11. Двое на кромке хацуюмэ*

      Он мог бы утонуть здесь.       На кромке тьмы — в приглушённом свете своей комнаты, — он мог бы утонуть прямо здесь, вдвоём с Юджи. Если бы они оба себе это позволили.       В поцелуях и в том, как Юджи прочёсывал ему волосы, рассыпая вниз по шее мурашки. В том, как Юджи случайно — или нарочно? — задевал край его свитера. Как его пальцы проходились по обнажённой коже на пояснице, прежде чем сбежать оттуда и спустя миг вернуться вновь.       От Юджи пахло чистотой — он вдыхал запах с волос, — и теплом его тела. Ещё немного — домашней готовкой. Ещё немного — обещанием рассвета и скорой весны.       Он мог бы остаться здесь. Где поцелуи — всё равно что звёзды на ночном небе. Вспыхивали и собирались в созвездия, мерцая на коже, а затем умирали, сменяясь всё новыми и новыми.       Это знакомое?       Я ещё ни одного не знаю.       Как назовёшь?       Ты выбирай.       Изучал их, где только мог дотянуться, — слушал в ответ обрывки названий и зыбкого дыхания. Им ничего не спугнуть. Один поцелуй приземлился в центр ладони, и Юджи хохотнул.       — Что смешного? — пробормотал Мегуми.       — Ты каждый раз спрашиваешь.       — Потому что ты постоянно смеёшься.       — Я же говорил. Мне не смешно, у меня просто настроение хорошее.       И Мегуми снова чмокнул его в ладонь. Чтобы не испортилось.       Юджи накрыл его щёки руками — спрятав под одной след прикосновения, — и повернул лицом к себе. С губ слетали смешки вместе с поцелуями, словно в непроглядной ночи вспыхивали звёзды.       Неужели это правда происходит с ними? И Юджи в самом деле здесь. И его руки почти забрались ему под свитер, то скользя на сантиметр выше, то опускаясь вновь лишь на половину. Обжигая касаниями по ошибке.       Ошибка? Горячие ладони легли на кожу — почти до груди, так близко к сердцу, что отпечатками пальцев могли бы прочесть его. На сантиметр дальше, чем он позволял себе представить, и мурашки протянулись вниз по животу.       Где теперь тоже жили мысли о Юджи.       Мегуми поёжился.       — Ты боишься щекотки? — Юджи пробежался ему по рёбрам.       — Ай.       Он поймал ладони, прижав руки к бокам.       — Не боюсь.       — Боишься, — повторил Юджи.       — Немного, — пробормотал он.       Затем повернулся — сердце затосковало по теплу касаний, словно мечтая утонуть с ними в хорошем сне, — и лёг на спину.       Реальнее Юджи не стал — обратился в последнее сновидение уходящего года. Менее живым — тоже. Можно быть рядом. Можно коснуться.       Даже тебе можно.       Пальцы ткнулись Юджи в ладонь, оставив на ней тени, и Юджи взял его за руку.       В свете настольной лампы тени гладили ему лицо — тронули мягкие ресницы и красивый рот со шрамом в уголке губ. Затушевали рубец у брови.       Мегуми не спешил спрашивать. И Юджи не спешил отвечать. Когда-нибудь они будут идти со школы или есть закуски в уличном кафе, или изучать расписание поездов, и затянется одна из тех пауз, которые похожи на умиротворённость воскресного утра, а Юджи повернётся к нему и: «Я тебе не рассказывал…»       Одну из тех историй, которые — Юджи проболтался мельком, — никто не любил слушать, потому что он не унаследовал дедушкино умение рассказчика. Не умел сплетать историю, не умел объяснять.       По всем признакам они должны были раздражать и его, но — ему Мегуми так и не признался — совсем не раздражали.       Он лишь торопился сохранить каждое воспоминание о Юджи, чтобы затем провести с ними вечность.       — Я подумал… — пробормотал Юджи.       — М?       — Не так уж плохо, что один из нас не девчонка. Скажи?       — Не так, — выдохнул Мегуми.       Он откинулся на подушку, и Юджи тряхнул его за согнутые колени.       — Что?       — Ничего.       — Почему у тебя тогда сразу такое лицо?       — Ничего, — повторил он. — Тебя это сильно тяготит?       Юджи пожал плечами. Улыбка погасла на миг, как колыхнувшееся от сквозняка пламя свечи.       — Немного, потому что мы не можем рассказать никому. Тебя — нет?       — Я не занимаю себе этим голову.       — И всё прочее, к чему ведут такие отношения.       — Я просто об этом не думаю, — повторил он. — Если этого не произойдёт, то тешить себя иллюзиями…       — Бессмысленно?       Он повёл плечами и уставился в потолок.       Жестоко. Он выбрал бы это слово.       Только не хотел ни озвучивать его, ни впускать в ленивое тепло последней в году ночи. Это как самый поздний час, когда всё за день сделано, а новое начинать уже поздно — ничего не изменится, не исчезнет и не испортится. Даже по его вине.       Особенно по его.       Улыбка вернулась на губы, как разбалованный беспечный кот, который привык, что его всегда здесь кормят.       Если проблема только в «нельзя рассказать», с этим он жить готов. Пока Юджи способен обходиться без «всего прочего».       — Так а что неплохо?       — Иначе мы бы не смогли оставаться одни в твоей спальне, — без запинки ответил Юджи, словно вопрос его обрадовал. — Работать вместе. Ходить в изакаи. Гулять вдвоём допоздна.       — Целоваться, — пробормотал Мегуми.       — Целоваться.       — Вдобавок теперь все знают, какой ты старательный. Зубришь тут почти сутками. Даже в канун Нового года не можешь оторваться от учёбы.       Юджи погладил его по тыльной стороне ладони мягким касанием.       Словно «учёба» и в самом деле хороша, и от неё совсем не хотелось отрываться, и её тоже приятно держать за руку, а ещё приятнее — целовать.       — Я просто думаю о том, как дедушка был бы рад, если бы я рассказал, что у меня появилась приятельница.       — М-г.       — Представь, как за тебя были бы счастливы Годжо и Цумики.       Его согнутые ноги Юджи обхватил свободной рукой и положил голову на колено.       Мегуми лишь прикрыл глаза. Не пытался ничего вообразить — только впитывал нежное прикосновение пальцев и его объятия. Как самая длинная ночь, которую он больше не хотел никуда гнать.       Даже Юджи он не мог ответить, что его всё устраивало. Не анонимность, но всё остальное. Что он тоже парень и с ним не нужно ничего объяснять. Им можно всё — всё за запертой дверью. Только бы никто не увидел и ничего о них не узнал.       Ему хватило бы и того, что Юджи просто здесь, рядом. И что ему приятны на ощупь тени этой комнаты.       — Я думаю, Годжо догадывается. — Мегуми открыл глаза. — Немного. Не обо всём, конечно.       — Думаешь?       — Да, я уверен.       — Ладно. — Юджи скривился, передёрнув плечами. — Не могу понять, пугает меня это или радует. Он всё ещё мой учитель.       — Хотя бы это не такая уж страшная тайна.       — Как там было… — Он глянул через плечо. — «Смертельный секрет». Слушай, другого же названия не нашлось.       Мегуми тоже вытянул голову.       Книга — со словами Норитоши, которые в этом году никто не прочтёт, — до сих пор лежала в ящике стола.       — Но ты вроде не переживаешь, — заметил Юджи. — Из-за того, что он знает, я имею в виду.       — Не очень. Нет.       Мегуми вновь положил голову на подушку.       То, что Годжо знал о них с Юджи, раздражало и смущало его, но под слоями раздражения, как под коркой льда, залегла гладь спокойствия. Сродни тому успокоению и стыду, что дают бирки с домашним адресом, пришитые под одежду ребёнка материнской рукой.       Переживаний в этом году им и так хватило. Юджи хватило учёбы.       Только поцелуев — нет.       Едва они остались одни на его день рождения, Юджи первым поцеловал его. И с тех пор не упускал ни единого шанса — в спальне, в теплице украдкой, около речки, куда не проникал свет фонарей. Словно ему было мало, пока поцелуев не станет больше, чем звёзд на небе.       Разве это недостижимая цель?       Юджи наклонился к нему. Опала тьма ночи, словно дымка, окутав его собой, и прикоснулась к губам — легко, как щекотка ресниц, — она требовала всё больше и больше, прежде чем Мегуми раскрыл рот, чтобы впустить её в себя целиком.       Тьма оставляла по себе тепло и мурашки. Она вибрировала не то предвкушением, не то страхами, что кто-нибудь без стука откроет дверь — даже если никто с детства не входил к нему без стука, — и увидит их здесь.       