С ангелами и призраками

      — Ну. — Он мотнул головой. — Давай, иди уже. Чего ты встал?       Обернувшись, мальчишка натолкнулся на его взгляд. Значит, и кивок видел. И как велел ему не стоять под чужими окнами.       Он сжимал сорочку на плечах, будто держась за лямки ранца. Рыжий свет очертил его лицо тенями, и глаза у мальчишки блестели, как лужи после дождя, сбившего дневной зной, словно лихорадку у города.       — Ты о ком?       — Зенин. Их сын.       Скрипнули опоры кровати, но он даже не посмотрел.       Глядел на мальчишку, пока тот изучал его с отстранённым выражением лица. Будто ему и вовсе не интересно и вообще он увидел в доме что-то своё, а какой-то там человек с непонятными жестами его не заботил. И всё же оторвать взгляд от окна он никак не мог. Пока мать — та ушла вперёд, увлечённая разговором с подругой и прохладным дыханием вечера, — ещё его не заметила.       — Оставь в покое ребёнка. Что он тебе сделал?       — Он — ничего.       — Тогда оставь его в покое.       — У него такой же взгляд. Лицо — один в один.       — Правда? Дети похожи на своих родителей. Это весьма интересное наблюдение. Обычно ты внимателен, но я не думал, что настолько.       И он передразнил гримасой.       — Обычно у тебя хорошее чувство юмора, но я не думал, что настолько.       — Стань ровно. Ты мешаешь мне, когда должен помогать.       Мать окликнула мальчишку — он услышал подхваченное ветром имя       ……!       сквозь открытое окно, — и тот двинулся следом за ней. Пошёл. Не побежал, как все дети. И Сатору тоже отвернулся, словно до этого не мог стать к нему спиной.       Под взгляд Сугуру, который ждал обратно своего натурщика.       Сугуру вновь лёг. Подняв колени, он попытался пристроить альбом поудобнее. От возни из причёски выбилась прядь волос, и когда он смахнул её — пальцы он всегда марал, потому что использовал их вместо ластика, — на лбу остался грифельного цвета след. Как стежок на коже.       — Ты как-то легко принял идею, что они хотят сделать из тебя военного, — заметил Сатору. — Я уже молчу о том, что это была идея Зенина.       — Потому что я не принял эту идею.       — Ты не возразил.       — Я не собираюсь становиться военным, — пробормотал он. — Я сказал. Ты доволен?       Не отрываясь от рисунка, словно хотел уверить в своих словах не его, а штрихи на бумаге.       Сатору облокотился о стену, поддевая взглядом угол альбома. На рисунке тоже был он, но это вряд ли сойдёт за обещание.       — Ты мог бы сказать это им.       — Я не возразил, потому что не считаю нужным спорить с родителями при посторонних.       — Как благородно.       — Ты тоже мог бы попробовать, — Сугуру хмыкнул. — Ну знаешь… Поменьше с ними спорить.       Затем усмехнулся ему — кинув единственный взгляд, словно шутливый укол иглой, — и Сатору фыркнул.       Не спорить? Он пытался. У него не получилось.       И уж тем более он не собирался радоваться, видя, как этот человек настраивает семью Сугуру против него. Как он становится нежеланным гостем в доме, порог которого переступил впервые в шесть лет. Как Сугуру начинает чаще звать его к себе, когда родителей нет дома.       Раньше этого не было. Но раньше и его собственные мать с отцом могли позволить себе жильё в этом районе, а отца заваливали просьбами привезти им сувениры из-за границы. Раньше, п-ф.       Впрочем, раньше эта страна не вела войну, которую не сможет выиграть, а страх никого не красит.       И если война не кончится к их выпуску, им всем придётся стать военными, хотят они того или нет. Тогда родня, послушав Зенина и покивав ему очень внимательно, пристроит Сугуру в университет с военным контрактом, откуда призывать будут в самую последнюю очередь. Потому что страх, может быть, не красит, зато защищает.       — Но в одном они правы, — пробормотал Сугуру.       Всё ещё не поднимая глаз от рисунка.       — Я не буду переспрашивать, — предупредил Сатору и, приложив ладони к лицу, изобразил невинную улыбку. — Потому что не хочу знать.       — Своими картинами я не заработаю.       — О, — скривился он. — Не верю, что они накапали тебе на мозги.       — Нет. Это не они. У меня есть и свои аргументы.       — Просветишь?       