16. Человек в солнечной комнате

      У дедушки в палате было солнечно. Глаза за зиму привыкли к пасмурной погоде, и даже слабый свет на белом полу, белых простынях, белых подушках и пустой соседней кровати, тоже начисто белой, заставил Юджи прищуриться.       Обычно солнцу удавалось украсить даже самые блеклые пейзажи Мориоки — безжизненные поля и грунтовки, взрытые следами колёс и сапог. Но в этой комнате солнце, ослепив его на миг, будто принялось тыкать носом в недостатки — в скатанную пыль под кроватью, плохо выстиранные наволочки, трещины на ножках мебели, прошедшие сквозь слои и слои белой краски, и пятна у дедушки на руках. Тоже ставших к январю какими-то совсем белыми.       Однажды, когда Юджи был в младшей школе, одноклассник сказал ему, что боится взгляда стариков — якобы те завидуют детям и одним взглядом могут забрать у них молодость. Из-за этого он всегда сворачивал, когда видел в коридоре старых учительниц, и терпеть не мог ездить к родне в крошечную деревню, потому что старики — из них по большей части состояло население посёлка — бубнили о своей юности, видя, как он носится по окрестностям.       Этого одноклассника Юджи тоже невзлюбил. Когда они соревновались в метании мяча, тот обиделся на проигрыш и крикнул на всю спортивную площадку, что его дедушка скоро умрёт. Юджи, конечно, сразу с ним сцепился и заставил забрать свои слова обратно, но потом всю ночь не спал, прислушиваясь к дыханию на соседнем футоне.       Вот только никаким стариком дедушка не был. Юджи ещё помнил тёмно-русый оттенок его волос до того, как цвет совсем скрыла седина, и у него не хватало двух зубов, и здоровье у него было неважное, но так было всегда и дедушка всю его жизнь был одинаковым. С неизменным лицом, в одной одежде, одного возраста. И одноклассника того Юджи потом снова обыграл и совсем перестал о его словах думать.       Было бы хорошо не вспоминать о них никогда.       Чтобы они не звучали теперь — лишённые крика, места и времени, слившиеся с его собственным голосом, — когда дедушка старел, стоило ему отвернуться. Юджи приходил к нему в гости, не видя его лишь день, и у него появлялись новые морщины и пятна на коже. Дедушка всегда был выше из них двоих, но сейчас, когда в хорошие дни у него хватало сил выйти на крыльцо больницы, Юджи поддерживал его под руку, уставившись ему в макушку. Он словно весь — руки, плечи, спина — весь разом стал меньше.       Юджи боялся приходить к нему.       Юджи боялся оставлять его вновь.       Словно он должен был проводить у его постели дни и ночи напролёт, не смыкая глаз, и лишь тогда ему бы удалось замедлить неизбежное. Схватить его своим собственным взглядом.       Наверное, если отец вдруг появится в Мориоке, то удивится, какой перед ним старик.       — Ты сегодня какой-то сильно молчаливый, — сказал дедушка. — Что у тебя случилось?       — Я уже не могу задуматься? — буркнул Юджи.       — А я не могу спросить?       — Можешь. Ничего не случилось. Я прочёл эту книгу, кстати. Ты будешь недоволен.       Книгу, которую он принёс, дедушка положил поверх одеяла и, бегло пролистав, сразу захлопнул. Словно искал в ней картинки.       — Ты умеешь интриговать, — пробубнил он в ответ.       — Господин из каши-хона сомневался, стоит ли тебе её нести. Говорит, там на первом плане любовная линия. Я решил посмотреть, что он имеет в виду. Но больше ничего подходящего всё равно не было.       — Ну ты же притащил её. Прочту как-нибудь.       — Я только одного не могу понять, — сказал Юджи и поднял взгляд на его освещённое косыми лучами солнца лицо. — Неужели у людей всегда всё так сложно? Вплоть до того, что героиня повернула к нему голову, а он начал сомневаться во всей своей жизни. У них же даже ничего не произошло, а он заплакал от того, что запах напомнил ему какое-то событие два года назад.       Дедушка пригляделся к нему.       — Ну, в книгах страсти всегда преувеличивают.       — Мне казалось, в жизни любовь это хорошее чувство. А у этих двоих… — Юджи махнул рукой на книжку. — Да там одним разговором можно было половину проблем их решить. Триста страниц мучений. Они же даже не поцеловались к концу. Что ни встреча, то агония какая-то.       — Так любовь это и есть агония.       — Неужели? — Юджи поднял бровь. — А я думал, в книгах всегда всё преувеличивают.       — Одно другого не исключает.       И Юджи передразнил сварливое выражение лица, которым дедушка его наградил. На своё собственное тоже легло как влитое.       — Значит, я тем более не понимаю, — пробубнил он.       — Чего ты не понимаешь?       — Разве у вас с бабушкой тоже так было?       — Конечно, — буркнул он. — Первый худший день в моей жизни — когда я её встретил. Второй — когда она умерла. И между ними — пятнадцать лет агонии.       — Как же вы выжили?       — С трудом.       