Ему поцелуев тоже не хватило. И никогда не хватит. Но он готов был собрать их все, как цветы с волос, пока Юджи не устанет прятаться ради него.       Юджи лёг рядом. Уткнулся ему в плечо лбом, и Мегуми, тоже ни на миг не запнувшись, его обнял.       Главное, не держать слишком крепко.       — Вы завтра пойдёте в святилище? — пробубнил Юджи ему в руку.       — Конечно. Мы каждый год ходим.       — Втроём?       — Да, Цумики и Годжо вообще очень нравятся эти вещи. — И чуть подумав, Мегуми добавил: — Вообще-то мне тоже нравятся, но больше та часть, когда мы выбираемся из толпы и идём домой. Я каждый раз думаю накопить на камеру, чтобы поснимать храм в снегу, но к началу учёбы эта мысль проходит.       Руку сквозь ткань тронул смешок.       Я же говорил. Мне не смешно. У меня просто настроение… Он погладил Юджи по мягким волосам с колючими кончиками его свежей стрижки.       — Пойдёшь с нами?       — М-м, нет, завтра днём не смогу. — Юджи приподнял голову — на лбу у него отпечатался узор свитера. — Я договорился с Джунпеем. Не хочу, чтобы он первого числа был один.       — Я не подумал, — проговорил Мегуми. — Ты просто не изменяешь себе.       — Но ты же вечером будешь здесь?       — Конечно.       — Пока я не забыл… Напомнишь мне про открытку от Цумики?       Он кивнул, и Юджи лёг вновь.       Цумики подарила им с Юджи праздничные открытки с рисунками Иватэ. Ещё пару штук — Годжо. Десяток — госпоже Иейри. Она даже подписала одну для господина Итадори и другую, с фотографией Токио, для Джунпея, ведь знала, что они с Юджи дружат и он мечтает поступить в столицу.       Мегуми с детства считал, что её доброта — это наивное желание закрыть глаза на несправедливость в жизни. Цумики ведь сполна насмотрелась. Может, убедила себя, что судьба её не тронет, если она будет добра ко всем и каждому, как монах, который позволяет комару кусать его.       Но некоторые люди просто способны на это. Они такие сами по себе. Им просто не приходит иное в голову.       Как другие люди, вроде него, созданы иначе, ведь даже их хорошие поступки — это не порыв души, а взвешенный выбор. Они не испытывают настоящую радость точно так же, как не способны испытать искреннюю доброту и любовь.       Юджи тоже ни на что не закрывал глаза. И он тоже был добр ко всем.       А он эгоистично решил, что может забрать себе его сердце, хотя ему должно быть достаточно того, что Юджи просто есть, даже если не рядом с ним. Ведь благодаря таким, как он, жизнь — со всеми несправедливостями и к хорошим, и к плохим людям, — становится немного выносимее.       — Не хочу никуда идти, — пробормотал Юджи.       — Нужно.       — Я знаю. Но там слякоть и противно, а тут тепло, и мне так лень.       — Ты всё равно пойдёшь.       — И ты здесь.       — Я и завтра тут буду.       — Это хорошо, — пробормотал Юджи и потёрся лбом ему о плечо.       — Послезавтра тоже.       — М-м.       Юджи тряхнул головой, смаргивая туман из поцелуев и праздничного сакэ. В честь Нового года — по капле.       И поцелуев — намного больше того.       — Если помнишь, я вообще здесь живу, — хмыкнул Мегуми.       Из спальни они выбрались всё ещё слегка пьяные — разгладили мятую одежду и в ванной перед зеркалом причесали волосы.       Когда они вышли, Годжо читал за кухонным столом. Не отрываясь от книги, таскал закуски, которые остались с ужина. Рядом еле слышно бубнили голоса радио, составляя ему компанию.       Доволен он был или одинок — этого Мегуми никогда понять не мог.       — А я уже собирался идти и стучать к вам. — Годжо отложил книгу.       Взгляд Юджи метнулся к часам.       — Да что за… Почему уже так поздно? — возмутился он.       — Отсюда до больницы — десять минут, — ответил Годжо. — У тебя даже запас есть.       — Да, но… — Юджи повернул голову. — Я надеялся, что мы с Мегуми вместе пойдём. Ему ведь ещё нужно вернуться обратно, чтобы отметить с вами.       — Я успею, — кивнул Мегуми и потянул его за руку.       