21. Цумики

      На следующее утро ещё не могло стать легче.       Видимо, расставание — это как укус ядовитой змеи или насекомого. Сначала боль самая острая и жалит она вплоть до того, что выступают слёзы под стиснутыми веками, но само место укуса тогда еле заметное — лишь спустя время оно опухает, пока яд расходится внутри тела, попадая во внутренние системы и разбавляясь в крови с её током.       Конечно, если пережить стадию, когда укус становится смертельным.       А он пережил?       Он думал, что вернётся к тому, каким был. Не на следующее утро. И не на следующее. И не на следующее. И не на следующее. И не через одно или даже два после него. Но однажды вернётся к тому себе, который раньше просыпался в его кровати. Читал его книги, сидя с Призраком в саду и не подозревая, что с ним произойдёт в конце ноября. Который жил в его спальне до того, как он слой за слоем снял с себя кожу, чтобы добраться до сердца, потому что встретил человека, с которым иначе не мог.       Однажды?       Пока он чувствовал себя разве что мёртвым.       — …праздник какой-то?       Он поднял голову. Обращались к нему — по улице он вроде бы шёл один и наверняка единственный с цветами.       Мегуми поискал источник голоса взглядом. Но заметил его, лишь когда соседка шагнула вплотную к забору — у неё были собранные тканью волосы и перепачканные землёй перчатки, отчего она сделалась одного цвета со своим вызолоченным на утреннем солнце двором.       Тот двор с южной стороны холма, где раньше всего зацветали крокусы.       — Я говорю, зачем тебе два букета? — повторила она. — Праздник какой-то? Или ты подаришь по одному двоим девушкам?       — Зачем?       — Ты мне скажи. Чтобы посмотреть, какая из них ответит тебе взаимностью, наверное.       Мегуми прижал цветы к себе.       — Я не стал бы… Так делать.       — Да я же шучу, — хохотнула она и опёрлась обеими руками о забор. — Это тепличные? Не верю, что Камо собираются закрыть свою теплицу. Почему? Тем более теперь. Даже я ходила туда, когда училась в школе.       — Я пытался уговорить их обсудить это с городской администрацией и перевезти теплицу в другое место, где она будет под управлением города, но они не согласились. Сам я не смог. Для этого нужны права собственности.       Она усмехнулась, подперев подбородок рукой.       — А ты всегда такой серьёзный?       — Вы спросили.       — Ладно. Я уже боюсь шутить, что будет, если ты прикарманишь пару растений при перевозке. — Она обернулась. — Правда мне-то куда? Все соседи завидуют моим абрикосам. И что? — Она подняла из-за забора кусок ткани. — У меня здесь раньше всех тает снег, а ночью до сих пор морозы, приходится всё закрывать.       — Прошу прощения, — вставил Мегуми. — Я спешу.       — Красивые букеты! — крикнула она вдогонку.       Он опустил голову, сунув нос во фрезии — пахло влагой и цветами, словно он спас и припрятал себе часть теплицы.       Даже разозлиться не смог.       Теплица. Букеты двум девушкам. Чёртовы…       Лучше бы он в самом деле умер.       Войдя в дом, он оставил фрезии на котацу. Затем перехватил поудобнее букет лилий и, заглянув к себе в спальню за книгой, двинулся обратно по коридору.       Постучал:       — Можно к тебе?       — Да, заходи.       Он открыл дверь. Цумики сидела лицом к окну, одетая на выход, — она красилась в косых лучах утреннего солнца, и по комнате мимо её плеч плыла сонная пыль.       — Как думаешь, помада не сильно яркая? — Цумики повернула голову и улыбнулась, глянув на букет. — М-м, это же мои любимые. Не представляешь, как я их обожаю. Надеюсь, Юджи тоже понравятся.       — Помада в порядке.       — Уверен? — Она подняла зеркало. — Я спрашиваю, потому что мама Сумико запретила ей пользоваться.       — Да?       — Говорит, чтобы не привлекала лишнее внимание.       — По-моему, не ярко. Для праздника.       — Тогда ладно. — Цумики щёлкнула помадой. — Я позвонила в общежитие. Мне два раза никто не ответил.       — Блин, — прошептал он.       — С Юджи что-то случилось? Я думала, вы вместе пойдёте выбирать цветы. Мы так с ним вообще разминёмся.       — Я с этим разберусь.       Мегуми придержал книгу за спиной и прошёлся по комнате, наклонив букет к Цумики.       — Вообще-то это тебе.       — Мне? — Она подняла брови и улыбнулась. — В честь чего?       — Я подумал, ты будешь рада.       Улыбка её поблекла сразу же, только удивление осталось — Цумики поглядела на него почти с состраданием. Так же она смотрела на Призрака, когда тот не мог сделать что-то зубами и лапами, и она не знала, помочь ему или не мешать.       — Мне очень приятно, — ответила она. — Но я со вчера вижу, что с тобой что-то происходит. И теперь ты ведёшь себя ещё подозрительнее. Если ты хочешь отговориться от меня цветами, можешь просто оставить их для всех в гостиной.       Он стиснул зубы.       — Я уже не могу подарить тебе цветы?       — А я уже не могу сказать, чтобы ты вспомнил, что у тебя есть сестра?       — Тогда это на что похоже?       — Если честно, я скучаю уже и по временам, когда мы с тобой постоянно ссорились, — она вздохнула. — Сейчас такое впечатление, что даже Юджи считает меня большей подругой, чем ты.       Да как она вообще могла такое говорить?       Ещё и лилии сюда притащил. Очередная плохая идея с ней. Опять он всё испортил, потому что…       Мегуми опустил голову. Нет, Цумики сказала так, потому что она права. Но права по-своему — в этих вещах тоже нет правильного и неправильного. Он считал, что поступки говорят сами за себя, и в этом таким уж плохим братом не был. Зато отвратительным — во всём остальном.       Подняв взгляд, он протянул ей цветы.       — Ладно. — Она встала, чтобы забрать букет, и лёгкая улыбка, с которой она вдохнула запах лилий, от него не скрылась. — Тогда ответь мне.       — Что?       — Та драка… — Она указала пальцем себе на бровь. — Ты подрался из-за того, что говорили про меня, так? Я имею в виду, из-за тех сплетен.       Мегуми сцепил обе руки за спиной.       Какого чёрта? Единственное желание, чтобы она не узнала, и даже этого он не смог получить.       — Я не буду читать тебе нотации, — добавила Цумики. — Я просто…       — Да, из-за них.       Она рыкнула себе под нос и развернулась к окну.       — Да как они… — Она стиснула кулак на выдохе. — Заняться им больше нечем. И ты ещё должен выслушивать эту мерзость.       Мегуми хмыкнул.       Зато он увидел, как один из его самых тупоголовых одноклассников хнычет перед своими друзьями, а потом извивается перед родителями в кабинете директора. В качестве компенсации это почти стоило разбитого лица.       — Я уже закончила школу, — добавила Цумики. — Мы разошлись с Норитоши. Почему они не могут оставить меня в покое?       — Если тебе это важно, Норитоши не имеет к этому отношения.       Цумики опустила плечи.       — Да не имеет, конечно, — пробормотала она. — Не хватало ещё, чтобы он расшаркивался перед ними за мой счёт. — Она подняла взгляд. — Как думаешь, Сатору знает?       — Трудно сказать.       — Да, мне тоже. — Она поджала губы, и вид у неё сделался виноватый. — Может, хорошо, что он бывает рассеянным. Ему лучше этого не слышать. Лишь бы до учителей это не добралось.       Мегуми склонил голову набок.       