18. Мошенник

      Он поравнялся с Ноланом на подходе к переезду.       Его высокую фигуру и самый чистый песочного цвета плащ в Мориоке Юджи узнал издалека и, поколебавшись миг — идти или притормозить, — поспешил за Ноланом вдогонку.       Тот нёс дорожный портфель, видимо, тоже направляясь на вокзал. Поблёскивал знакомый перстень на руке и тени прятали лицо от сумрачного дня, но в этот раз Нолан встретил его сдержанной улыбкой и прикосновением пальцев к полям шляпы, и Юджи, улыбнувшись в ответ, поприветствовал его кивком.       — Едете куда-то?       — В Токио.       — О, мы с Мегуми тоже недавно были. Мне очень понравилось… — Он запнулся и скривил губы.       Вообще-то не очень.       — Что такое? — спросил Нолан.       — Нет, ничего, — отмахнулся он. — В общем, я хотел бы ещё съездить. Вы случайно не знаете, может, есть какое-нибудь здание, куда можно подняться на верхний этаж, чтобы посмотреть на город с высоты?       — Смотровая площадка?       — Например. Да.       — Если хочешь, я спрошу. У меня завтра встреча с одним человеком. Полагаю, знать такие вещи — часть его работы.       — Ваш деловой партнёр?       — Пока нет, но надеюсь, будет.       — Спросите, — кивнул Юджи. — Людям нравится, когда их расспрашивают об их городе. Тем более вы же иностранец. Если он окажет вам услугу или вообще предложит показать вам эту площадку, он почувствует, что сделал вклад отношения с вами. Тогда сделка у вас в кармане.       Нолан поглядел на него из-под шляпы.       — У меня дежавю.       Юджи хохотнул и, лишь бы лицо не залилось краской, потянулся поправить воротник свитера.       — Да-а, я знаю. Мегуми считает, что люди, которые понимают других благодаря интуиции, делают это неосознанно. Но остальные могут заметить эти вещи и воспользоваться ими в своих целях.       — До того, как ты это сказал, это было меньше похоже на манипуляцию, но что ж… — Нолан прищёлкнул языком. — Я приехал сюда, чтобы зарабатывать. Деньги есть деньги.       — Главное, изобразите восхищённый вид. Я имею в виду… В Америке люди привыкли к высоким зданиям. Вас этим не удивить.       Нолан хмыкнул.       — Не хочу разбивать твои фантазии, но большая часть Америки — это одноэтажки из дерьма, картона и скотча. В таком порядке, если угодно.       — Вы преувеличиваете. Мой дедушка то же самое говорит про Мориоку.       — Поверь мне. По сравнению с большинством наших городов Мориока — это центр мира. Не вся Америка выглядит, как Нью-Йорк.       — А вы откуда?       — Я из Нью-Йорка.       Юджи покачал головой, усмехнувшись. Кажется, теперь он понял, чем этот человек так нравился и Годжо, и Цумики, и Мегуми. Даже его голос — как и выражение лица, и сдержанные движения, в которых читалась уверенность, и взгляд, — состоял из усталости и скептицизма, но по-своему успокаивал.       Он поглядел на Нолана украдкой — всё ещё неспособный определить его возраст среди высеченных временем жёстких черт и светлых волос, которые могли прятать седину.       Вряд ли когда ему тоже было семнадцать и он жил в Нью-Йорке, этот человек представлял, что вскоре будет война и потом он пересечёт океан, а затем останется с чужими людьми в чужой стране, где будет говорить на языке, которого тогда, может быть, даже ни разу не слышал. И в этот день, в середине февраля, он встретится с тогдашним своим ровесником — шагая по грунтовой дороге на вокзал мимо деревянных зданий, населённых магазинами плетёных товаров, дешёвыми кафешками и закрывающимися в два часа по полудню рыбными лавками.       Пара девушек — те читали журнал, стоя на крыльце почты в тонких по токийской моде пальто и запачканных мориокской грязью по лодыжки сапогах, — провели их взглядом. Словно задали им те же вопросы.       Вряд ли Нолан представлял себе свою жизнь так.       — Я ещё хотел сказать… — заговорил Юджи. — Насчёт того разговора, который вы слышали — как мы обсуждали Цумики. Я тогда не знал, о чём речь.       — Всё в порядке. Можешь не объяснять.       — Я не пытаюсь оправдаться. Я просто не хочу, чтобы у вас осталось впечатление, будто я обманываю кого-то.       Нолан глянул на него — до чего светлые голубые глаза. Даже в пасмурный день отливают серебряным блеском, как чешуйки рыбы в пруду.       — Забыли. Я уже понял, что ты недавно в этой школе.       — Хорошо, — улыбнулся Юджи. — Потому что мы друзья с Мегуми. И с Цумики тоже. Я представляю, как это выглядит со стороны.       — Говорю же — забыли, — повторил он. — Сатору рассказывал мне про тебя. Он, конечно, сам по себе своеобразный человек, но насчёт студентов чутьё его не подводит.       Да почему своеобразный? Почему они все так говорят?       Юджи закатил глаза. Пожалуй, это будет похоже на обсуждение сплетен, если он спросит. Даже если им можно его обсуждать.       — Не переживай, — добавил Нолан. — Говорю тебе искренне. Хорошо, что вы с Мегуми подружились.       — Тогда возьмите и меня с собой, когда будете ехать в Америку. По нему не скажешь, но он будет тосковать там один.       — А ты предприимчивый.       — Я просто хочу посмотреть на Эмпайр-стейт-билдинг.       И не хочу разлучаться с Мегуми.       Если жизнь Нолана изменилась так кардинально, то почему не могла однажды перевернуться подобным образом и его собственная? Он уже сделал много вещей, которых раньше не воображал. Словно любопытство захватило его целиком, стоило перестать ему сопротивляться.       Вернее они — вдвоём с Мегуми — сделали.       — Тогда тебе придётся ехать в качестве моего помощника и искать компанию уже себе. — Нолан глянул на часы и пробормотал: — Вряд ли Мегуми захочет уезжать из Токио.       — Почему?       — Судя по тому, как всё продвигается в Японии, здесь перспективы не хуже. Может быть, даже лучше. — Он спрятал руку обратно в карман и усмехнулся. — Поверь моему опыту, Юджи. Работать куда проще в родной стране.       — Нет… — Юджи мотнул головой. — Почему уезжать? Имеете в виду, переезжать в Токио?       — По-моему, мы с тобой говорим о разных вещах. Я к тому, что… Очень сомневаюсь, что он вернётся в Мориоку после учёбы.       — Ну. — Юджи развёл руками. — Для этого сначала нужно уехать из Мориоки. У вас ещё есть шанс затащить в Америку нас обоих.       — А разве он не собирался?       — Нет?       — Он же подал заявку.       — В университет, то есть… — Он поднял взгляд, все ещё с застывшей улыбкой. — Вам это сказал учитель Годжо?       И Нолан повернулся к нему, нахмурившись.       — Ну да. Ещё в декабре.       В затенённых полями шляпы глазах сгустилась более глубокая тень — рыбьи чешуйки поблекли и скрылись под водой, — словно Нолан пожалел, что сказал то, чего говорить не следовало.       — Насколько я понял, — добавил он. — Только я не знаю профиль. Я сам собирался спросить.       Юджи молча отвёл глаза — иначе ответ мог прозвучать совсем уж жалко. Какие они тогда друзья, если он не знает даже таких вещей?       Не говоря уже про…       Видимо, прежде чем считать, что знаешь человека, нужно спросить его мнение об этом.       — Как будто он скажет, — прошептал Юджи.       Мегуми он заметил, когда они вышли к переезду, — тот спускался к железнодорожной будке, глядя под ноги, чтобы не поскользнуться. Сегодня весь в чёрном, словно отбился от стаи птиц, которые хохлились на ветвях росшего у дороги тополя.       И в нём ничего не изменилось.       Изменилось всё и всё осталось таким же, как и было прежде.       Пути, лоснящиеся под пасмурным небом, разрезали мёрзлый пейзаж надвое, словно тронь их — и мир расколется.       — Без двадцати. — Нолан вновь проверил часы. — Успеваете?       Мегуми поднял руку, давая знать, что видит их двоих. Своя тоже дёрнулась, чтобы ответить ему, но вмиг отяжелела и Юджи не смог вынуть её из кармана.       Когда Мегуми перешёл через первую колею, сердце остановилось       за мгновение до того, как придётся посмотреть ему в глаза и поверить, что Мегуми мог поступить так с ним,       а когда он пересёк вторую и вышел на их половину мира, сердце застучало вновь, только ритм был уже незнакомый. Словно в груди что-то мешало.       