12. Человек из Токио

      Он был не из тех людей, которых угнетает чёрно-серый пейзаж Мориоки, но только когда они с Юджи въехали в Токио с его зелёными парками, бегущими речками и солнцем на зданиях, он понял жалобы всех, кому в Мориоке зимой не хватает красок.       Снега в столице не было. Накануне прошёл дождь — трамвай ехал по лужам, тревожа заводи голубого неба и облаков. Город выглядел ещё более суетным, чем осенью, когда они с Годжо ездили в университет на разведку.       — Последняя, — заговорил с ним Юджи.       — М?       — Будешь? — Юджи поводил сливой на зубочистке перед его лицом, словно чтобы сделать её привлекательнее. — Последняя.       — Ешь.       — Точно? Ты молчишь с тех пор, как мы вышли из гостиницы.       — Доедай. Упадёт сейчас.       — Ладно, просто у тебя вид такой…       Не договорив, он вновь повернулся к окну.       Трамвай ехал по теневой стороне улицы, и свет, отражённый от соседних зданий, лёг Юджи на лицо, как ластик, крадущий цвета. Будто солнце запомнило, что он из Мориоки, и решило, что здешние краски ему не положены. Сливу Юджи доел и теперь пожёвывал зубочистку, следя за дорогой.       — От них язык красный, — пробормотал Мегуми.       — Я знаю, — усмехнулся он, и его язык мелькнул в уголке рта.       Вместо улыбки Мегуми прикусил губу — на вкус, как дорожная пыль, склеенная сладостью от единственной сливы, которую он смог проглотить.       В Токио они приехали первым поездом. Мегуми вылетел из дома затемно, перекусив остатками вчерашнего ужина. Когда он сбежал с холма, в назначенный час Юджи уже ждал его у переезда — стояла глубокая ночь, и он потирал руки, переминаясь с ноги на ногу. Даже его дыхание, зажжённое фонарём, взмах руки и улыбка выглядели замёрзшими и сонными.       Рассвет встретил их час спустя, по дороге к Сендаю, и когда Юджи обернулся поглядеть на очертания города, в котором родился, солнце пробилось из-за деревьев и окрасило его щёки золотом.       — Люблю длинные поездки. — Юджи сложил руки на спинке скамьи и, зевнув, пристроил на них подбородок. — Можно ничего не делать, и всё равно нет ощущения, что ты мог бы заняться в это время чем-то полезным.       Мегуми кивнул. Он тоже любил.       Если бы ещё существовал мир, в котором он мог бы поцеловать Юджи в этот миг.       Когда они прибыли в Токио, солнце — точно конторский служащий, который уже в восемь утра мечтает закончить день — спешило к полудню, насилу забравшись на высокие крыши.       Мегуми щурился даже от него. И от шума, и от людей. Обычно ему нравилась местная публика — даже назойливые продавцы, увешанные своим барахлом, бегающие дети и стук шахмат около лавок, где старики расставили доски. Всё это давало чувство сопричастности, которого он не испытывал в Мориоке, — одинокой близости среди одинокой толпы. Но сегодня шум вокзала вклинился болью в голову и с выходом на улицу так и не стих.       Когда они остановились осмотреться около парка Хибия, к ним подошёл иностранец и на кашеобразной смеси языков спросил, как пройти к вокзалу. Юджи указал ему дорогу и, едва иностранец отошёл, повернулся со стуком в плечо — нас приняли за токийцев! Мегуми вздохнул и молча повёл его прочь из парка. Им ещё нужно было оставить вещи в гостинице, куда вечером приедет тренер Кусакабэ с десятком участвующих в соревнованиях парней.       День обещал быть длинным.       И длинный день только начинался.       — Токио совсем отстроился, — заметил Юджи. — Знаешь, я вроде понимаю, почему дедушка так волнуется насчёт моего будущего, но я думаю, он переживал бы меньше, если бы смог увидеть столицу.       — М-г.       — Скоро весь город будет выглядеть, как ваш дом.       — Ну да.       — Мне кажется, мы бы хорошо вписались в Токио. Что думаешь?       — М-г.       — Тебе совсем не интересно?       Юджи повернулся к нему. Воодушевление на его лице погасло, словно он поделился рассказом о любимой книге, а собеседник ответил, что читал её и пришёл к выводу, будто сюжет — чушь, автор — бездарь, а персонажи — идиоты.       