Годжо мог быть рассеянным, когда приходилось складывать вещи в коробки для переезда. Или на уроке, когда забывал упомянуть то, что ему самому казалось очевидным. Но он первый заметил, что Цумики и Норитоши влюблены, и наверняка сразу увидел что-то между ними с Юджи. Если бы жизнь относилась к Годжо мягче, она позволила бы ему избежать этих слухов. Но он бы на это не рассчитывал.       — Ты знаешь, — она поморщилась. — Вообще-то нельзя так говорить, но когда я услышала, что ты сломал Шигэмо нос, меня это даже обрадовало.       — Да ну. — Мегуми поднял бровь.       — Мне самой стыдно. — Цумики состроила ему гримасу. — И мне всё равно не нравится, когда ты дерёшься. Хорошо ещё, что тебе ничего не сломали. Так что сделай вид, что ты этого не слышал.       Он усмехнулся.       Кажется, впервые с Киото. Или раньше, с того ночного поезда.       Не существовало такой вселенной, в которой он однажды не припомнил бы Цумики этих слов.       — Вообще я хотел поговорить с тобой кое о чём. — Мегуми перехватил за спиной книгу. — Наверное, даже о двух вещах. Если ты не против.       — Почему я должна быть против?       — Я не знаю, с какой начать.       — Ну давай со второй, — пожала плечами она.       Вторая на то и вторая, чтобы оставить её напоследок. Мегуми поводил пальцем по краю обложки.       Он уже делал это один раз, но тогда секрет не был секретом. Ему даже не пришлось говорить прямо, и он всё равно еле справился с паникой. Перебирал варианты, что Годжо ему скажет. Собирался плыть на Хоккайдо, сбежав прямо из его кабинета ночью босиком.       — Я не знаю, как ты это воспримешь, — заговорил он, и Цумики положила цветы на стол, словно насторожившись. — Ты спрашивала меня насчёт того, на ком я хочу жениться.       — Так всё-таки есть девушка, которую ты от нас скрываешь? — Она прищурилась. — А-а, я поняла. Сатору уже знает. Так вот что это вчера было.       — Нет. — Мегуми покачал головой. — Дело не в этом.       Цумики опёрлась о стол, вновь нахмурившись.       — Я не уверен, женюсь ли я вообще, — ответил Мегуми. — Я никогда не испытывал чувств к девушкам.       — Ну тебе всего восемнадцать. Подожди ещё.       — Да, я понимаю. Но я не знаю, произойдёт это или нет. Я не сказал, что совсем ни к кому не испытывал чувств.       Цумики открыла рот.       По её лицу читались эмоции — словно написанные, — они находили волнами. Вернее, их нагоняло штормом, как на морском берегу. Или как растворяется молоко в чёрном кофе, меняя его оттенок.       Только мысли за её взглядом прочесть он не смог. В затянувшейся тишине Мегуми поёрзал, переступая с ноги на ногу.       На улице до сих пор холодно. И вода в Цугару — ледяная.       — Я не знал, как ещё это выразить, — сказал он. — Вообще я не уверен, важно ли мне это, но…       Цумики поднесла обе ладони ко рту.       — Вы с Юджи, — пробормотала она.       — Да, я…       — Ты хотел рассказать мне про Юджи. — Голос вышел глухим. — Это многое объясняет. — Из-под ладоней вырвался смешок. — О, как я этого… Вообще-то если так подумать… Это очень многое объясняет. А я ещё не могла понять, почему он так себя вёл.       — Как?       — Я как-то спросила… И он потом… Он тогда заговаривался, а я ответила…       Вид у неё сделался слегка безумный — словно перед глазами пронеслись последние три месяца, но она увидела их, войдя через чёрный ход.       Или встретила после спектакля любимого актёра, а он даже не вспомнил своей звёздной роли.       — Мы не вместе, — добавил Мегуми. — Мы разошлись.       — М?       Она всё ещё прикрывала рот рукой.       — Ну скажи хоть что-нибудь внятное. Ты же хотела, чтобы я с тобой поговорил.       — Да, конечно…       Цумики отвела взгляд. Лилии дрогнули — она коснулась цветов, погладив их большим пальцем. Бутоны ещё не до конца распустились и даже самые раскрытые имели зелёный оттенок у стебля.       Цветы Цумики не выбрасывала неделями — до тех пор, пока от них ничего не останется и не придётся сгребать лепестки горстями со стола. Раньше он думал, что это сентиментальные чувства к тому, кто их подарил, или к месту, где она их сорвала, но, кажется, она относилась к ним так же, как отнеслась бы к коту или к человеку. Раз уж им суждено умереть — раз уж им суждено погибнуть ради неё, — она не хотела лишать их компании до конца жизни.       — Я, конечно, слышала об этих вещах, — пробормотала она. — Я просто… Удивлена. Извини.       — Не извиняйся. Это было грубо с моей стороны.       — Нет. Нет… Не переживай.       — К тому же это не так важно. Мне больше подойдёт жизнь, в которой нет любовных отношений. По крайней мере, я не собираюсь их искать.       Она вновь открыла рот, словно хотела что-то сказать или спросить       я как-то не ожидала       извини       или       но ты ведь такой романтик, даже не в глубине души       почему?       только собственные мысли, похоже, её расстроили и озвучить их она не смогла. Заметив отпечаток помады на коже, она потёрла друг о друга пальцы.       — Была ещё первая вещь, — напомнила Цумики тише. — Она меня так же шокирует?       Мегуми выдохнул.       Зато она не выгнала его из комнаты и не сказала, что не намерена больше видеть рядом с собой. Она ведь хотела, чтобы он кого-нибудь любил. Если она могла понять любовь к цветам, значит, и то, что испытывал он, понять сможет.       — Нет, это тебя вряд ли удивит.       Он вытащил из-за спины «Смертельный секрет», и Цумики глянула на книгу.       — Норитоши попросил передать тебе, — объяснил Мегуми. — Он что-то написал внутри. Я не смотрел.       Книгу она взяла, но держала поодаль от себя кончиками пальцев — словно та могла отрастить зубы и укусить её.       Она сама помнила, как больно кусается расставание. Она ведь тоже хотела выйти замуж за своего возлюбленного. Она проплакала из-за него неделю. Она наверняка надеялась, что, когда они разойдутся, ей хотя бы станет легче.       Может быть, он не имел права сравнивать их чувства, но что в них такого уж разного?       Или, раз уж на то пошло, что в них плохого?       Он всего лишь снял свою кожу слой за слоем, и ему не повезло встретить человека, которому было так легко его полюбить.       — Вообще-то он передал её ещё в декабре, — добавил Мегуми. — Я не знал, стоит отдавать её тебе или нет, потому что, если бы я отдал, я бы словно настаивал на том, чтобы ты приняла его извинения. Если нет, я бы словно решал за тебя. Но, в конце концов, никто же не уговорит тебя простить его, если ты сама не хочешь. Так что я подумал…       — Да, наверное, лучше отдать.       Цумики слушала его — всё ещё с рассеянным видом, словно не ожидала, что залеченные шрамы, которые казались ей крепкими, разойдутся сразу же, — но вновь опустила глаза на книгу.       Свежая обложка скрипнула на сломе, и глаза Цумики прошлись сверху вниз, пока она читала.       — Я пойду, — заговорил Мегуми. — Возьмёшь фрезии в гостиной?       — Ты куда? — Она подняла взгляд.       — Найду Юджи. Встретимся через полчаса на месте. Если я буду опаздывать, подождите меня во дворе.       Он уже шагнул в коридор, когда Цумики его окликнула.       — Что? — спросил Мегуми через плечо.       — Спасибо за цветы, — пробормотала она. — Не думала, что ты помнишь, какие мои любимые.       — После подсолнухов.       Цумики фыркнула.       От книги отражался белый свет, падая ей на лицо.       