На его освещённом лице не промелькнула и тень усмешки, и Юджи в ответ лишь помотал головой.       За Итадори Васукэ тоже водилась репутация человека, который любит всё преувеличивать. Если он говорил, что в молодости выпивал пять стаканов сакэ и не пьянел, значит, стаканов было от силы три и он еле перебирал ногами. Если говорил, что путешествовать ему пришлось сутки, значит, ехал он часов пятнадцать. Если рассказывал, что прочёл книгу за день, значит, бросил её, не дочитав.       Тогда не целая агония. Разве что половина. Три четверти агонии с натяжкой.       — А чего тебя так заинтересовала эта тема?       — А что?       Дедушка вгляделся в его лицо пристальнее.       — Ты влюбился в кого?       — Нет, — бросил он. — Мне просто показалось, что это надуманная книжка. Если любить кого-то так сложно и плохо, никто бы этого не делал. Любовь должна вдохновлять на жизнь, а не наоборот.       — Ну ты…       Но его прервал кашель, и он наклонил голову, прикрыв рот кулаком.       Юджи выглянул через плечо в коридор — нет ли рядом медсестры? — и уже собрался идти за ней сам, когда дедушка махнул рукой.       — Прошло. — Он кашлянул ещё раз и стёр блеснувшие на глазах слёзы. — Не дёргай людей по пустякам.       Выглянув ещё раз в пустой коридор, Юджи сел обратно. Тогда дедушка приподнял книгу и повертел её в руках, словно пытаясь отвлечь его.       Словно взвешивая чужие переживания.       Их много — с этим Юджи не стал бы спорить. И пожалуй, носить их в душе было бы тягостно.       — Я не так уже разбираюсь в этих вещах, — заговорил дедушка вновь. — Но это тоже вдохновение. Иначе книги бы не писали.       — Ну да.       — Уж если у тебя будет так, как ты сказал, о тебе точно не напишут, — усмехнулся он, но добавил уже мягче: — Зато считай, что тебе повезло. И какая тогда будет разница?       Юджи опустил взгляд.       Никакой. Почти.       Их встречу с Мегуми он считал одним из самых лучших своих дней. У него не болело сердце. И ему не хотелось плакать.       Иногда он не понимал Мегуми. Иногда Мегуми не понимал его. А ещё Мегуми умел довести кого угодно до скрежета зубов, но у них это было взаимно. И всё же ничто из этого не причиняло ему боли. Даже то, как сильно Мегуми от него отличался, перестало так сильно его заботить.       Он уже подумал, а способен ли вообще испытывать любовь, если ей не удавалось его ранить — как глоток воды из ручья, когда пьёшь, пьёшь, пьёшь и не можешь напиться в жаркий день, как бы ни ломило от холода зубы, — но хорошие чувства точно так же радовали его и наполняли.       Почти.       Дедушке ведь нельзя рассказать про Мегуми — его любимый человек, и он ничего не мог о нём рассказать. Нельзя даже приврать, как Джунпею, потому что дедушка попросит их познакомить. И что он тогда скажет?       — А если у меня будет, как у Шекспира? — заговорил Юджи вновь. — Когда влюбляешься в того, в кого не должен?       Молчание в ответ ему не понравилось. Дедушка лишь постучал уголком книги по одеялу. Видимо, прощупывал почву — хотел понять, какая у этого разговора настоящая глубина, — и пришлось самому на него поглядеть.       — Ну и в кого ты влюбился, Юджи? — вздохнул он. — Рассказывай уже.       — Я же сказал. Ни в кого.       — Тогда зачем ты спрашиваешь? Просто так. Ни с того, ни с сего. Шекспира сюда приплёл. Это ещё откуда?       — Я уже боюсь представить, как ты начнёшь читать.       Но шутка его не повеселила.       Юджи потёр ладонь о колено. Нужно было как-нибудь выкрутиться из этой ситуации. Лжец-то из него никакой.       — Просто у моих знакомых так вышло, — попытался объяснить он. — У сестры Мегуми и нашего одноклассника. У них ситуация, почти как у Ромео и Джульетты.       — Ну у тебя вряд ли будет так.       — Почему?       — Единственный, с кем мы грызлись, как кошка с собакой, — это старый дурак Фурукава. Но он даже женат не был.       Юджи закатил глаза. А ещё старый дурак господин Фурукава умер в позапрошлом году.       Последний друг, который у дедушки был.       — Я имел в виду не совсем это, — сбавил тон Юджи. — Допустим, если женщина влюбляется в женатого мужчину. Или юноша влюбляется в человека, который скоро уедет в другую страну. Что тогда?       — Ты имеешь в виду, что делать, если влюбишься в человека, с которым не можешь быть по объективным причинам?       — Да, вроде того.       — И что ты хочешь от меня услышать?       — Что ты думаешь.       — Тогда я считаю, что незачем забивать себе этим голову. В одного человека жизнь всё равно не упирается. Чем раньше разойтись и пойти каждый своей дорогой, тем обоим будет проще.       Юджи фыркнул.       — То есть, по-твоему, это просто?       — А ты ещё спрашиваешь, почему у героев такие сложные отношения. Видишь? Нет тут ничего простого.       Он опустил взгляд на свои руки.       Если боишься услышать ответ, тогда не задавай вопрос. В этом тоже нет ничего сложного. Как и во фразе «не сможете быть вместе».       — Но речь же о том, что я думаю, — добавил дедушка. — Не ты.       — И какая тут разница?       — Ты же упёртый, как никто другой.       Он усмехнулся.       Так и не решаясь оторваться от своих рук. Под придирчивым взглядом солнца можно сосчитать, как много на них шрамов. И до чего странно знать, что точно так же он будет смотреть на них через двадцать или тридцать, или даже пятьдесят лет.       Вообще-то дедушка тоже упёртый. Это единственное, что в нём не изменилось. Некоторые вещи не способен украсть даже возраст, и уж болезни лёгких забрать их тем более не под силу. Только дедушка за всю жизнь так не научился этого замечать.       Или когда-то умел. Просто забыл.       Отец тоже упёртый. Иначе не отправился бы в погоню за женщиной, без которой не видел жизни, — казалось, и с войны он вернулся лишь ради неё.       — Помнишь, как у нас сезонники всё лето играли в бадминтон?       Отвечать Юджи не хотел. Но и молчать — тем более.       — Да, и они не соглашались играть со мной, потому что мне было десять.       — А я никогда не забуду, как у них воланчик сел на ветку и ты пообещал, что сможешь достать его. Мучился там с камнями. Я уже думал, ты сам за ним полезешь и шею себе свернёшь.       Юджи закатил глаза.       — Как будто на ферме много других развлечений, — пробубнил он.       — И тебе было всё равно, что сезонники над тобой смеялись.       — Мне не было всё равно.       — Но всё-таки, — заметил дедушка. — Носиться с камнями ты не перестал.

***

      Дойдя до больницы, Мегуми поднял лицо к солнцу и закрыл глаза — Юджи наверняка рад, что день сегодня не такой уж пасмурный, — но ветер гнал по небу рваную дымку туч и, расслабленный тепличной жарой, он сразу замёрз.       На холод местные начинали жаловаться ещё с сентября, и их нытьё его жутко бесило — его вообще бесило нытьё из-за того, что нельзя изменить, — но в этом году зима и вправду была отвратительная. Может, забралась бы и ему под кожу, если бы Мегуми сейчас хоть немного волновала погода.       Шаги Юджи он услышал раньше, чем его голос. Непривычно. И когда он открыл глаза, дыхание перехватило на миг, словно горло стянули удавкой.       — Что-то случилось?       — М? Нет. С чего ты взял? — Юджи остановился рядом с ним и отдал ему книги, которые забрал у дедушки, а затем принялся натягивать перчатки.       Слова в воздухе обращались в пар. И точно так же, как Мегуми видел его дыхание, он мог разглядеть в ответе Юджи ложь.       — Я же вижу, что что-то случилось.       — Ничего. У меня просто настроения нет. Давай. — Он указал на книги.       Когда они двинулись вдоль реки, Юджи и вовсе замолк. Даже шагал неспешно, пока холод не заставил его перебирать ногами быстрее.       Наверное, ему помогли бы объятия и горячий ужин, но пока они не доберутся домой, Мегуми не мог предложить ни того, ни другого.       До каши-хона они добрались в тишине. Тепло магазина и пыльный запах типографской краски — после вымороженной улицы закололо во влажном носу. Это было не единственное место в городе, где можно приобрести литературу — на чёрном рынке ассортимент не такой предсказуемый, а в лавке на вокзале популярные романы появляются раньше, — но владелец каши-хона, господин Хино, жил тут и оттого в его крошечном магазине было теплее всего.       — Моя самая пунктуальная молодёжь, — сказал он, бросив на них взгляд из-за прилавка. — Передай Джунпею, что он всё ещё должен возвращать книги в срок, несмотря на то, что он здесь работал.       — Передам, — буркнул Юджи.       Хино перевёл взгляд.       — Новых детективов для твоей сестры пока нет. Новых переводов книг про космос тоже. Как и про геологию. И про насекомых. И про греческие мифы. И про архитектуру Римской империи. И обо всём, что ты у меня брал.       — Ладно. — Мегуми поспешил вытереть нос тыльной стороной ладони.       — Про насекомых? — переспросил Юджи.       — А что? — хмыкнул Хино. — Некоторым людям нравится читать про существ, у которых нет нашего представления о себе. Помогает посмотреть на свою жизнь и свои собственные проблемы под другим углом. Стоит представить, что со стороны ты тоже можешь быть жуком-рогачом или земляным червяком, у которого даже глаз нет, и всё как-то… — Он помотал рукой. — Уже не кажется таким весомым.       Юджи сложил книги на прилавке, и Хино вытащил журнал, чтобы оставить пометку о возврате.       — Мы можем позвонить от вас? — спросил Юджи. — Это будет междугородний звонок.       — Мы заплатим, — добавил Мегуми.       Не отрываясь от журнала, Хино указал им ручкой на коридор.       Они протиснулись между стеллажей плечом к плечу, и он повернулся к Юджи.       — Когда я читаю о насекомых, я не думаю о бессмысленности жизни.       — А о чём тогда?       — Мне интересно, как они устроены.       — А я думал, когда жил на ферме, — ответил Юджи. — Особенно когда сезон заканчивался и делать там было уже нечего. Я смотрел на то, как медленно летают жуки, и думал о том, что, если тоже умру, лет через пять или десять от моего существования ничего не останется. Но потом я понял, что если буду думать так о своей жизни, то представление о чужих жизнях тоже расплывётся. Мне эта мысль тогда очень не понравилась. Кстати, Джунпей потерял две книги.       — Как можно потерять книгу? — пробубнил шёпотом Мегуми.       Это не то, что его заботило. Больше его волновал ответ Юджи, ещё и после затянутого, как послевкусие дурных мыслей, молчания — с чего бы ему вспоминать о том, как он в одиночестве наблюдал за умирающими насекомыми? с чему бы ему думать о собственной смерти? с чего бы… — но сказал он то, что сказал.       — Две книги, — добавил Мегуми.       — Не спрашивай.       — Он их перепродал?       — Нет, конечно. Он ответил, что, если не сможет их найти, никогда больше не зайдёт ни в один книжный в мире. Как будто везде будут висеть его портреты с подписью «Разыскивается» и наградой в пол миллиона йен.       — Он неплохо себя оценил.       — Можно уже самого себя сдать за такие деньги.       Юджи прошёл вперёд по узкому коридору, и Мегуми улыбнулся ему уголком губ.       Затем вытащил из кармана записку с номером и уже поднял телефонную трубку, когда Юджи его остановил:       — Может, я позвоню?       В коридоре было только одно окно — позади Юджи, — и лицо его оставалось в тени. Мегуми нахмурился.       — Зачем? Почему ты?       — Потому что ты всё время занимаешься звонками и письмами. И злишься из-за них тоже ты. Я могу хоть раз за тебя это сделать.       — Я не думаю, что это хорошая идея.       — Мы же всё обсудили. Я примерно знаю, что ты собираешься им сказать. С одним телефонным звонком я уже как-нибудь справлюсь.       — Не в этом дело.       Он с трудом представлял себе, как Юджи дотошно обзванивает архивы и выясняет адреса, каждый раз через трубку уговаривая конторского служащего оторваться от чашки чая и чтения журнала. Юджи вместо этого скорее поехал бы в Киото — ходить по улицам и расспрашивать прохожих. Ненавидел он тягомотину.       Но как только он сам начал гоняться за прошлым, прошлое, своё и чужое, в отместку стало преследовать его. Он уже решил, что предложит Юджи поставить точку в поисках Гето Сугуру — к чёрту, это вообще не их дело, — когда на следующий день Юджи принёс ему ту студийную фотографию прямо домой. Даже теперь, когда он оторвался от погибшего Токио на пару шагов, до сих пор чувствовал, как воспоминания дышат ему в спину — в каждом недосмотренном сновидении и за каждым смутно знакомым поворотом.       Зачем это Юджи? За что Юджи хотел наказать себя этим звонком?       — Если Сугуру действительно умер, — ответил Мегуми, — я не думаю, что они обрадуются твоим вопросам.       — Я знаю.       — Возможно, это будет очень неприятный разговор. И для них, и для тебя.       — По-твоему, я такой мягкотелый?       — Нет. Но я не хочу, чтобы тебе пришлось это выслушивать.       Он поглядел Юджи в глаза, пытаясь переубедить его хотя бы так. Это не его прошлое, не его идея — не ему нести за неё ответственность. Незачем ему знать, каково это — быть способным на низкие эгоистичные поступки. Это против его характера. Как заноза в стопе.       Но во взгляде Юджи решимость только росла. И, вздохнув, Мегуми отдал ему записку с номером.       — Хорошо. Звони.       На лице Юджи мелькнула улыбка.       Как у человека, который сделал всё, чтобы пожертвовать собой ради другого — дрался за эту возможность, упорно и долго, изо всех сил — и улыбнулся, добившись своего.       Когда он набрал номер, Мегуми ослабил шарф — сделалось жарковато. Затем облокотился о стену, когда оператор взяла трубку. И прикусил щёку изнутри, услышав голос Юджи — тот всего его успокаивал или вызывал усмешку, а теперь оседал стылой тревогой в солнечном сплетении.       Юджи бросил на него взгляд, и Мегуми попытался смягчить свой.       — Дом Гето.       — Здравствуйте, — спохватился Юджи и стиснул трубку крепче. — Подскажите, с кем я говорю?       — С хозяйкой дома.       Услышала, что голос молодой, и не назвала имени.       Ей сейчас, должно быть, лет шестьдесят. Вряд ли больше. Матери Годжо — Цумики звала её бабулей, — самой едва исполнилось шестьдесят, когда она умерла.       — Прошу прощения, что беспокою вас, госпожа Гето. — Юджи склонил голову, словно забыв, что они говорят по телефону. — Меня зовут Юджи. Я младший брат одного из школьных друзей вашего сына.       — Случайно не Хайбара? — голос её слегка потеплел.       Юджи поднял взгляд — они ведь собирались назвать вымышленную фамилию, — и Мегуми ему кивнул.       — Всё верно. Я его младший брат. Приятно, что вы нас помните.       — Как поживает Юи?       — В порядке.       — Кем он устроился?       