Он расстроился.       Из-за тебя. Доволен? Снова из-за тебя.       Мегуми вытянулся, чтобы посмотреть в окно. Солнце резануло по зрачкам, оставшись медным привкусом в горле, и боль отголоском сползла по задней стороне шеи.       Он вновь глянул на Юджи и попытался улыбнуться.       — Нет, мне нравится. Тебе идёт Токио.       Но воодушевление исчезло, как гаснет залитый водой масляный фонарь. Юджи вынул зубочистку — она придавала ему беззаботный вид — и разломил её надвое.       — Можем не ехать, если не хочешь.       — Я неделю провёл на телефоне, — напомнил Мегуми. — Я не собираюсь отказываться от этой встречи в последний момент.       — Да, но я имею в виду, не страшно, если ты передумаешь.       В голосе зазвучало беспокойство, даже сквозь шум трамвая, словно Юджи заглянул в его душу и, окунувшись, выбрался оттуда, чтобы греться на солнце.       Мегуми вздохнул и потёр лоб тыльной стороной ладони.       Если бы он сам знал.       — Я не передумаю, не в этом дело. Просто я вообще не спал сегодня. Сейчас выйдем на воздух, и я оживу.       — Хорошо. Ну да, я немного поспал в поезде. Видимо, поэтому чувствую себя лучше.       — М-г.       — Тогда я буду молчать. Если что, одёргивай меня.       Юджи вновь вернулся к окну.       Пока он возился с картой, Мегуми откинул голову на спинку сиденья и прикрыл веки. Он слышал голоса — но не разбирал фраз. Он слышал звуки шагов — но не разбирал, приходят они или уходят. Чувствовал, как локоть Юджи задевает его плечо — но не знал, расстроен он или нет.       Чем вообще он мог нравиться Юджи?       Кроме того, что оказался в нужное время и в нужном месте. Чем он мог так сильно понравиться Юджи, что теперь тот готов был пойти вместе с ним куда угодно?       Последовать, даже если он сам побоялся бы его позвать.       За веками краснели солнечные зайчики — прыгали по вагону, — и головная боль пульсировала, играясь с ними в догонялки. Под перезвон колокольчиков и выхваченных из шума названий — Шинджуку, Минато, парк Сиба, куда мама водила их с Цумики.       Сейчас он раскроет глаза и увидит на коленях свои собственные детские руки, а под подошвами дзори не ощутит пола. Почувствует бережную хватку на запястье и коснётся прохладной ткани кимоно цвета лилий.       Только не станет поднимать взгляд, ведь даже здесь не сумеет её вспомнить.       — Мегуми. — Юджи тронул его за плечо.       — М?       Он огляделся по сторонам, прищурившись. Вокруг — те же пассажиры, с которыми они ехали с вокзала, а за окном — всё те же серые двухэтажные постройки, которых тут не было, когда…       В ту пору их не было. И Юджи всё ещё сидел рядом с ним, сверяясь с его записями и купленной на вокзале картой.       — Нам выходить на следующей.       — Уверен?       — Вообще-то это ты должен был следить, — пробубнил он.       Не в упрёк — Юджи бросил ему наживку, чтобы он, не жуя, отправил ответ. «А что, мы уже за пределами города?» или «Легко говорить, когда сам с Сендая до Токио сопел мне в ухо».       — Извини, — ответил Мегуми. — Спасибо, что не забыл.       — Да что с тобой? — нахмурился Юджи.       — Говорю же, у меня просто голова тяжёлая. Пойдём.       Расспросить его Юджи не смог. Пришло время выходить, и он поспешил сложить карту, путаясь в сломах бумаги.       С трамвая они спрыгнули на обочину — та заросла самосевным уличным рынком. Ветер, который до этого трепал рекламу на фасадах, сдул ему чёлку со лба, словно пытаясь остудить головную боль.       Мегуми прикинул, что отсюда придётся идти минут пятнадцать. Было бы неплохо отдать навигацию Юджи — маркеры на карте никак не хотели собираться в маршрут, — но тогда это вызовет старые вопросы, а новых ответов на них он так и не придумал.       Вдобавок если Юджи начнёт петлять, он вспылит и выставит себя сволочью.       — Слушай, я понимаю, что у тебя здесь не самые приятные воспоминания, — заговорил Юджи, когда они оставили шум главной улицы за спиной.       — Ничего. Это было давно.       — Да, но ты с тех пор сюда не возвращался. Или…       Он качнул головой.       — Я тоже думаю, что нельзя убиваться из-за чего-то всю жизнь, — добавил Юджи. — Имею в виду, чтобы всю жизнь только об этом и думать. Но огорчаться ведь тоже нормально. У меня тоже были не лучшие воспоминания, когда мы проезжали мимо Сендая. Я не говорю, что они похожи, но…       Мегуми глянул на него.       Или Юджи потерял мысль, или он не смог проследить за его словами.       — В общем, — договорил Юджи. — Мне легче, когда я знаю, что другие меня понимают. Может, у тебя тоже так.       — Конечно.       Солгал он.       Как сделал бы всегда и с любым другим человеком.       Почему он мог поцеловать Юджи, но не смог рассказать ему обо всём, что здесь случилось?       Зачем он позволил Юджи поцеловать его, если не мог раскрыть перед ним своё сердце?       Он ведь не виноват ни в чём. Он ведь тогда был ребёнком. Он ни в чём не виноват, и Юджи тоже не станет его винить. Юджи никогда его за это не возненавидит. Юджи просто не способен на такую ненависть, которую он испытывал сам к себе.       Да почему он вообще должен рассказывать?       Мегуми огляделся. По левую руку пошли приватные дома в переплёте голых деревьев, по правую в пейзаж встряло уродливое здание школы, которое напоминало упавший посреди города кирпич.       В воспоминаниях — приукрашенных и обворованных временем — здесь были окружённые густой зеленью усадьбы. Тёплый масляный свет и шелест шёлковых голосов, как причёска с цветочной заколкой.       Воспоминания настоящие или украденные из картин и фильмов.       Было много дыма.       Много огня.       Много… Не смотри.       Годжо прикрыл ему глаза рукой.       — Здесь всё равно не осталось ничего, что я помню, — ответил Мегуми и тряхнул карту, чтобы её расправить. — Ладно, по-моему, мы…       Дом, который они искали, выглядел опрятным и обжитым — одноэтажный, с парой молодых клёнов во дворе и свежей черепичной крышей.       Дверь им открыл недовольного вида юноша на пару лет младше них. Он буркнул себе под нос — можете оставить куртки здесь, — а затем проводил их на энгаву с видом на внутренний двор. Спустя пару минут следом вышла хозяйка, госпожа Мори, и паренёк, окинув их мрачным взглядом, испарился.       Они сели напротив неё за низким столом. От предложения чая отказались в один голос и глянули друг на друга, словно ища в чужом доме хоть что-то знакомое.       Будто сверялись, что они там, где должны быть.       Госпожа Мори оказалась не ровесницей дедушки Юджи, как они предполагали, — Мегуми накинул бы ей лет десять или пятнадцать. Ум у господина Итадори был ясный, как оконное стекло, но даже он то не мог вспомнить слова, то подолгу путался в хронологии событий. Как бы вся эта поездка получилась не зря.       Мегуми уже собирался заговорить сам, когда госпожа Мори сунула руку в глубокие складки вязаной кофты и вытащила оттуда пачку сигарет. Затем указала на дверь.       — Если этот узнает, что я курю в доме, дочка опять закатит мне скандал. — И глянула на Юджи. — Подай-ка мне спички. За тобой, на третьей полке. И пепельницу прихвати.       Юджи поднялся. Порывшись на полке, за фарфоровой лягушкой он обнаружил пачку спичек и стакан с подгорелыми стенками.       Просить о помощи вновь госпоже Мори не пришлось — Юджи сам помог ей прикурить и приоткрыл стеклянную дверь на улицу, чтобы дым выветривался.       — Спасибо большое, что согласились встретиться с нами, — улыбнулся он, усевшись обратно.       — Пустяки. Мне здесь скучно. Хоть с вами поговорю.       Огонёк в её руке подрагивал. Такой же мерцал в глубине её глаз, среди тяжёлых морщин — совсем не замутнённый. Мегуми попытался представить её моложе, но смысла в этом не нашёл — сама она не приходилась родственницей Гето Сугуру, это её покойный супруг был его двоюродным дедом.       