Наверное, если бы не это, он бы промолчал. Он ведь злился, когда Годжо делал с ним то же самое. Пытался реализовать свои несбывшиеся фантазии через него. Хотел, чтобы он закончил Токийский университет. Потом чтобы добился чего-нибудь выдающегося в своей профессии, потому что эта страна изменилась и теперь ему уже ничто не помешает. В этом нет ничего плохого, только Годжо словно забыл, что может желать чего-нибудь сам.       Он не из тех, кто готов пожертвовать собой без оглядки. Но он словно убедил себя, что это победа Годжо Сатору — если желания Годжо Сатору исполнят другие.       — Я — последний человек, который может давать тебе советы, — заговорил Мегуми. — Но если прошло три месяца и ты до сих пор скучаешь по Норитоши, может, подумаешь о том, что он написал?       — Слушай, а ты… — Цумики постучала по книге пальцами. — А ты точно не читал? Я не буду злиться. Хотя… Вряд ли бы ты выдал себя такой очевидной фразой.       — Нет. Честно.       Он двинулся прочь, когда Цумики позвала его вновь.       Мегуми сжал руку на ручке.       — Ну что? — пробубнил он. — Мне правда пора идти.       — Я только хотела спросить, — поспешила Цумики. — Почему вы расстались?       Потому что я люблю его.       Так же я ему сказал?       — Потому что это и так редкость, чтобы сложилось с кем-то. Нам будет проще порознь.       Когда-нибудь должно стать.       И ему, и Юджи. Если он зажмурится и стиснет кулаки, чтобы не чувствовать своё тело и душу, словно у неё никогда не было физической формы и он никогда не знал, как Юджи целует его, и не помнил его прикосновений к себе, он почти сможет думать о том, что Юджи без него будет счастлив.       Когда, глядя в зеркало, он перестанет вспоминать, как Юджи улыбался, пока смотрел на него. Когда переедет отсюда, чтобы не думать о том, что они с Юджи делали в его комнате. Когда однажды он проснётся и не вспомнит, как пахло то дешёвое мыло, которое продают в аптеке около почты, которым пользовался Юджи, — и как он впитал в себя этот запах, когда они обнимались здесь вдвоём.       Он лишь надеялся, что никогда больше не влюбится.       В нём было так много от Юджи, и он сам так много ему отдал. Влюбиться в кого-нибудь другого он просто не смог бы, ведь иначе это был бы уже не он. Этого человека он бы даже не узнал.       — Фрезии, — напомнил Мегуми. — Встретимся через полчаса.       И захватив пальто, вышел на улицу.       Руки всё ещё дрожали — он рассказал       он с ума сошёл       он рассказал ей — словно пытался перегнать свою собственную панику. Потому что некогда об этом думать.       Добравшись до дома с крокусами, он свернул в соседний переулок.       Похоже, они привезли с собой из Киото потепление. Солнце уже начало припекать, и во дворах проступила зелень, словно в городе не было морозов. Неплохой мог бы выйти день для праздника.       Праздник.       Мегуми тряхнул руками и выдохнул.       Праздник.       Прерывистый выдох.       Праздник.       И ещё один — глубокий медленный вдох.       До поездки в Киото они с Юджи договаривались, что пропустят уроки и пойдут вдвоём, но тогда он сам ещё не знал про идею Цумики. Если бы не она, конечно, он оставил бы Юджи в покое — это как добровольно насаживаться на катану, которой тебя ранили, вновь и вновь, а он и к нему, и к себе не так жесток, — но есть вещи важнее их отношений. Юджи поймёт, почему он пришёл.       Была ещё и другая проблема. Вчера он позвонил в общежитие — господина Иджичи на месте не оказалось, и заменявший его парень отправился искать Юджи сам. Когда он вернулся, то сказал, что Юджи никто ни здесь, ни в школе не видел, но он передаст, что ему звонили.       