Мегуми изобразил цифру один и два — левой и правой рукой, — затем скрестил плюсом пальцы и принялся записывать невидимые символы в воздухе. Растерянность на лице Юджи продлилась лишь миг.       — Бухгалтером. В одной банковской конторе.       — А как ваша мама?       Юджи вновь бросил ему немой вопрос, и Мегуми поднял большой палец.       — Отлично! — улыбнулся Юджи.       — Да какой «отлично»? — одними губами процедил Мегуми и шепнул ему: — Ну кто так говорит?       Юджи прикрыл трубку рукой.       — Не мешай. — И отвёл взгляд, чтобы продолжить разговор: — Мы как раз только вернулись от неё. Вообще мы с Юи встретили его одноклассника, пока были в городе, и решили все втроём к ней заглянуть. Она же и начала их расспрашивать, кто где оказался.       — Пожалуй, большинство остались в Токио. Все, о ком я знаю, по крайней мере.       — Кроме вас, — заметил Юджи.       — Мы тоже думали вернуться, но постоянно откладывали переезд, так и обжились. Вы сами не бывали в Киото?       — Что, уже зовёте в гости?       Через трубку послышался смешок, и Мегуми выдохнул задержанный с начала разговора вдох. Пожалуй, хорошо, что теперь позвонил Юджи.       Госпожу Гето он к себе расположил.       — Не переживайте. Я же пошутил, — улыбнулся он. — Вы, наверное, вспомните и другого одноклассника Юи. Вообще-то они с вашим сыном были более близкими друзьями. Вы помните Годжо Сатору?       В трубке застыла тишина. Словно связь оборвалась, хотя Мегуми не слышал ни щелчка, ни голодного урчания свободной линии.       И Юджи тоже до сих пор вслушивался в помехи, соединяющие Киото и Мориоку.       — Годжо? — переспросила госпожа Гето.       — Да, а…       — Это он надоумил вас позвонить?       Мегуми придвинулся ближе, и Юджи вновь поглядел на него, ожидая помощи. Хоть какой-нибудь подсказки.       Если бы он мог отыскать хоть одну.       — Почему вы… — начал Юджи. — Ну то есть…       — Шепчетесь там с кем-то, — перебила она. — Навешали мне лапши на уши. Я не стала сомневаться и решила по доброте душевной поверить. Ведь зачем такому хорошему молодому человеку лгать мне, верно? Неужели не стыдно? Пытаетесь провести старую женщину.       Юджи сглотнул. Он собрался ответить, но так и замер с открытым ртом.       — Я не понимаю, о чём вы, — подсказал Мегуми одними губами. — Пусть объяснит.       — Я не…       — Послушайте. Кем бы вы ни были. Брат Юи или не его брат. Мы просили Годжо Сатору оставить нас в покое. Ему тоже должно быть стыдно за то, что он продолжает доставлять нам неудобства. Взрослый человек, на минуточку. Пора бросить эти детские игры. Ещё и подставляет юношу, чтобы он поговорил со мной от лица своего брата.       — Он не…       — Передайте Сатору, что здесь ему не рады. И за десять лет ничего не поменялось.       — Но вы не так всё…       В трубке послышался шум, и Юджи вновь примолк.       — Если вас действительно в это втянули, я прошу прощения за свой резкий ответ, — добавила госпожа Гето. — Пускай это останется на его совести.       Звонок оборвался. Словно линию перекусили зубами.       Юджи отвёл трубку от уха, но так и не положил её на рычаг. У него сделалось обнажённое, совсем беззащитное лицо — на таком лице чувство вины нечем спрятать.       Конечно, всегда был шанс, что они подставят Годжо этим звонком, но Мегуми всё взвесил — они давно не общались, Гето переехали из города, некоторых одноклассников наверняка даже в живых нет. Риск стоил…       Стоил бы того, если бы он знал, зачем это делает.       Или знал, но боялся сказать.       — Мне очень не понравилось, как она говорила про учителя Годжо, — пробормотал Юджи.       — Тогда он не был учителем.       — Знаю. Но это не повод.       — Не повод, — повторил Мегуми, глядя мимо него в окно.       — И мы зря потратили наш единственный шанс. Ты был прав. Если бы ты с ней поговорил, ты бы что-нибудь придумал. А я всегда нахожу способы всё испортить.       Мегуми стиснул зубы, качнув головой.       — Хватит себя бить. Не зря.       — М?       — У меня есть одна догадка. — Он взял Юджи за локоть. — Пойдём.       Бросив телефонную трубку — та лязгнула, словно отрубленная голова змеи ещё грозила их укусить, — они вернулись к прилавку. Мегуми заплатил за звонок, сказав, что будет должен, если этих денег не хватит, и всё так же локоть к локтю они с Юджи вышли на улицу.       Юджи ждал молча.       Но это была догадка, пока только догадка, и Мегуми прокручивал в голове разговор снова и снова, чтобы на неё наслоились доказательства.       — Ты спрашивал, знал ли кто-нибудь про них с Сугуру, так? — заговорил он и повернулся к Юджи. — Я думаю, она знала. Сейчас я почти уверен.       — И это её реакция?       Нахмурившись, Юджи изучал его лицо — это утешение или он говорил правду?       — Смотри, — сказал Мегуми. — Это не твоя вина. Она разозлилась, как только ты назвал имя Годжо. В тот же самый момент. Но что он мог сделать всей их семье? Допустим, во время войны отца Годжо считали предателем, потому что он не разделял взгляды правительства. Так? Но кому какое дело до этого теперь? Что мог сделать гимназист, чтобы разозлить мать своего одноклассника? Опозорить её через сына или дочь. Если здесь нет какой-нибудь слепой зоны, то это самый вероятный исход — они знали, что Годжо и Сугуру были влюблены. Или, по крайней мере, что Годжо был влюблён.       Юджи мял в руках шапку, слушая его.       На лице то росли, то перекрещивались, то гасли тени. Дыхание вспыхивало белым, рыжим, серым и вновь белым, словно в такт биению сердца.       Мегуми поправил шарф, чтобы спрятать от холода своё. Только теперь он заметил, что небо потемнело до чернильной синевы и фонари уже включили, а они с Юджи шли почти бегом.       — А ты не думал, что делаешь выводы по нашим предположениям? — спросил Юджи. — Я не считаю, что ты неправ. Просто…       — Я понимаю. Строю ли я выводы так, чтобы подвести их под свои догадки?       — Да.       — Это обоснованные догадки. Если я неправ насчёт них, то я неправ во всём.       — Но что бы ты подумал, если бы мы ничего о них не знали?       Мегуми сбавил шаг, и Юджи притормозил следом.       Шапку он уже надел — шёл, подняв плечи, и нос у него покраснел. Мегуми лишь надеялся, что внутри — под курткой и свитером, и школьным пиджаком, и рубашкой, и под собственной тонкой кожей — его душе не так холодно.       До чего сегодня плохой день для этого разговора.       Они пробежали наискось через центр — вокзал впереди за поворотом, подъём на холм почти рядом, — и Мегуми оглянулся на слабо освещённые деревянные здания и пару бредущих по грязи прохожих. Он терпеть не мог этого видеть, но какая же Мориока всё-таки отсталая и крошечная.       Какая же эта страна отсталая и крошечная.       Словно всего мира не хватило бы, чтобы он сделал вдох.       — Первое, — заговорил Мегуми, отдышавшись. — Я бы подумал, что контакт с семьёй этого человека мог опозорить семью Гето. Но это маловероятно. Родители Годжо всю войну были заняты тем, что пытались сохранить свои сбережения. В книгах его отца тоже ничего политического не было. Второе — что этот человек вовлёкся в нежелательную связь с их ребёнком противоположного пола. Третье — что этот человек втянул их сына или дочь во что-нибудь незаконное. Даже если так, у нас нет ни одного доказательства, которое бы на это указывало. Но если бы я узнал про письма и рисунки, я хотя бы рассмотрел вероятность того, чтобы сменить в догадках противоположный пол на свой.       Замолчав, Мегуми прижал воротник пальто к шее. Вместе с воздухом он вдыхал набирающий силу мороз, и горло тоже сделалось ледяное. Словно желая дать Юджи время обдумать его слова — тот шёл, опустив взгляд, но вина за неудачный звонок сменилась чем-то другим.       — Я немного расслабился из-за этих вещей, — пробормотал Юджи. — Забыл, что они могут иметь последствия.       — Благодаря Годжо.       Он кивнул.       — Зато представь, из какого круга была семья Сугуру, — добавил Мегуми. — Чиновники, военные, владельцы крупных токийских фирм. У многих история тянется не на одну сотню лет. Все влиятельные. Все друг с другом знакомы. Никто не хочет ударить в грязь лицом перед другими. Вдобавок Сугуру — их единственный наследник.       — Как Камо, умноженные в десять раз.       — Вроде того.       Как моя семья.       Этого Мегуми не сказал — только поглядел перед собой в темноту над низким зданием вокзала.       А ещё он терпеть не мог — и это бесило его сильнее нытья из-за погоды и вещей, которые нельзя изменить, — думать о том, как сложилась бы его жизнь, если бы отец остался жив. Конечно, Зенин Тоджи не был воплощением зла. У него были и хорошие, и плохие качества, как у любого человека. Вдобавок он любил мать и они вместе забрали в семью Цумики.       Но Мегуми никак не мог избавиться от мысли, что отец бы его возненавидел. Даже ухаживать за теплицей — не подходящее мужчине и единственному сыну занятие. Не то что целовать другого парня. Словно он всю жизнь прожил в тени чужих разочарований, которые даже не сбылись.       Его отвлёк толчок в плечо.       И когда Мегуми повернулся, Юджи склонил к нему голову. Глядя снизу вверх и одними губами улыбаясь, словно день был паршивый, но это — его единственное утешение. Вроде бы даже не ложное.       Мегуми коснулся его руки       если бы он смог свободно вдохнуть лишь в мире, где не будет Юджи, то предпочел бы умереть в этот самый миг рядом с ним       и вновь его отпустил.       — О чём ты думаешь? — спросил Мегуми.       Он боялся услышать ответ, потому что думали они об одном и том же, только не решались друг с другом об этом заговорить. Но спросил он то, что спросил.       — Ни о чём, — усмехнулся Юджи. — Вообще… Долго объяснять. О бадминтоне.