Сугуру поглядел на руку, выискивая чистое место, и принялся тушевать тени костяшкой большого пальца. Если бы ещё настоящие — тени от настольной лампы — не прятали его черты, словно даже в своей комнате он носил маску.       — То, что людям нравится, — пробормотал он, — это уродство. Они просто не понимают, что такое искусство и почему вообще искусство существует. Видимо, поэтому их удовлетворяет самое вульгарное его проявление. А ещё мы на века отстаём от западной школы живописи.       — М-м. — Сатору откинул голову назад. — Последнее, да. Как я мог забыть?       — Что?       — Что «что»?       — Что с твоим… — Сугуру повёл в воздухе рукой. — Что за выражение лица?       — Если хочешь поговорить об этом, иди к моему отцу. У него такое же мнение насчёт нашей литературы. Вместе с ним и побубните.       — Разве он не прав?       — Он сказал, что это называется «комплекс неполноценности». Вернее это не он сказал, а какой-то немец сказал, но я их уже не различаю.       — А ты что думаешь?       — Хочешь сделать лучше, делай. Сравнение — кратчайший путь к разочарованию.       Сугуру ему улыбнулся.       Так и не поднял голову от рисунка — тени коснулись его щёк и свет тронул губы, — но улыбка всё равно предназначалась ему. Их он отличать умел.       — Я не хочу ни с кем себя сравнивать, — пожал плечами Сугуру. — И я и так уже разочарован. Единственное, чего я хочу, — это революционизировать живопись в этой стране.       — Единственное, — хмыкнул Сатору.       — Я ещё не знаю каким образом. Но когда-нибудь я сделаю что-то такое, что изменит здесь всё.       Усмехнувшись, Сатору вновь отвернулся к окну.       Было бы неплохо, только улицы уже улеглись на ночь — с сонными огнями и дождливым запахом цветов. Свежим, пока лето ещё не разгорелось вполную.       Ни одного прохожего. Ни единого звука, кроме поезда вдалеке, словно ничто не могло потревожить этот занятый собственными делами город.       Никакой революции.       — Тогда будем надеяться, что меня возьмут в конструкторское бюро. Ну или хотя бы в архитектурное. — Сатору обернулся. — Мы же должны что-то есть.       Карандаш остановился, и Сугуру прищурил один глаз.       — Это такая форма издёвки? — поинтересовался он. — Потому что это очень трогательно, Сатору, что ты готов работать, чтобы я занимался искусством. Но я смотрю, ты тоже не веришь, что я смогу им зарабатывать.       — Нет. Это вклад.       — М?       Сатору поднял указательный палец.       — Смотри. Сначала буду работать я. — Он указал на себя и затем перевёл жест на Сугуру. — А потом ты будешь содержать меня до конца моей жизни.       Тот склонил голову набок и моргнул.       — Интересные условия.       — Ещё бы.       — Напомни, когда мы об этом договорились?       — Сейчас.       — Ладно, — бросил он. — Тогда ты и сам знаешь, что это риск для нас обоих. Посмотрим, кому вообще такими темпами нужна будет живопись.       Сатору скривил губы, и Сугуру обвёл его кончиком карандаша.       — Ты снова делаешь это лицо.       — Ну давай, карандашом в меня кинь.       — Можно, да? — Сугуру замахнулся, и он уже приготовился уворачиваться, когда рука опустилась и голос утратил силу: — За красивые картинки нужно платить. С этим в нашей стране проблемы.       — В нашей стране постоянно с чем-то проблемы.       — Это обнадёживает.       — Но зато не мешает людям любить то, что ты считаешь уродством.       Когда Сугуру наконец поднял взгляд — когда Сугуру наконец-то задержал на нём взгляд, хоть весь вечер и просил его позировать, — он тоже замер.       Вместе со всем городом.       Прохлада из открытого окна прошерстила ему на затылке волосы, но во взгляде Сугуру того же холода не было. Лишь интерес. И когда он заговорил, его насмешливый и отстранённый тон показался печальным.       — Откуда такой оптимизм? Человек не так уж много может контролировать в своей судьбе. Возьми себя или меня. Если ты потеряешь очки, твоей единственной целью будет найти их. Если меня выгонят из дома, я не пойду покупать карандаши и холсты на остатки карманных. Но мало кто вообще способен, даже имея в жизни всё, подняться над обыденностью.       — П-ф. Кому нужно подниматься над обыденностью?       — Не ёрничай, Сатору, — прищурился он. — Ты в восторге, когда справляешься лучше других. Ты просто привык, что это происходит часто. Ты знаешь, что слабакам не очень нравится, когда над ними глумятся победители?       Сатору развёл руками и хмыкнул.       — Откуда мне знать? У меня всегда всё получается лучше, чем у других.       Он уже приготовился к прилёту карандаша, но вместо него получил улыбку.       Та потеплела и смягчилась. На вкус — словно первое прикосновение губами к спелой сочной дыне. Какой бы приторной она ни казалась, потом всё равно захочется ещё. Словно Сугуру из тех людей, которые притягивают к себе, сами того не зная, и это нечто врождённое, чему нельзя научиться.       Какая разница? Главное, что ты меня не ненавидишь.       Только согнать холод этой улыбке не удалось.       Сатору высунулся в окно — ветер дрогнул в волосах, пригрозив мурашками под воротником. Когда Сугуру оставался один, он наверняка так же смотрел отсюда, как улица уходит вдаль, утыкаясь носом в проспект. Если бы они забрались выше, могли бы увидеть и центр города. И железнодорожный мост, мимо которого он сам шёл, возвращаясь от дома Сугуру на станцию.       Огни костра и разрисованные мостовые опоры.       Отец как-то сказал, что если от человека останется скопление нервных волокон, способных мыслить, то это существо — бесформенное, без конечностей, век, глаз, рта и кожи — несмотря на всю свою уродливость, первым делом начнёт хотеть, мечтать и торговаться. А столкнувшись с холодностью мироздания, непременно попробует оставить после себя хоть какой-нибудь след — оцарапать мир своим присутствием, как друг на друге оставляют шрамы люди, появившись в чужой жизни.       Видимо, искусство нужно, чтобы им всем об этом напомнить.       Сатору открыл рот и изобразил, что его сейчас вывернет.       — Мне надоел этот разговор, — объявил он и, развернувшись, шагнул к кровати. — Двинься.       Не успел Сугуру освободить ему место, как он уже рухнул рядом.       Плечом — к плечу.       К горячей коже через рубашку. Покрывало сохранило тепло его тела, словно отпечатки солнца под сомкнутыми веками. И его он ощутил лишь половиной спины, словно никогда не мог получить целиком.       Наверное, и лицо у Сугуру — он глянул на осоловелые от рисования глаза и густые тени ресниц, почти осязаемые — от духоты, собравшейся в комнате за день, тоже горячее.       Прежде чем он поднял взгляд, Сатору опустил свой на альбом.       — Э-э… Рано. — Сугуру прикрыл рисунок ладонью. — Я ещё не закончил.       — И что?       — Не хочу, чтобы ты смотрел на мою незаконченную работу. Я ещё не сделал всё, что хотел.       Сатору толкнул его плечом.       — Это мой портрет.       — Который нарисовал я.       — Это моё лицо!       — Теперь твоё лицо принадлежит мне.       Он взялся за альбом — Сугуру выхватил его и рывком стряхнул руку. Рисунки он попытался переложить на тумбочку, но Сатору потянулся за ними вновь и развернулся к нему ближе.       Чтобы лишить его места для манёвра.       И Сугуру распластался под ним на спине.       Чтобы выиграть у него поединок, не нацеливаясь на всю войну, без поддавков.       Он встал на колени и уже коснулся было бумаги, когда Сугуру поглядел на него. Снизу вверх из-под полуприкрытых век. Словно       нет       Сугуру был близко — совсем близко — слишком близко.       Сугуру всегда был дальше, чем он хотел.       Даже когда прикосновение его бедра вспыхнуло на колене через одежду. И Сатору мог бы опустить ладонь — совсем рядом — и ощутить его бок под ней. Почувствовать неровность ткани, каждую складку, текстуру и мышцы.       Если бы он наклонился, мог бы ощутить его дыхание собственной кожей.       Даже если отдал ему своё.       Однажды, во сне. Он всегда мало спал и к нему редко приходили сновидения — и в них он проваливался в прошлое вместо бесконечных вероятностей того, что он мог бы сделать.       — Представь, если бы через рисунок можно было забрать чужое лицо. — Радужки Сугуру сузились до абриса.       — М-г. И носить, как украшение.       — Так можно прикинуться кем угодно.       — Тебе? Зачем?       — У меня такое чувство, что все хотят быть мной. Будто они уверены, что моя жизнь — это лучшее, что есть на свете.       