Может, лучше ты — завтра?       — Но он же будет ждать. Он, конечно, бубнит на нас, но он всё равно радуется, когда мы к нему приходим. Тем более…       Нет.       Он мотнул головой. Рано об этом. Нет. Отменять поездку на соревнования не придётся.       — Что?       — Ничего. Знаешь, ты ему очень нравишься, — улыбнулся Юджи. — Он считает, что быть твоим другом для меня — большая честь. — И обернулся, не дав ему возразить. — Блин, я надеюсь, Джунпей ещё не решил, что мы его бросили.       Мегуми продолжил рыться в рюкзаке. Только вытащил он оттуда не лист мятой бумаги с его нацарапанными примерами, а письмо из Токио.       — Обменяемся, — протянул конверт он. — Пусть побудет у тебя.       Он кивнул. Видимо, Мегуми не хотел хранить у себя ни те разрушенные улицы, ни тот разрушенный год.       Вместе с письмом в руки ткнулось что-то ещё — что-то тканевое, и Юджи едва успел подхватить.       — Надеюсь, подойдут, — пробормотал Мегуми. — Я мерял по себе.       И тоже не оставил ему шанса ответить. Он зашагал обратно к выходу из школы, и спустя миг за ним закрылась громоздкая дверь, разделявшая коридор.       Юджи пристроил конверт на подоконнике и развернул подарок. Это были перчатки — матерчатые, с подкладкой, мягкой от новизны и, главное, целые. И когда он надел их, улыбка на губах почудилась такой же мягкой, цельной и тёплой.       Продержалась она недолго. Юджи глянул в окно — ничего, только серый свет слепил глаза, — и растерянность отразилась, как разбитое зеркало в поломанном.       Ответ на вопрос, который не давал ему спать, он тоже получил.       Я мерял по себе.       Он стиснул кулаки — что с этим делать? — молнии до сих пор искрили в ладонях.