***

      Дверь в кабинет была приоткрыта — клинок рыжего света лёг на пол коридора, — но Мегуми всё равно постучался.       — Заходи, — пригласил Годжо.       В комнате не горела потолочная лампа — у Годжо было два ярких светильника, и под ними его волосы блестели рыжиной вместе с корешками книг и открытками, которые на праздники дарила Цумики, и коллекцией фарфоровых животных, которые когда-то давно перебрались с ними из Токио в Мориоку.       — Не отрываю? — спросил Мегуми.       Годжо покачал головой.       — Нет. Ничего срочного. Составляю учебный план на следующий год.       — Так рано?       — У нас увольняется физик. Я хочу взять кого-нибудь из колледжа, так что человек будет без опыта. Программу придётся составить мне.       Мегуми оглядел разложенные на столе записи.       — Если бы студенты знали, как много домашней работы выполняют учителя, они бы не жаловались на свою.       — М-м-м, побыл на моём месте и проникся симпатией. Мне обрадоваться?       — Может быть.       — Не стой. Садись уже. — Годжо указал ему на свободный стул. — Только дай мне пять минут. Я закончу.       Подхватив стул и подвинув его ближе, Мегуми пристроился рядом. Вечер был тихий. Один из тех морозных вечеров, когда все Призраки в городе спят у обогревателя и на улицу не выпустишь даже тень. Мегуми слышал, как ручка царапает бумагу и как его собственные пальцы барабанят по ногам.       Он сцепил руки в замок.       Юджи этот кабинет очень нравился. Вернее ему нравилось, что у Годжо есть и спальня, и кабинет, словно он хотел для своего дедушки того же. Просторный дом, свой двор. Он никогда об этом не говорил и никогда не жаловался на свою судьбу, но Юджи тосковал по тому, как у них с дедушкой было своё жильё. Особенно теперь, когда им вдвоём некуда было вернуться.       Кажется, Юджи просто тосковал по всему своему.       Коробки, которые они принесли сюда вдвоём так и стояли на полу — кое-что Годжо из них вынул, но все вещи так и не разобрал. И Мегуми вспомнил, как в тот день загадал желание, чтобы судьба повернулась к Юджи лицом.       Сбылось или нет, этого он сказать не мог.       — Всё. — Годжо положил ручку. — Так что ты хотел?       Мегуми сложил руки на коленях и выпрямил спину.       Ни один вариант — он перебрал дюжину, пока поднимался от переезда домой, — не был ему по душе. Он терпеть не мог заходить со стороны и увиливать. После того разговора с Юджи, когда он хотел сказать ему так много, он до сих пор чувствовал себя трусом. Если не можешь сказать прямо, лучше вообще ничего не говорить.       Но Годжо ждал его слов, и пути назад уже не было.       — Я хотел попросить кое-что, — начал Мегуми. — В пятницу Цумики уедет на выходные со своей… Я не помню, как зовут её подругу.       — Ацуко. Она говорила.       — Я хотел попросить тебя, не мог бы ты задержаться на работе на пару часов. Я спрашиваю, потому что ты часто остаёшься там допоздна, но я не знаю, в какой именно день ты придёшь позже.       Годжо поднял брови. Кажется, не намеренно — не сдержал удивления, — потому что спустя миг вид у него сделался такой, как и был.       Мегуми стиснул колени.       У Годжо на лице не так уж просто прочесть настоящие эмоции. Реакция Цумики и Юджи — открытая книга, а он лишь притворялся, вдобавок взгляд туманили блики на стёклах очков. Но он наверняка успел обдумать многое. Куда больше, чем всем, кого он научился обманывать своим легкомыслием, кажется.       — Я могу спросить? — заговорил Годжо.       — Конечно.       — Это какая-нибудь твоя приятельница, о которой мы ничего не знаем, или Юджи?       Мегуми попытался не моргать — не нервничать, не двигаться, ничем себя не выдать. Но если бы Годжо сидел хоть немного ближе, он мог бы услышать, как быстро забилось его сердце.       — Я не собираюсь тебя стыдить, — добавил Годжо. — Обещаю. Может быть, дам тебе совет, который ты бросишь мне обратно в лицо, как сделал бы я сам, когда был в твоём возрасте.       Он ведь знает.       Он и так всё знает. Он сам всё знает. Иначе не говорил бы про совет. Иначе не обещал бы не стыдить.       Просто скажи. Скажи скажи скажи ему. Иначе зачем ты сюда пришёл?       — Юджи, — проговорил он.       Горло склеилось — воздуха хватило лишь на то, чтобы произнести имя, которое не шло у него из головы с ноября. Повезло, что короткое.       Это могло бы быть последнее слово в его жизни.       Смерть, о которой можно только мечтать.       