Ресницы дрогнули, и Сугуру перевёл взгляд на его губы.       Словно тоже рисовал через воспоминания и хотел навсегда забрать их себе. Ладонь застыла, уже не пряча альбом, но Сатору сам не мог двинуться. Слова копились в глотке — к ним он привык.       Не первый день. Не первый год.       Пальцы онемели, стоило поднять руку, и он едва ощутил, какая тёплая у Сугуру кожа.       Едва унял дрожь, чтобы стереть с неё грифельный след.       — Что там? — Сугуру поднял взгляд, словно пытаясь рассмотреть так свой собственный лоб.       — Карандаш.       — И давно я так сижу?       — Порядочно. Если я не смогу стереть его сразу, предупреждаю, что я лизну палец и попробую снова.       Но след исчез быстро, оставив лишь оттенок на коже.       Как оттенок воспоминания — настоящего или нет — об одной из тех тайн, где они делали то, чего не должны были делать, и никогда потом об этом не говорили, потому что не должны были говорить. Словно если никто не увидит — даже они сами, — то воспоминание не станет истинным.       Или потому что говорить было не о чем. Они ему не снились — он и сам не всегда в них верил.       — Признайся, — усмехнулся Сатору. — Ты просто хочешь забрать себе моё привлекательное лицо.       — Я? — Сугуру поднял бровь.       — И носить его с собой.       — М-м-м. Какие у тебя фантазии.       — Ты сам это сказал. — Сатору сморщил нос и передразнил: — Если бы можно было забрать… Чужое лицо…       Не сводя с него взгляд — вообще-то он любил дыни и ему нравилось сладкое, — Сугуру подтянул к подбородку альбом. Затем приподнял его.       — Можешь мне не показывать.       — Что теперь?       — Не хочу смотреть на твою незаконченную работу. Мало ли что ты там мне не дорисовал.       Но Сугуру ткнул альбом ему в грудь и Сатору выровнялся, забирая его себе.       Он не собирался смотреть. Он и так видел себя в тех рисунках, которые нельзя было нарисовать, и словах, которые нельзя было озвучить. Как в тишине за окном, где готовящийся ко сну город не хотел говорить о войне и страхе, пока не станет поздно.       Сугуру наступил ему на стопу носком и указал на альбом в его руках.       — Так ты не будешь…       Взгляд метнулся за плечо. Шаги в коридоре разогнали мурашки по шее, как амбарные мыши бегут прочь от света.       Сугуру вскочил на кровати за миг до того, как открылась дверь, и когда Сатору обернулся, господин Гето оглядывал их, нахмурившись.       — Пап, ты можешь стучаться, прежде чем заходить ко мне в комнату? — Сугуру пригладил волосы и, опомнившись, словно пойманный на горячем преступник в тот же миг спрятал руки.       — Зачем мне стучать? — буркнул он.       — Потому что я прошу.       — Ужин готов.       И он вышел, не закрыв за собой дверь.       — Блин. — Сугуру обтёр ладонью лицо и выдохнул. — Они как специально это делают.       — В чём проблема? Они же знают, что я здесь.       — Да… Ни в чём.       Им ведь даже нечего скрывать. Если бы он зашёл на пять минут раньше…       Увидел бы, как они дерутся за рисунки. На что ещё это похоже?       — Пойдём ужинать. — Сугуру вскочил с кровати. — Я сейчас.       Сатору развернулся — прижав альбом к груди, — и двинулся следом за ним. Когда он вышел из комнаты, Сугуру уже догонял отца на лестнице.       — У меня тоже могут быть частные разговоры, — окликнул его Сугуру. — Я могу знать, что хотя бы в своей спальне я не обязан ни перед кем отчитываться?       — Что тебе скрывать в этом доме?       — Я не…       Сатору состроил гримасу и отвернулся, позволив их голосам спуститься на первый этаж и там затихнуть.       Это будет натянутый ужин. Можно резать воздух и подавать его вместо блюд.       Он дошёл до окна — вдохнул запах гари и минувшего дождя, прежде чем прикрыть его, — и опёрся одной рукой о раму. На низких облаках над центром висело рыжее зарево.       Жаль, домой ехать поздно.       Отвернувшись, он положил альбом на стол Сугуру и, царапнув взглядом, не сдержал усмешки.       На раскрытой странице был нарисован человек из кружков и линий — у него были сложенные руки-палочки и недовольное выражение лица, словно его сейчас стошнит.       Май, 1944 год. Гето Сугуру       Революция японской живописи