Мегуми улыбнулся ему.       — Привет, — проговорил он тихо и лишь затем, против правил приличия, которые всегда соблюдал, склонил голову в приветствии для Нолана. — Good afternoon. Tokyo train again?       — Произношение уже намного лучше, — заметил Нолан. — Над акцентом ещё нужно работать.       — У меня мало практики.       — Тогда почему бы тебе сразу не поехать в Америку? — пробубнил Юджи.       Мегуми глянул на него, нахмурившись — что с тобой стряслось? — только вслух спрашивать не стал. Как будто не хотел говорить при Нолане и решил оставить этот разговор на будущее.       Словно сам не сократил их будущее до размеров игольного ушка, сквозь которое они теперь глядели друг на друга.       До вокзала они дошли втроём — беседа напоминала некрепко заваренный чай, вдобавок остывший, — и Нолан направился в лавку, попрощавшись с ними у поезда.       Тот уже стоял на платформе. Почти пустой — полдюжины неразличимых силуэтов грелись, прохаживаясь из стороны в сторону, и ждали скоростного токийского. Двое — видимо, мать и дочь, — прощались перед раскрытыми дверьми поезда в Киото, крепко обнявшись.       От вагона несло топливом, смазкой и затхлым теплом — едкий запах одеколона вперемешку с сигаретным дымом с чужой одежды. Войдя внутрь, Юджи сделал вдох, и после прохладной улицы кровь прилила к щекам. Словно заводная игрушка, которая не может остановиться по собственной воле, он пошёл за Мегуми — тот двинулся по проходу, сверяя места в билетах с номерами на полках.       Наверное, лучше уйти.       Сослаться на дурное самочувствие и сказать, чтобы Мегуми ехал один.       Только       что?       чтоб его       Юджи сцепил зубы, проталкивая в горло ком дурноты       это был бы поступок труса. Есть вещи намного важнее, чем они сами и то, как Мегуми к нему относится.       В конце января Мегуми предложил ему оставить поиски Сугуру в покое — они и так не должны были звонить его матери. Не им менять что-либо в чужой жизни и не им тревожить прошлое, словно стоячую воду. Особенно если знаешь, что найдёшь в ней лишь ряску, ил и укусы болотных змей.       Но спустя день Мегуми встретил его во дворе школы — когда у него появлялась идея, он выглядел так, словно решает задачу по математике, только места неизвестных занимали в ней люди и их поступки, — и его слегка потряхивало. Он уверен — Сугуру жив и он сможет выяснить, как связаться с ним.       Когда они говорили с госпожой Гето, та не показалась ему опечаленной. Сам Юджи тоже это заметил. Как и то, что они потратили свой единственный шанс поговорить с ней на его нелепую попытку прикинуться каким-то Хайбарой. Мегуми лишь отмахнулся. Он сказал, что тот телефонный звонок как раз и натолкнул его на идею.       Чтобы получить что-то от человека, необходимо либо отнять у него что-нибудь ценное, либо, наоборот, что-нибудь значимое ему дать. Он собирался дать матери Сугуру почувствовать себя важной. Ей бы это понравилось.       Мегуми рассказал, что слушал новости по радио и узнал об опросах, которые проводятся в Токио относительно городской застройки. Тогда он решил прикинуться конторским служащим, который изучает вопросы озеленения Киото, и сказать госпоже Гето, что их семью выбрали для исследования и что её мнение станет решающим в вопросах разбивки нового парка. И когда она купится — а она купится, — он скажет, что хотел бы поговорить с другими членами её семьи. Например, с их сыном — вот он, следующий в реестре. Ведь кто, как не они, должны разбираться в вопросах благоустройства их прекрасного города.       Это безумие. И это мошенничество. Но он разыграл свою партию точно так же, как играл в сёги — это кто-то случайно рукавом фигуру сбил, — только в конце принялся записывать ответ и руки у него слегка тряслись, так что Юджи пришлось забрать у него записную книжку.       