Часы отсчитывали восемь, девять и десять.       Юджи ведь не из тех, кто после расставания может сделать что-нибудь безрассудное?       Нет, конечно. Но он вчера так быстро ушёл.       На переезде около будки курил дежурный — прислонившись к стене, грелся на солнце, словно первая мошка, приманенная весенним теплом. Когда Мегуми спустился, он затушил сигарету.       — Закрываю на грузовой! — крикнул он. — Шевелись, если хочешь успеть.       И скрылся в будке.       Мегуми поспешил по грунтовке, прищурившись. Рельсы резанули землю, словно кипящий металл, — если наступить, они расплавят подошвы, — и шлагбаум закрылся за спиной, едва не зажевав край шарфа.       Сегодня ему везло.       Когда он добрался до школы, на входе среди других учеников первым заметил Джунпея — он сильнее всех сутулился рядом с компанией старшеклассниц. Мегуми поднял руку, и тот застыл на месте. Следом обернулся, словно высматривая, кому ещё он мог махать.       Он поднял руку выше, и Джунпей перестал оглядываться.       — Привет, — выдохнул Мегуми, добежав до него.       — Привет.       — Ты видел Юджи?       — Он пошёл к своему дедушке. У него сегодня…       — Я знаю, — перебил он. — Вообще-то ты мне тоже нужен. Я вчера вечером звонил, но тебя дома не было.       Джунпей нахмурился.       — Я был дома.       — Тогда…       — Да это тот идиот, которого господин Иджичи поставил вместо себя, — он цокнул языком. — Нашёл у кого спросить.       — Не перекладывай на меня вину за всех идиотов, — буркнул Мегуми. — У тебя сегодня важные уроки?       — Только физика. А что?       — Тогда пойдём. — Он мотнул головой. — Я по дороге всё объясню.       Джунпей оглядел его, словно в чём-то подозревая.       — Пойдём, — добавил Мегуми. — Цумики уже ждёт. Теперь осталось, чтобы мы пересеклись с Юджи.       — Цумики? — голос Джунпея дрогнул.       — Да, и Годжо. Он должен был заменять физика, но тот снова вышел на работу, поэтому мы все идём. Можешь считать, что ты официально освобождён от уроков. По физике у тебя сегодня зачёт.       Джунпей поколебался — прячась за своей чёлкой, бросил взгляд ему за спину. Словно подумал, что он тоже тайком вступил в ряды парней, которые в средней школе подсыпали ему муравьёв в еду или дразнили кличками в старшей.       И всё же, кивнув, Джунпей последовал за ним.       Значит, Юджи уже направился в больницу. Это хорошо. Туда вскоре придут Годжо и Цумики. Если они встретятся, Цумики сама ему всё объяснит, и так будет намного проще им обоим. Выйдет избежать сюрприза, когда он придёт и…       — С Юджи что-то случилось?       — М? — Мегуми повернулся и помолчал, пока до него добирался смысл слов. — О чём ты?       — Ну он просто пришёл вчера почти в полночь. Мне показалось, что он расстроен.       Он хотел лечь спать.       Где же он провёл тогда весь день, если вернулся к ночи.       От его половины жалования за работу в теплице ничего не осталось, но у Юджи ещё были свои деньги, которые он старался не тратить. Значит, он мог где-то поесть. Хотя бы где-нибудь согреться.       И он даже не спросил, как у Юджи дела.       Чёрт.       Не спросил, потому что знал — ему тоже не станет легче. Не сегодня и не завтра. Но это как зашивать рану. Сначала нужно перетерпеть, чтобы потом боль ушла быстрее.       И вот одна фраза, и всё придётся начинать заново, ведь он услышал, что Юджи было плохо из-за него.       Только сердце застучало — глупое и слепое, — потому что через десять минут они снова встретятся. Он вновь увидит Юджи.       Они снова заговорят.       Он сможет сказать ему что-нибудь, что не успел, — даже если это одна фраза.       