По спине пробежал холодок. Пока он изучал черты госпожи Мори, сам не заметил, что она точно так же всматривалась в его лицо.       — Значит, с тобой моя дочка говорила по телефону?       Он кивнул.       — Как ты сказал? Зенин…       — Мегуми, — договорил он и добавил: — А это Итадори Юджи. Мой друг.       Словно присутствие Юджи способно было развеять собирающиеся тёмные чары, как талисман от проклятия.       Госпожа Мори усмехнулась.       — Надо же. Даже если бы я не знала твоей фамилии, я бы всё равно его вспомнила. Как две капли воды похож, только младше. Как его зовут?       Горло склеилось. Не вдохнуть.       — Тоджи.       — Зенин Тоджи. — Она покивала. — А я уже думала, что забыла всё. Боялась, вы приедете сюда, а я ничего вспомнить не смогу. Сколько воды с тех пор утекло. Но как увидела тебя — смотри. Всё помню.       Краем глаза он заметил, что Юджи поёрзал рядом с ним.       Госпожа Мори сделала длинную затяжку и выпустила дым вместе с вопросом:       — Так вы хотите…       — Восстановить связи, которые были здесь у моей семьи, — повторил Мегуми то же, что сказал её дочери по телефону. — Вы тогда жили по соседству…       — Я очень хорошо помню твоего отца, — перебила она. — Нет, отлично помню вообще-то.       — Неужели?       — Мой муж, конечно, чаще с ним беседовал. По работе тоже. Но он бывал у нас на ужине и подвозил нас с дочками в город пару раз. Мы же все тут были соседи.       Мегуми сцепил зубы.       — Рад знать, — выговорил он.       — Ещё бы. Очень строгий человек. — Она поводила перед собой сигаретой. — Твой отец. Очень строгий и такой… Всегда собранный, всегда осторожный, даже с приятелями. Но очень умный. Я по твоим глазам вижу, что ты такой же.       Он повернул голову к Юджи.       Да ладно?       Яблоко от яблони.       И Юджи, перехватив его молчаливую фразу, повернулся к госпоже Мори.       — Вообще-то Мегуми очень мягкий и добрый человек. Мы здесь с официальным визитом, поэтому, конечно, мы ведём себя сдержанно.       — С официальным визитом? — пробубнил Мегуми.       — А что? — шепнул Юджи.       — Лучше бы ты сказал, что я тупой как пробка. И то было бы правдоподобнее.       Юджи попытался пригвоздить его взглядом. Словно ему нужно было заставить его поверить в эти слова здесь и сейчас, иначе они не уйдут отсюда.       Но отвлёкся он первый.       Госпожа Мори сбила кончик сигареты, и часть ударилась о стенку. Сквозняк подхватил пепел и потянул его за собой по столу — к подушке, на которой она сидела, и сложенным на полу журналам и книгам.       Будет много дыма.       Много огня.       Много… Не смотри.       Мегуми мотнул головой и подвинул стакан ближе к её руке. Видимо, дочка закатила бы ей скандал, просто чтобы она не спалила этот дом ко всем чертям.       — Как твой отец сейчас? — спросила госпожа Мори, даже не глянув на пепельницу.       — Он мёртв.       — Очень жаль. Цепкий был человек. Цепкий, вот прям как тиски. На таких людей опирались раньше, не то что сейчас, сплошная коммерция. Наняли мы тем летом рабочих, чтобы…       Он опустил голову.       Слова втекали внутрь, питая боль, словно приток — реку. Оседали за глазами, впиваясь в виски.       Ничего он не хотел знать о своём отце. Всё, что он помнил о нём, — это то, как его отсутствие придавало форму их с матерью и Цумики жизням.       Ваш отец написал.       Я должна передать его письма.       Он приедет на неделю.       Пойди поздоровайся, Мегуми.       Его ведь даже не призвали на службу, как отца Итадори. Он стал военным, чтобы доказать своей семье, что способен выбиться в люди без них. Именно из-за таких цепких командиров, на которых всегда можно положиться, страна и попала в эту войну.       То, что он не вернулся из Китая, — это лучшее, что он мог для них…       — С Гето Акирой?       Голос Юджи вернул его на энгаву.       — Что вы сказали? — спросил Мегуми. — Простите.       — Я сказала, что твой отец дружил с Аки, — ответила госпожа Мори. — Вы же про него хотели узнать.       