Они бросились к выходу — наспех зашнуровывать ботинки и одеваться. Годжо тоже пошёл за ними.       Мегуми поднял взгляд — он стоял, прислонившись плечом к стене и прихватив с собой тарелку закусок.       — А ты ещё можешь потянуть за свои ниточки в министерстве, чтобы мы с Юджи вместе поехали на соревнования?       Юджи фыркнул.       — Я больше на это не поведусь, — пробубнил он, не отрываясь от шнуровки. — Я уже понял, что это у вас шутка такая.       — Не знаю, не знаю, — Годжо со вздохом откинул голову. — Это будет довольно сложно. Придётся поспрашивать у пары людей. Провести несколько встреч. Такие вещи решаются на самом высоком уровне.       — Твои способности не знают границ, — ответил Мегуми.       — Лесть?       — Благодарность.       — Подхалимство? — Годжо поднял бровь. — Юджи, что ты с ним сделал? Я его не узнаю.       — Да я один раз тебя попросил…       Юджи оборвал его, дёрнув за штанину.       — Одевайся. Мы опаздываем.       И Мегуми рыкнул, прикусив язык. Только злость мигом испарилась — он заметил, что Юджи до кончиков ушей покраснел, словно ему передались отголоски его собственного стыда.       Может, зря он сказал, что Годжо знает?       Из коридора вышла Цумики, всё ещё в нарядном платье. Увидев, что они оба одеваются, она глянула на Годжо — тот лишь молча протянул ей тарелку, и она выбрала себе пару кусков рыбы в тэмпуре.       Юджи как раз застегнул куртку и вытянулся, словно на уроке физкультуры.       — Спасибо огромное за всё, что вы для меня сделали, учитель Годжо, — проговорил он и повернулся к Цумики. — И тебе спасибо большое. Благодарю вас за гостеприимство и за то, что позволили мне быть вашим гостем.       — Это мы тебе благодарны, — улыбнулся Годжо. — Передавай от нас поздравления господину Итадори.       — Может, как-нибудь познакомишь нас с ним, — добавила Цумики.       — Конечно! Он будет счастлив. С Новым годом! — Юджи им поклонился.       Годжо ответил ему кивком. Цумики — коротким поклоном. И Мегуми улыбнулся, глядя на них троих — вспомнив, что открытки Юджи сгрёб со стола и теперь держал их в нагрудном кармане.       Он тоже выпрямился.       — Только не задерживайся, — попросила Цумики. — Ты же хоть собираешься вернуться?       — Конечно. Я обещаю.       — Вот бы придумали какую-нибудь вещь, которую можно носить на руке, чтобы следить за временем, — заметил Годжо. — Тебе же вроде понравился подарок Нолана. Ты чего не носишь? — Он поднял руку и потянул за ремешок своих часов. — Вот. Держи.       Часы он бросил ему, и Мегуми их словил. Взамен отправил кивок и улыбку — между благодарностью и подхалимством, — а затем толкнул Юджи в плечо.       — Пойдём!       Обратная сторона циферблата ещё грела ладонь, когда они вылетели на улицу.       — Пытался я носить свои часы, — пробормотал Мегуми. — Я же говорил ему. Они мне постоянно мешают и за всё цепляются.       — А я хотел купить, — ответил Юджи. — Но подумал, что разобью.       — Я тебе покажу потом. Очень неплохие часы.       И они заспешили, шлёпая по свежему снегу и примерзающей грязи.       Бежали мимо праздничных сценок в домах — из одного окна выглянула девушка возраста Цумики, проведя их взглядом, а из соседнего сверкнула золотыми глазами кошка, словно пожелание, чтобы они поймали ту мышь, за которой гнались.       Холодно не было — не так, чтобы остудить их разгорячённые лица, — разве что сырость просилась под воротник. Насмехалась над ним — посмотри, посмотри, забыл надеть шарф, а тебя ведь всегда считали таким собранным.       На крутом спуске дорога заскользила, и Мегуми вытянул руку, чтобы удержать Юджи, если он будет падать, только пальцами наткнулся на его ладонь.       Взглядом — на усмешку. «Ну чего ты?» Юджи и сам готов был его ловить.       Фонарь, который освещал переезд, осы́пал их густым снегом. Они перемахнули через рельсы, и Мегуми вдохнул ртом снежинку, унеся с собой холод на языке.       — Сколько у нас времени? — спросил Юджи, когда показалось здание больницы.       — Хватит, — бросил Мегуми.       — Ты даже не посмотрел.       — Мы же не зря так бежали.       — Да, но если ты будешь встречать Новый год с дежурным на переезде, Цумики мне этого не простит.       Он готов был рискнуть.       Пока они спускались, снег повалил сильнее. Заскрипел под шагами, когда они свернулись в парк, прячась от света. Мегуми стряхнул снежинки с пальто и только теперь заметил, что, застёгиваясь, пропустил пуговицу.       Зайдя на пару метров вглубь, Юджи остановился первым — глаза понемногу привыкали к темноте, и очертания на фоне освещённого двора проявлялись, как фотография под воздействием химической реакции. Он ожидал, что Юджи вновь улыбнётся, потому что Юджи всегда улыбался ему на прощание, но       — Мегуми, — голос его стал тихим и невесёлым.       — Что?       В волосах и на плечах у него блестел снег. Пара снежинок залегли на ресницах — ослепительно белые, будто они прокололи собой ночь. Его лица Мегуми почти не видел, но казалось, что оно ничуть не веселее, чем голос, и только теперь он почувствовал, какая промозглая сегодня на самом деле погода.       А был ли в этом городе кто-нибудь такой же отчаянный, как они? Кто так же прятался, чтобы тайком побыть вместе? Во всей стране? Во всём мире? В спешке, с промокшими ботинками.       В прошлом? Может быть, пятнадцать лет назад двое других парней — в своём городе и на краю своего собственного сновидения, — точно так же не хотели прощаться друг с другом.       Надеясь, что время, которое никогда никого не щадило, сжалится над ними двумя — только над ними, они никому не расскажут, пожалуйста, ведь только им это по-настоящему нужно — и немного их подождёт.       Мегуми попросил бы пятьсот лет, но сторговался бы за пять лишних минут.       — Я хотел сказать тебе, — начал Юджи.       Затем взял его за руку, словно ему требовалось за кого-нибудь держаться, чтобы выговорить эти слова. Ладонь у Юджи была влажная и холодная, но, даже если бы от этого зависела его жизнь, Мегуми всё равно не смог бы её оттолкнуть.       — То, что мы встретились, — это лучшее, что произошло со мной в этом году. Я стараюсь не думать об этом, но ты уже сам догадался, что моему дедушке не станет лучше. И вдобавок хозяева нашего аннекса прислали письмо, что у них финансовые трудности и им пришлось найти новых арендаторов. Как по мне, так пусть бы они нам сразу сказали.       Мегуми бросил взгляд ему за плечо — на больничный двор, — и вновь посмотрел на Юджи.       — Я даже не хочу представлять, каким будет мой следующий год. Но сегодня у меня был хороший день, только потому что ты — со мной. Хочу, чтобы ты это знал.       Он притих, поглядев на их руки, и Мегуми поймал в уголке губ улыбку. Эгоистичную. Виноватую. Но Юджи мог бы поцеловать его, сравняв счёт со звёздным небом, а он отдал бы все поцелуи только за одни эти слова.       Если бы он был способен на радость, наверное, его собственное счастье выглядело бы так — он получил и то, и другое. Хоть раз.       Их встреча — лучшее, что произошло с ним за всю его жизнь. Только сказать этого Юджи он не мог, иначе обяжет его признанием, точно клятвой. Драгоценный любимый клинок с острым лезвием, который так дорог владельцу и который однажды убьёт его. Словно он лелеял свою собственную смерть.       — Тогда в следующем году я тоже буду с тобой, — ответил Мегуми. — Если ты хочешь.       — Я тут такую речь тебе произнёс, а ты спрашиваешь. Ты вообще меня не слушал?       — Думаешь, я тебя не слушаю? — возмутился он.       — Тогда не заставляй меня повторять!       Не буду.       Он шагнул вперёд — положил руки Юджи на плечи и передал ему снежинку поцелуем. Самым тёплым. Горстью от того, что накопилось в сердце. В таком поцелуе ничего не скроешь — ни единого слова, — как бы он ни заставлял себя молчать.       И едва холод на губах растаял, Юджи вновь рассмеялся.       Домой Мегуми бежал, сжимая часы в кулаке, словно прятал их от всего мира, чтобы тот не смог проверить, сколько времени у них осталось.       Сам он тоже смотреть не стал.