Оно того стоит стоит стоит стоит стоит стоит даже если он вновь покромсает своё сердце. И своё, и…       — Может быть, — выговорил Мегуми. — Мы устали. Две ночи в дороге.       Хватило этого Джунпею или нет — расспрашивать он не стал.       Они повернули от школы к главной улице. Солнце мигнуло с крыши почты, и вместе с ним оттуда выпорхнула пара птиц. Из лавки на углу потянуло жареным маслом и рыбой, и одетый в солнечную пыль силуэт отозвался на кацу счастливой благодарностью. Желудок тоже отозвался. Чтобы попасть в теплицу, пришлось встать рано, и завтракал Мегуми тем, что нашёл под рукой.       Вроде бы он затеял это всё, чтобы можно было вновь есть и спать.       Теперь вся жизнь — это сон. Плоский кошмар в пять утра, когда кажется, будто падаешь. И белый кот на заборе с мордой в чужой крови.       Твоя?       Может, его.       — Ты уже выбрал, где будешь учиться? — заговорил Джунпей после паузы.       — Да, выбрал.       Ещё пара молчаливых шагов.       — А ты? — добавил Мегуми.       — Ну у меня не сложилось с Токио, — ответил он. — Но это же не единственный город.       — Всегда есть Мориока.       Джунпей фыркнул.       — Это слабое утешение. Я не понимаю, как вы с Юджи вообще терпите это место. Юджи ещё что-то говорил о том, чтобы поступить в этот сарай, который у нас из сострадания зовут университетом. Спасибо, нет. Если после выпуска я останусь в Мориоке хотя бы на день, я покончу с собой.       — Не заводись.       Мегуми усмехнулся.       Тут даже ради пристойного моста придётся выехать за пределы города.       — Почему ты так ненавидишь Мориоку?       — Это вопрос? — Джунпей пожал плечами. — А что здесь делать?       — Ясно.       — Хотя если ты об этом… Наверное, слово безразличие подошло бы больше, чем ненависть. — Джунпей опустил голову и заправил волосы за ухо. — Но я ненавижу то, что я сам здесь чувствую. И я так уверен, что, когда перееду, никто не будет знать, каким я здесь был, и всё будет совсем по-другому. Хотя я понимаю, что это не так.       — Но ты же в курсе, что так ты точно ничего не добьёшься?       — Спасибо за ценный комментарий. Представляешь? До тебя эта потрясающая мысль меня ни разу не посещала.       Мегуми посмотрел на него молча. Если Джунпея не устраивали его слова, пускай предложит свои.       К нему Джунпей не поворачивался. Хотя взгляд или видел, или чувствовал на себе — раздражение схлынуло, и под ним открылось что-то другое. Может быть, вид человека который знал, что виноват, но устал за себя извиняться.       — Да понимаю я, — буркнул он. — Меня и раздражает, что я всё это знаю и всегда могу понять всех остальных, но как будто никто не готов сделать то же самое для меня. Хотел бы я, чтобы мне тоже было всё равно, что половина школы считает меня не в своём уме.       Тогда он припёр бы к стенке парня, который высыпал в обед его одноклассника насекомых?       — Извини, — Джунпей поправил упавшую на нос чёлку. — Я не считаю, что ты ненормальный. Это они идиоты.       Мегуми поймал усмешку.       У себя на губах — удивившись ей, как зелёной траве подо льдом. Он даже не знал, что его считают ненормальным. Ну и новости под выпуск из школы.       — Я огрызнулся, и теперь ты решил, что будешь молчать? — пробормотал Джунпей. — Не говори, что тебя так задела моя формулировка.       — Нет, конечно. Но, по-моему, говорить у тебя и самого выходит.       — Ладно, мне нужно было оставить это для своей манги. Её всё равно никто читать не будет.       — Что это за манга?       — Можешь не спрашивать, если тебе не интересно. Я же не заставляю.       