Гето Акира — отец Сугуру.       Он бросил взгляд на Юджи, и тот подался вперёд, словно ожидая развязки фильма в кинотеатре.       — У них с женой был сын, — ответил Мегуми. — Вы его помните?       — Помню? — Она прищурилась. — Помню вроде бы. Как его звали…       Юджи набрал в лёгкие воздуха, чтобы ответить, но Мегуми тронул его за руку, остановив на вдохе.       Она должна была вспомнить сама, иначе они не смогут быть уверены.       — Имя на С… — она запнулась. — Точно. Крутится, никак не вспомню. Сатору. Сатору вроде бы.       В желудке похолодело.       И на энгаве тоже стало холодно — двор с пожухлой травой за время разговора спрятала тень, словно они попали в древнюю притчу о ведьмах и не в меру любопытных путниках. Если не поспешить, они проклянут себя, находясь здесь.       Он сжал кулаки. Повёл плечами, чтобы стряхнуть с них мурашки.       Это ведь даже не его мысли.       Какие ведьмы? Какие проклятия?       Это просто пожилая женщина с плохой привычкой, седыми волосами, собранными в старомодную причёску, и тремя зубами в поредевшей улыбке. А он просто устал, и после бессонной ночи ему дурно от сигаретного дыма.       — Сугуру, — ответил Мегуми. — Насколько я знаю, его звали Сугуру.       Госпожа Мори пожевала губу.       — Это может быть. Я уже сама не помню, — она хмыкнула. — Моя старшая внучка была с ним одногодкой. Только сосватать их так и не удалось.       — Очень жаль, — выговорил Мегуми.       — Жаль их мальчика, конечно. Тогда столько людей погибло.       Она бросила эти слова легко, словно они ничего не весили. Как монетку на сдачу.       Дурнота в горле отдалась железным привкусом, и Мегуми попытался протолкнуть её сквозь склеившуюся глотку.       Они вновь переглянулись с Юджи. Тот поправил свитер на груди, словно сам не понимал, что ему мешало. Наверное, если бы не шум с улицы, можно было бы услышать, как на миг остановилось его сердце.       Или это перестало биться его собственное?       — То есть он… — Юджи повернулся к ней. — То есть он умер, верно?       — Умер? — переспросила госпожа Мори. — Разве я сказала, что умер?       — Ну вообще-то да. Вы почти сказали.       — Тогда умер. Видимо, так, — согласилась она и замолчала.       Разговор о Сугуру явно начал её утомлять — паузы становились всё длиннее и часть слов она глотала.       Юджи потёр ладони о брюки. Наверное, он тоже видел, что времени у них осталось едва ли на пару вопросов. Затем поднял взгляд на него — это ведь твоё прошлое, тебе их и задавать.       — Его ранили, — заговорила она, и они оба дёрнулись от неожиданности.       — Во время бомбардировок? — спросил Мегуми.       — Да, во время пожара.       — Может, вы вспомните, что с ним было дальше?       — Аки сказал моему мужу, что его сын в больнице. Но мы тогда и сами собирались уехать из города. Мы еле смогли арендовать дом в посёлке — совсем крошечный посёлок возле Маэбаши. Нам тогда было не до того.       — И вы ничего не слышали после войны?       — Я вроде бы спрашивала, что стало с их мальчиком. Но почему тогда они переехали в Киото…       Она замолчала, поглядев в окно — на обветренную землю внутреннего двора, где летом наверняка росли цветы. Сигарета давно дотлела, и она окунула её в стакан, взметнув внутри пепел.       Было много…       Мегуми выдохнул. Значит, Сугуру попал в пожар. Просто было так много огня.       — У меня же есть несколько писем Аки. — Тон госпожи Мори стал бодрее, как подбивают итог беседы и выпроваживают засидевшихся гостей. — Можете сами посмотреть. — И она обратилась к Юджи. — Верни-ка это обратно за жабу. Только спрячь получше, чтобы он не нашёл.       Когда они вышли из дома, день уже клонился к закату. Обманчивое тепло — так, хвастовство перед приезжими, — которым Токио встретил их днём, исчезло. Довольное тем, что удалось обвести хотя бы одного вокруг пальца. Шарф остался в гостинице, и Мегуми поднял плечи, чтобы согреть ноющую шею.       