Когда они позвонили Сугуру, трубку взяла служанка — он посмотрел на Мегуми и, заметив его стиснутые губы и бледное лицо, словно сам ощутил, как у Мегуми по спине пробежали мурашки, — и сказала, что господин сейчас на работе. Тогда, спросив разрешения, Мегуми написал ему письмо на домашний адрес — представившись собственной фамилией, рассказал, кто он такой, зачем ему пишет и кем приходится Годжо.       Было приятно наконец-то не ёрничать и не лгать.       Ответ пришёл пять дней спустя. Сухой и краткий — словно Сугуру не хотел отвечать или писал как человек, который сам боится своих чувств, — зато в нём было приглашение на встречу в Киото. Выведенное изящным почерком, который, как мольберт и кисть, шёл художнику.       — Я не смог бы сделать это без тебя, — сказал тогда Мегуми.       Разве?       Хотел бы он спросить это теперь — у Мегуми, который глядел в окно, наблюдая за щёткой голого леса, полощущей небо, — но слова будто приклеились к языку. Ни отвернуться, ни заговорить — осталось лишь следить за тем, как в глазах Мегуми отражается бесснежный пейзаж мориокских окрестностей.       Разве способны люди по-настоящему знать друг друга, если всё, что можно увидеть в чужих глазах, — это отражения?       Мегуми обошёлся бы без него.       Но       что?       чтоб его       может быть, это Нолан ошибся. Ну друзья они или кто в самом деле? Если Мегуми не посвятил его в свои планы, то откуда о них знать Нолану?       Юджи прикусил щёку изнутри.       Почему нет? Нолан — друг Годжо. А Годжо точно должен быть в курсе, куда собирается поступать Мегуми после школы.       Да и разве он сам не знал? Он же повторял себе — он лишь гость в чужой жизни и долго это не продлится. Разве Мегуми не рассказывал ему, что они с Годжо ездили в Токио? Зачем после этого объяснять что-то настолько очевидное? Он сам сглупил, что не подумал тогда спросить.       Конечно, он с первой встречи знал, что перед Мегуми лежит совсем другая жизнь — за пределами Мориоки. Словно каждый раз отпускал его, прощаясь у переезда. Поэтому каждый раз думал о нём, слыша гудки поездов. Это ведь здорово. Пускай Мегуми найдёт себе место, которое сможет сделать лучше — сберечь хотя бы часть мира, как он уберёг от гибели свои растения, — и будет счастлив в нём.       Мегуми ничего ему не обещал, и…       Юджи фыркнул — пряча усмешку за кулаком, чтобы он не заметил, — и потёр нос, гоня подступившие вместе с обидой иголки.       Вообще-то нет. В канун Нового года Мегуми пообещал, что останется с ним — так долго, как ты захочешь, — и он запомнил это обещание и хранил его близко к сердцу как единственное, за что можно держаться. Словно тогда он впервые почувствовал, что такое любовь, о которой пишут в книгах. Просто не понял этого сразу.       Если бы Мегуми сказал, что собирается в Токио и предложил бы ему присоединиться, он бы поехал. Ему всё равно скоро будет негде жить и не к кому больше идти. Тогда он оставил бы этот город без сожалений.       Но только если бы Мегуми ему предложил.       Если бы Мегуми считал его равным себе.       Словно его ударили ножом в грудь, но не вынули клинок, чтобы предотвратить смерть от кровопотери — он не мог ни ненавидеть Мегуми, ни перестать его любить, и оттягивал неизбежное, потому что хотел, чтобы Мегуми любил его, — и продолжали проворачивать лезвие раз за разом.       Это уже похоже на агонию. Не на половину. Не на три четверти.       Вполне тянет на целую.       — Хочешь, сыграем в камень-ножницы-бумага насчёт того, кто будет спать сверху? — пробормотал Мегуми, глядя в окно.       — Нет. Не особо.       — Тогда забирай верхнюю полку. Я уступлю.       Мегуми скосил на него взгляд — чтобы провернуть нож ещё раз, — и Юджи кашлянул, лишь бы не выдать себя голосом.       — Ладно, — пробормотал он.       — Хорошо. Когда приедем в Токио, выйдем поесть на вокзале. Не вижу смысла торчать в поезде полтора часа. Ещё и толкаться здесь, если кто-то придёт на пустые места.       — Главное, чтобы поезд не уехал без нас.       — Если следить за часами, то не уедет, — пробубнил он и добавил тише: — Но вообще мне нравится бывать ночью там, где в остальное время много людей. Чувствуешь себя так, будто раскрываешь какую-то тайну.       — Тайну? — Юджи поднял бровь.       — По радио сказали, что в Киото завтра будет плюс пятнадцать и солнце. Представь. Даже меня уже эта зима достала.       — Какая разница? Мы всё равно будем заняты.       — Ну я же вижу, что ты расстроен, и…       — Всё в порядке.       — …не надо повторять мне, что всё в порядке. Тебе же нравятся эти поездки. Ты был в восторге от того, что мы поедем в Киото. Я не понимаю, что случилось теперь. Я просто хочу, чтобы ты был рад.       Взгляд у Мегуми потеплел — подходи ближе, никаких укусов болотных змей, — словно перед объятиями или поцелуем.       Хорошо, что они в людном месте. Если бы Мегуми обнял его — чёрт, если бы Мегуми в этот самый миг его поцеловал, — он сошёл бы на следующей остановке и поплёлся бы обратно пешком.       К чему это отношение? Зачем Мегуми вёл себя так, будто ему не всё равно? Они с Годжо ездили в Токио ещё осенью, до их знакомства. К декабрю Мегуми всё решил. И затем просто ничего ему не сказал, подпуская всё ближе и ближе к себе. Ради чего?       Идиот.       Чёрт.       Юджи стиснул кулаки. Он же знал. Он же знал. Он же столько раз повторял себе.       Блин.       Он слишком привык к вещам, к которым нельзя привыкать.       — Думаешь, мы делаем что-то неправильное? — заговорил Мегуми вновь, и он дёрнулся от неожиданности.       — Ты про наши отношения?       Вид у него изменился, словно его укололи иглой — не больно, лишь на секунду, — и Мегуми пересел к нему лицом, обхватив колени ладонями.       — Я насчёт того, что мы едем к Сугуру, — ответил он. — Это неправильно?       — Я не думаю, что в этих вещах может быть правильное и неправильное.       — Тогда твоё мнение. Ты скажи. Если бы тебе напомнили о человеке, с которым ты расстался больше десяти лет назад, ты был бы рад этому? Может быть, если бы этот человек вернулся в твою жизнь…       Юджи поглядел в окно — прерывая его, — словно надеясь высмотреть на горизонте Киото, чтобы эта поездка закончилась поскорее.       Хороший повод рассказать Мегуми про своего отца. Он мог ответить, что провёл пять лет, мечтая, чтобы отец вернулся в его жизнь, и затем ещё пять, надеясь, что этого никогда не произойдёт. Только говорить нужно было раньше.       Не ему корить Мегуми за ложь, но, по крайней мере, он не лгал Мегуми в лицо, что не бросит его.       Хотя тогда было темно. Лиц друг друга они даже не видели.       — Я не знаю. — Юджи пожал плечами. — У меня нет тех, кто мог бы ко мне вернуться.       — А я хотел бы.       Юджи оторвал взгляд от окна и посмотрел на него.       Так это и есть твой план? Расстанемся, а потом встретимся снова, когда ты закончишь учёбу?       Слова уже готовы были сорваться с языка — как сноп игл, — чтобы уколоть его в ответ, если бы он не увидел, какое мягкое у Мегуми выражение лица.       То же самое, с которым Мегуми целовал его и с каким глядел на него, когда они занимались любовью. Словно если его не будет рядом, Мегуми предпочёл бы, чтобы солнце не всходило и на небе не было звёзд.       Сноп игл Юджи проглотил. Он не собирался ранить Мегуми за то, что тот не любит его так, как он хотел. В конце концов, он всегда всем нравился, так ведь ему говорили, но никто — по собственной воле или нет — не оставался в его жизни надолго. Ничего удивительного в том, что это произошло вновь.       Даже если до смерти больно, что теперь это случилось с ними. С Мегуми.       — Почему? — спросил Юджи, и его голос зазвучал легче.       — Наверное, потому что я редко меняю своё отношение к людям, — объяснил он. — Я могу не видеть кого-то долгое время, но то, что я чувствую, останется неизменным.       — Мне всегда нравилась твоя уверенность.       Беспокойство на его лице сменила лёгкая усмешка — Мегуми уловил смену настроения, как флюгер раньше всех ловит даже самый слабый ветер.       — Да, но зато я знаю, что это мешает мне прощать. Особенно себя.       — А если человек, которого ты любишь, изменится?       