Мегуми рыкнул себе под нос. Ну попробуй. Заставь.       Да как Юджи это делает? Как он выдерживает то, что ему приходится общаться со столькими людьми, и ему это не в тягость?       Если бы он был здесь, всё было бы намного проще.       — Я спросил, — ответил Мегуми. — Второй раз спрашивать не собираюсь.       — Ладно, ладно. — Джунпей поморщил нос. — Вообще-то там довольно сложная идея про магию. Эту магию можно накапливать при определённых условиях. И персонажи используют её, чтобы бороться с духами, которые созданы из того же вещества. Но я ещё дорабатываю сюжет. Он вообще не похож на то, что было в первых черновиках.       — Вроде интересно. Мне нравится, что идея масштабная.       — Юджи ещё не читал? Ты не в курсе?       — Ну он начал, — припомнил Мегуми. — Но мы много занимались, так что можешь считать, что это моя вина. Я заваливал его домашней работой.       Впереди показалось здание больницы. Ещё за поворотом их наверняка ждали Цумики и Годжо. И…       Да, «и».       Лучше бы он умер ещё возле того двора с крокусами. Лёг там на траве, прикрыл глаза, и чтобы солнце грело щёку. Сегодня правда будет такой хороший день.       — Дашь мне прочесть? — добавил Мегуми тише.       Джунпей развёл руками.       — Ну всё, теперь мои слова звучат совсем уж жалко. Даже ты меня жалеешь.       — А ты намерен повторять свои ошибки по второму кругу? — Мегуми поднял бровь. — Я не собираюсь читать твою мангу из жалости. Что за чёрт?       — Единственное, что ты смог похвалить в ней, это масштаб.       — А что ещё я должен хвалить? — фыркнул Мегуми. — Я её не читал.       — Хорошо.       — Я сказал, что прочту.       — Приятного, — усмехнулся Джунпей. — Если тебе не понравится, можешь её потом сразу сжечь.       — Делать мне больше нечего. Могу просто выбросить.       — Спасибо.       Мегуми закатил глаза.       Но Джунпей, кажется, за весь разговор так и не посмотрел на него прямо. И сейчас тоже — поднял голову, подставив лицо под свет солнца и чистоту голубого неба.       — Моя мама была писательницей, — заговорил вдруг он. — Она не напечатала ни одной своей книги, но… Саму я её тоже не знал, но у меня остались её дневники. Думаю, поэтому я и хочу уехать отсюда. Хочу стать собой, прежде чем стану тем, кого ненавижу. Это её слова.       Он глянул на Джунпея.       Всё ещё с красным носом и потрескавшимися от мороза губами. Джунпей немного напоминал Цумики — у них обоих были приятные черты лица. Сошли бы за двоюродных брата и сестру.       Он мог бы сказать Джунпею, что его жизнь после отъезда из Мориоки в самом деле не изменится так, как он хочет. Одни его проблемы уйдут. Другие займут их место. И очень многое в жизни определяется тем, что человеку дано при рождении, или тем, что накладывают на него обстоятельства. Но это не пессимизм и не оптимизм. Это просто то, что приходится делать, чтобы влюбляться, строить теплицы и рисовать мангу.       Зато если бы рядом был Юджи, он бы сказал, что Джунпею повезёт. Потому что его приятель вовремя пришёл к железнодорожному переезду и успел проскользнуть под шлагбаумом. Встретил его возле школы — вот так просто.       Это тоже не оптимизм. Когда-нибудь повезёт. Почему не сейчас? Почему не тебе?       Но сам Мегуми почему-то вспомнил другого человека. Незнакомца из Киото, который занимал их беседы, словно фантом, и который пригласил их к себе домой и сказал ему, что он похож на свою мать. Цумики говорила, что она была очень добрая и умная. Относилась к ней как к собственной дочери. Всегда думала сначала о них и лишь потом — о себе. Из тех людей, которые не умеют по-настоящему ненавидеть.       Этого он тоже хотел бы.