Прежде чем они с Юджи свернули с переулка, он бросил последний взгляд на молодые деревья и черепичную крышу.       Письма ничего полезного не принесли — в них речь шла об уплате долга, — но Мегуми переписал себе киотский адрес Гето Акиры. Узнать номер телефона — дело пяти минут. Подождать, пока хозяева возьмут трубку, если они до сих пор живут там, — ещё минута. И что он им скажет?       Пожалуйста, позовите к телефону вашего сына. Я хочу поговорить с призраком.       Знаете, их в последнее время так и тянет ко мне.       Юджи молчал, словно его тоже задело колдовством. Он выглядел измотанным с поникшими плечами и маслянистой плёнкой на носу — ничего общего со здоровым потом от упражнений на физкультуре или приятной усталостью после работы в теплице.       — Всё сходится, если он мёртв, — заговорил Мегуми.       — Это ещё ничего не значит, — ответил было Юджи и тут же осёкся. — Мы даже его не знаем, а у меня такое чувство, будто умер мой друг.       — Ему было столько же лет, сколько и нам.       — Да, выпускной класс.       — Я думал о нём с тех пор, как увидел его имя. А теперь я даже не знаю, что ищу здесь.       Юджи вновь замолчал, прислушиваясь.       — Наверное, я думал, что смогу понять его лучше, — добавил Мегуми. — Ему было столько же лет, сколько и мне теперь. Вернее ему даже восемнадцати не было. Только мне всегда казалось, что он был взрослым.       — Учитель Годжо? — переспросил Юджи.       — Он спас меня тогда. Если бы я остался в том доме, я бы тоже умер.       — Мегуми?       Юджи пригляделся к нему.       Словно не хотел окунаться в холод вновь — вечернего солнца, пробивающегося сквозь деревья, уже не хватит, чтобы отогреться.       — Это было в тот день, когда умерла моя мама, — попытался объяснить он. — В наш дом попали, и я пошёл за помощью. Если бы он не забрал меня, я бы тоже умер. И когда я смотрю на всё это… — Он усмехнулся. — Я хочу, чтобы тут всё снова сравняли с землёй.       — Мегуми.       — М?       — У тебя…       Юджи указал себе на нос, и Мегуми отразил его движение в зеркале. Коснулся он влажной кожи и опустил руку.       На пальце осталась кровь.       — Да блин. — Он провёл по носу, и следом выплеснулось ещё больше — горячей и свежей.       — Что с тобой?       — Не знаю.       Мегуми наклонился, чтобы кровь не попала на пальто. Одна капля упала на землю, впитавшись в неё пятном. Под другой дрогнул лист мёрзлой травы.       — У меня голова болела. Может, поэтому.       Он запрокинул голову и потёр нос чистой ладонью. Рыкнул сквозь зубы — кровь уже начала застывать коркой, так только хуже.       — Очень вовремя. Как раз когда нам нужно ехать обратно через полгорода.       — Дай мне…       — Что?       Прохладная ладонь Юджи коснулась его лба.       — У тебя жар.       — Или у тебя руки холодные.       — Нет, у тебя точно температура. Даже лицо немного красное.       Он тронул свой лоб.       — Дума-ш-ш… А, да что за…       Кровью окатило губы и подбородок, и он вновь запрокинул голову, уставившись в небо.       Ледяное. Хоть прикладывай к носу.       Прозрачное и безжизненное — ни птицы, ни облака.       — Стой здесь. — Юджи сжал его плечо. — Я сейчас вернусь. Поищу, чем можно вытереть.       — А куда я уйду?       — Я сейчас!       И его шаги растворились в тишине улицы, словно Юджи ему привиделся.       Мегуми облизнул губы. Кровь смешалась с клейкой дорожной пылью и привкусом медной дурноты, и он проглотил комок, толкнув его в горло. Будто лижешь ладони после того, как тронул мокрый турник на спортивной площадке.       По другой стороне дороги шли две женщины, и он опустил голову, прежде чем они решили бы подойти к нему, обеспокоившись.       Или они не стали бы? Да точно не стали бы.       Мегуми хохотнул.       Это место решило завершить начатое и всё-таки прикончить его.       А куда ещё ему идти? Разве он вообще уходил отсюда?       