Улыбка потеплела.       Как и его глаза, спрятанные за отражением.       — Я не думаю, что люди, которых я люблю, способны измениться так, чтобы я не смог их любить.       Юджи тоже улыбнулся ему.       Может быть, Мегуми не любил его так, как он хотел. Но он точно знал, что никогда и никто другой не сказал бы ему этих слов. И если бы он не услышал их сейчас, в этом пропитанном запахом угля и скрипом затёртой обивки поезде, может, не смог бы понять, жил ли вовсе.       — А за что ты не можешь себя простить?       — Много таких вещей. — Мегуми пожал плечами и поглядел в окно, откуда серый свет тронул его лицо, стирая улыбку, точно рисунок на полотне.       — Тогда назови хотя бы одну.       — Например, что я вовремя не говорю то, что должен был сказать. И эти слова копятся до тех пор, пока люди уже не хотят их слышать.       — Ты можешь сказать мне, если хочешь.       Он лишь усмехнулся и склонил голову.       Затем потёр лоб, словно та математическая задача, которая снова его тревожила, никак не решалась.       — Ты уже думал, что мы будем делать дальше? — заговорил Юджи вместо него. — Я имею в виду, мы можем попытаться организовать их встречу или…       — Смотря как вообще пройдёт разговор.       — Да, но он же согласился поговорить, значит, не против самой этой идеи. И я не думаю, что Годжо хранил бы его рисунки и письма, если бы хоть немного не надеялся опять его увидеть.       — Мы не можем этого знать, — пробормотал Мегуми.       Юджи хмыкнул.       В этом он тоже прав. Всё-таки Годжо — человек, который не читал книги своего отца, потому что не хотел, чтобы у него крали воспоминания. Даже если вором будет сам их автор.       — Значит, это ты считаешь, что мы поступаем неправильно?       — Не знаю, — выдохнул Мегуми. — Я до сих пор не могу понять, зачем я это делаю. Ещё хуже — почему я не могу остановиться, даже когда пытаюсь.       — Почему-то мне кажется, что это не совсем так.       Мегуми поднял бровь — вместо вопроса.       — Потому что ты всегда знаешь, что и зачем делаешь, — объяснил он. — Ты такой человек — очень упрямый и никогда не сомневаешься в своих чувствах.       — Да? — усмехнулся Мегуми. — Тогда я слишком упрямый, чтобы это признать.       Затем повернул голову — в проходе никого не было, — и накрыл его сложенные на коленях ладони теплом своих.       Юджи стиснул было кулак, но тут же расслабил руку.       Позволил себе промолчать и остаться хотя бы ненадолго с этим прикосновением — он отвернулся к окну, пока собирающийся сумрак и стук колёс вводили их в транс между днём и ночью.       Между одним городом и другим.       Между до и после.       Наверное, если потянуть за нить и увидеть, что узел распутывается, а потом бросить его на полпути — это предательство собственной судьбы или удачи. Поэтому Мегуми никак не мог оставить идею поговорить с Сугуру, сколько бы ни пытался.       Может быть, Мегуми тогда не лгал ему. Наоборот, ждал подходящего случая, чтобы пригласить его в Токио — непросто было бы завести этот разговор и не упомянуть, что он уедет, лишь когда попрощается с дедушкой.       Но он всё равно не тот, кто пишет письма или ждёт встречи спустя десять лет. Всё равно не тот, кому суждено остаться навсегда в чужой жизни. Зато он знал, что эти поиски дали ему. Словно он попал тем снежком в Мегуми в самый нужный момент — когда Мегуми нужна была помощь, а ему самому нужна была цель, — и он был близок к тому, чтобы свою задачу исполнить.       Отражение вспыхнуло между поездом и погасшим пейзажем — словно в окно плеснули синей краски, — и Юджи прищурился от тусклого света лампы над головой.       Своё собственное лицо он не узнал.       Зато узнал тот вечер в теплице, когда они с Мегуми глядели на отражения в пруду и ловили рыб в ладони. И запечатлели свои инициалы на оливковом дереве, которое будет жить, когда от их собственных жизней ничего не останется — лишь пара давно заживших букв.       Мегуми, как и теперь, всегда смотрел на него.