Теперь он уставился на Годжо сам, ожидая, что тот ответит. Какую-нибудь шутку. О, если это будет шутка… Ещё хуже — наставление. Ещё хуже — постыдный совет, как отцы дают своим сыновьям. Он-то откуда знал?       И ещё в тысячу раз хуже — Годжо забыл обо всём, что однажды его волновало, и скажет, что это противоестественно. Что они с Юджи не должны совершать ошибки, о которых потом будут жалеть.       Мегуми бросил взгляд в окно.       Тогда он выйдет отсюда прямо на снег босыми ногами. Будет идти и идти, пока не перестанет думать — пускай ветер очистит ему голову, пускай холод убьёт его душу. Не вынимая из тела, чтобы она не смогла отправиться проживать свои следующие жизни. Он сбежит на север и вплавь доберётся до Хоккайдо. Дышать полной грудью. Охотиться там зубами и когтями, пока не обрастёт волчьей шкурой и в конце концов не падёт от пули охотника или чужих зубов.       Яд из тепличных цветов тоже подойдёт.       В конце концов, даже если в Мориоке нет подходящего моста, то в префектуре он точно найдётся.       — Не зря говорят, что дети быстро растут, — вздохнул Годжо. — Не заметишь, а они уже выгоняют тебя из дома, чтобы поиграть в сёги. — Он махнул рукой. — Приду позже. Куда деваться?       Мегуми попытался вдохнуть.       Воздух застрял в глотке.       — Договорюсь с Кларком, — добавил Годжо. — Мы с ним уже месяц не можем никуда выбраться. Буду часов в десять. Идёт?       — Не обязательно возвращаться так поздно, — выговорил Мегуми.       — Вообще-то у меня появились планы на вечер пятницы. Не срывай мне их.       Годжо глядел на него — с той же мягкой и тёплой улыбкой, которая Мегуми всегда так бесила. Как и его объятия. Как и его советы. Которых он всё равно ждал.       Кажется, даже у Годжо кончились слова, а он так и сидел, пытаясь впитать его ответ. Сквозь кожу и до самой души, потому что дорогие ему люди верили, что она у него хорошая и её ещё можно спасти.       Что его душа могла не только злиться и ненавидеть.       — Хорошо, — кивнул Мегуми. — Только если это не составит тебе неудобств.       Он встал — ножки стула заскрежетали по полу, и он рывком вернул стул к стене. Когда он дошёл до двери, Годжо его окликнул:       — Мегуми.       — М? — обернулся он.       — Если ты хочешь сказать мне что-нибудь ещё или спросить, я тебя не гоню.       — Нет. Ничего.       — Тогда спасибо за честность, — улыбнулся Годжо. — Мне приятно.       Мегуми застыл, положив руку на дверную ручку. Что значит «нет»? Это не ему нужно тебя благодарить, это ведь ты его даже не поблагодарил.       — Спасибо, — ответил он и склонил голову.       Он хотел добавить что-нибудь ещё, но когда это слово прозвучало в тишине заполненного тёплым светом ламп вечера, оно сделало улыбку Годжо ярче. Словно такой простой вещи ему было достаточно. И Мегуми этого тоже хватило.       В гостиную он почти выбежал.       Только когда он схватился за пальто и принялся надевать его, заметил, что Цумики всё это время была на кухне.       — Ты куда? — позвала она.       Мегуми обернулся.       — Пройдусь.       Её глаза метнулись влево — на часы.       — Ты же не выходишь так поздно. Что-то случилось?       — Нет. Хочу проветрить голову.       Она нахмурилась — не поверив ему, — но сейчас он просто не мог об этом думать. Одна смерть за раз.       Поэтому он продолжил завязывать шнурки.       — Я скоро вернусь, — бросил Мегуми и вышел на улицу.       Мороз кинулся к нему — к единственному глупому человеку, который не побоялся встретить его лицом к лицу, — но Мегуми от него отмахнулся. Пальцы горели. Лицо горело. Пуговицы никак не застёгивались.       Он сказал это.       Он сказал это вслух.       Он сказал это Годжо, и небо над Мориокой не раскололось надвое, чтобы упасть ему на голову.       Он должен был рассмеяться, только глаза зажгло от слёз.       Он должен был рассказать обо всём Юджи. Это ведь его идея. Это он пообещал, что всё будет в порядке.       Но когда Мегуми сошёл с крыльца, он не почувствовал собственных ног. Сунул руки в карманы и двинулся прочь — так и не заплакав и не рассмеявшись. Так и не обрадовавшись. Словно если он позволит себе радость, судьба найдёт способ умыкнуть у него счастье из-под носа.       Выйдя за двор, он оглянулся.       Возле освещённого окна стоял Годжо — Мегуми прищурился, словно внутри дома был солнечный свет.       Похоже, они разговаривали с Цумики, не зная, что он на них смотрит. По спине прошёл холодок дежавю. Он уже видел это. Он уже был здесь. Он всю жизнь глядел на них из темноты.       Годжо повернулся и, остановив на нём взгляд, помахал ему рукой.