Почему он просто не мог сразу умереть здесь? Почему она должна была умереть? И у них с Цумики не осталось ни одной её фотографии. У него не осталось ни единого ясного воспоминания — даже в зеркале он не смог бы разглядеть черты её лица в своём.       По асфальту застучали подошвы ботинок. Он поднял взгляд, прикрыв лицо ладонью. Юджи нёс в одной руке платок, а в другой — фляжку.       — Ты как?       — Вроде лучше, — ответил Мегуми. — Где ты это достал?       Юджи раскрутил флягу и вылил воды на платок. Затем мотнул головой себе за спину.       — Дали тут.       — Ты что, постучался к кому-то в дверь?       — А что? — Юджи поднёс платок к его лицу. — Убери руки.       — Лучше я сам.       — Тебе лучше видно? Дай. Я быстрее сделаю.       Холодная влага коснулась кожи, и Мегуми опустил кулак.       Вместо этого сцепил зубы. Платок прошёлся по губам и подбородку — Юджи плеснул ещё воды — и затем по носу.       Он поморщился. Как от боли, словно это не влажная ткань и осторожные руки, а шлифовальная бумага, которая сдирает кожу с лица слой за слоем. Кожа — шурх — мышцы — шурх — кости, пока платок не пропитается насквозь его кровью.       Он же не должен этого чувствовать. Он просто не должен.       Только не к Юджи.       — Извини, — пробормотал он.       — За что? — Юджи даже не поглядел ему в глаза.       — Я должен был сразу понять, что у меня температура, а не списывать всё на усталость от поездки.       — Ничего. Я в детстве всегда скрывал, что болею.       — Это не то, что я сказал.       На лице Юджи мелькнула улыбка — одна из его бесчисленных усмешек, к которым Мегуми так привык, словно они всегда были с ним, — и морщиться он перестал. Опустил руки, позволив Юджи одной ладонью держать его сзади за шею, а другой вытирать с лица кровь.       Прикосновениями, которые связывали его с Мориокой — с домом и со всем, что он успел там полюбить.       От них не должно быть больно.       Прикосновениями, которые напоминали ему, что он не простоял здесь всю жизнь, озираясь по сторонам в поисках помощи. Ещё один призрак. Ждёт, когда наступит ночь и другие тени выйдут из чужих домов, чтобы забрать его с собой.       — Всё. — Юджи улыбнулся ему. — Кровь вроде больше не идёт. Можем ехать домой.       Мегуми повёл носом. Защекотало от налипшей внутри корки и от влаги снаружи, и он вытерся о рукав.       — Только флягу верни.       — Да, я чуть не забыл. — Хотя взгляд Юджи бросил не на неё, а на заходящее солнце. — Мы успеем на пятичасовой, если пойдём сейчас.       — Поезд? «Домой» ты имеешь в виду… — Он нахмурился. — Но завтра же соревнования.       — И что?       — Я побуду в гостинице.       — А смысл? Поспишь в поезде. Потом через двадцать минут будешь дома. А я завтра утром вернусь в Токио.       Он уже развернулся, и Мегуми остановил его за руку.       — Ну что? — Юджи поглядел через плечо. — Я не хочу оставлять тебя одного в номере. Мы же не знаем, что с тобой такое.       — Ничего со мной не будет.       — Значит, мне будет спокойнее, если ты будешь дома. Так подойдёт?       Он всё ещё пытался улыбаться. Только волнения спрятать не смог — ни дрогнувшего голоса, ни прогнувшейся стенки стиснутой в руках фляги.       Мегуми отпустил его плечо.       Трястись в поезде до ночи, а потом подниматься на холм и объяснять Годжо и Цумики, почему они вернулись и что с ним? Отличный план. Лучше уж закрыться где-нибудь в одиночестве и там умереть.       Но в гостинице у них будут соседи. И он взял с собой только одну книгу, которую уже начал читать. Можно сойти с ума, если весь день смотреть на голые стены.       Одного цвета с ледяным небом и стиснутыми на фляге пальцами.       Юджи проследил за его взглядом. Затем взял за руки — нежным касанием, самым тёплым посреди улицы, способным растопить холод вечернего Токио и готовым разбиться о лёд в его сердце, если будет нужно, — и вытер кровь ему с ладоней платком.       Если бы у него были силы, он бы убедил Юджи провести его до поезда и вернуться в гостиницу самому, но       — Я хочу домой, — пробормотал Мегуми. — Хорошо. Поехали домой.