20. Чужак в семейном доме

      Это был сон. Может быть.       Не так уж важно, кроме того, что время во сне течёт быстрее, даже если грезить наяву, как всю зиму делал он.       Наверное, это всё-таки было сновидение, потому что когда Юджи вновь открыл глаза, поезд освещали всё те же тусклые лампы с мошками под каждым плафоном и Мегуми уже спал, прислонившись к перегородке и сложив руки на груди.       В вагоне, кроме них, было ещё полдюжины человек. Двое ехали, свесив головы и пряча руки в карманы. Ещё один, молодой парень в очках, склонился над своими записями, словно боялся куда-то не успеть. Остальные — тени, мороки, силуэты.       По дороге в Киото Мегуми сказал, что на обратном пути его ждёт бессонная ночь — вряд ли он сможет уснуть в вагоне с сидячими местами. Но, похоже, когда исчезли поводы для беспокойства, ушла и его бессонница.       Юджи крепко закрыл веки, гоня резь из глаз, и повернулся к окну.       Смутные абрисы гор и тьма — поезд уже проехал Сендай, но рассвет к горизонту ещё не подобрался. Значит, всё-таки это был сон, потому что там он увидел утреннее небо — безоблачное, как бывает только зимой, когда от носков ботинок до затухающих над головой звёзд небо пропитывает блеклая радуга.       Так же было, когда они с дедушкой вышли из укрытия и отправились посмотреть на то, что осталось от их дома. Соседи уже сообщили им, что тот разрушен, но вместо страха — рейд кончился и на улице было много людей с фонарями, как в праздничную ночь, — его охватило странное воодушевление и тяга поскорее всё увидеть.       Лучше всего он запомнил, как мало места занимало их жильё. Так, крохотный клочок земли с горой дотлевающего мусора — если не знать, что здесь был дом, пройдёшь за пару шагов и не заметишь. И как вообще вся их жизнь помещалась тут?       Зато когда он поднял голову, рассвет расстелился от горизонта до горизонта, как и каждый день до этого. Только небо ещё никогда не казалось таким огромным.       Он вновь поглядел на Мегуми.       Интересно, где сейчас был он?       Мегуми говорил, что редко запоминает сны, но иногда ему снится их первый дом в Мориоке. Там было два этажа и из окна можно было разглядеть крыши банка и почты с бликами солнца на металле и бесконечной птичьей вознёй. Правда, когда Юджи попросил отвести его туда, Мегуми не смог — он забыл дорогу, но сказал, что узнает, если они случайно на него наткнутся.       Забрал себе в сновидения его сердце.       Навсегда, видимо, раз даже Мегуми не помнил, как теперь туда идти.       Когда они садились в поезд до Киото, он уже знал, чем кончится эта поездка. И когда Мегуми разбудил его, чтобы он посмотрел на цветущие деревья, он подумал, что обратно в Мориоку они приедут порознь. Но тогда он верил, что Мегуми любит его недостаточно, чтобы они смогли вернуться домой вместе, — и от этого было больно. Разве он мог предположить, что Мегуми любил его так сильно, что предпочёл бы смерть, чем полную страхов жизнь — выбрал бы умереть, чем быть с ним, — и от этого станет ещё больнее?       Юджи зажмурился, чтобы смахнуть с глаз слёзы, и потянулся к руке Мегуми.       — Мориока. Просыпайся.       — М-м. — Мегуми открыл один глаз и, скривившись, отвернулся. — Блин. Лучше бы я не спал.       — В спальном вагоне, конечно, поприятнее было.       — Я должен был потребовать у Камо повысить мне жалование с января. Они даже пальцем не пошевелят, чтобы заняться демонтажом теплицы, а это в несколько раз больше работы, и я ещё должен буду отчитываться перед ними за каждый рин. Поверить не могу, что через несколько месяцев мне уже не придётся иметь дело с этой семьёй.       Мегуми размял шею, и когда их взгляды встретились, Юджи почти смог прочесть, как к нему возвращаются воспоминания о том, что произошло вчера.       Мы дома. Просыпайся.       Это был не сон. Как бы ему ни хотелось.       — Ты как? — спросил Мегуми.       — В порядке, — бросил он. — Приду в общежитие, высплюсь.       Когда они вышли из поезда, небо уже начало синеть — только вокзальные фонари удерживали за собой густую чёрную краску и тени разбредались прочь от поезда, словно стремясь успеть домой, в темноту, до рассвета.       — Я расскажу Годжо. — Лицо Мегуми, освещённое грубым, словно непригодным для жизни, светом, вновь обрело знакомую саморазрушительную решимость.       Так Мегуми выглядел, когда впервые его поцеловал.       И это лучшие слова, которые он нашёл для прощания? Я расскажу Годжо? Словно он выговорился в том парке в Киото и больше не собирался о них говорить.       Хотя вряд ли Мегуми мог бы сказать хоть что-нибудь, что он правда хотел услышать.       — Ты уверен, что это хорошая идея? — спросил Юджи. — Если у тебя была такая реакция…       — Он и сам всё знает.       — Тогда это как открыть старую рану, которая давно зажила.       — Не думаю, что она зажила. — Мегуми глянул в сторону холма. — Но Сугуру сказал, что с возрастом должно стать проще. Значит, если столкнуться с этими мыслями, став старше, это как раскрыть старые шрамы, которые всё время мешали, чтобы они смогли зажить правильно. Не то чтобы я решал за него… Я просто думаю, что мне нужно с ним поговорить. — Мегуми повернулся. — Ты пойдёшь?       — Я же не имею к этому такого отношения, как ты.       — Мы везде были вдвоём. Может, ты тоже хочешь поставить точку.       Юджи бросил взгляд поверх здания вокзала на еле различимый в темноте холм — туда вели фонари, но он нашёл бы дорогу даже с закрытыми глазами.       Не одну и не один человек мог бы его туда провести. Только сотню пройти он всё же не успел.       — Я не буду мешать?       — Конечно, нет, — ответил Мегуми. — Если что, я возьму вину на себя и скажу, что ты только помогал мне.       — Не принижай мои заслуги, — хмыкнул он. — Я виноват не меньше тебя.       — Тогда я просто попрошу тебя не винить. В конце концов, когда ты спросил про учебник, я мог бы сказать, что поступил опрометчиво и не должен был лезть в чужие вещи.       — Я всё ещё не уверен, что это хорошая идея, но…       — Это изначально была плохая идея, — перебил Мегуми.       Насчёт этого он тоже сомневался, но причину не мог объяснить даже себе.       Может, если бы он не так устал. Или не был так огорчён…       — Тогда идём? — спросил Мегуми, не дождавшись ответа.       Юджи кивнул, и они двинулись прочь.       Две оставшиеся тени. Он не пошёл бы — он терпеть не мог ходить в тишине, и разговор вряд ли склеится, — но оставлять Мегуми наедине с собой сейчас самая худшая идея. Не в этом состоянии, когда он и так уже разрушил достаточно.       Или это просто благая цель, которой можно прикрыть своё любопытство.       Юджи опустил голову, чтобы не зацепиться о рельсы на переезде, — ноги словно принадлежали кому-то другому.       Шаги успокаивали.       Навевали обманчивый сон.       Когда он стоял перед своим разрушенным домом, ему почему-то совсем не хотелось плакать. Он слышал, как плачет кто-то другой, но не чувствовал ни злости, ни тоски по утраченному. Немного хотелось есть — они спешили в укрытие и он не взял из дома банку с конфетами. Чуть больше хотелось спать — своего футона тоже очень не хватало. Рядом ходили люди, но никто с ним не заговаривал. Дедушка спорил с соседом о вещах, которые уже не имели смысла — видно, чтобы занять себя пустой болтовнёй, — и звук его голоса обманывал, будто всё в порядке.       Совсем как звуки шагов Мегуми рядом с ним.       — Я вспомнил голос Сугуру, — заговорил Мегуми, и он поднял голову.       В другой день он бы удивился тому, как совпали их мысли, но, похоже, мало что удивляет после бессонной ночи в пять утра.       — Я не могу вспомнить, чтобы видел его, — добавил Мегуми, — но голос знакомый. Наверное, я тоже бывал у них в гостях.       — Он говорил с тобой так, как будто знал тебя.       — Я тоже заметил.       — Да?       — М-г.       Они уже подошли к дому — рассвело достаточно, чтобы Юджи различил ветви деревьев и тёмные окна.       Мегуми выглядел таким же измученным, как чувствовал себя он сам. Усталость копилась в скованных движениях и тёмных глазах.       — Я забыл. — Его шаги звучали громче, чем голос. — Мы с Цумики кое-что придумали насчёт завтра. Ты останешься поговорить?       — Это подождёт?       — Это займёт пять минут. У нас не так много времени, чтобы откладывать. И ты же не сказал мне, какие хочешь цветы.       — Я хочу вымыться и лечь спать.       — Я бы предложил тебе остаться у нас…       — Мегуми.       — У меня есть запасная зубная щётка.       Юджи посмотрел на него — взгляд вышел красноречивее слов, потому что Мегуми тут же отвёл свой.       Если обрывать связь, то обрывать — закончить абзац и не начинать новый. Это ведь не он готов был отказаться от всего из-за разочарований, которые вообще могли не случиться. И он не собирался делать вид, будто ничего не произошло и ему не больно здесь быть, просто уйти будет больнее.       — Ладно. Но это же не совсем про нас двоих… — Мегуми коснулся дверной ручки. — Потом поговорим.       В дом они пробрались тихо — всё те же тени. И за миг до того, как Годжо вышел к ним из коридора, он не то услышал, не то почувствовал, что дом уже проснулся.       — Кого я вижу. — Годжо зевнул. — Мы уже начали забывать, как вы выглядите. Я, может быть, ещё отдалённо помню…       — Не сейчас, — оборвал Мегуми тихо.       — Ладно, ладно.       — Подожди минуту.       Он повесил пальто и наклонился, чтобы сбросить ботинки.       Юджи снимать обувь не стал. Только поставил ранец на пол и взял в руки куртку.       — Как поездка? — спросил Годжо.       Настороженности в голосе прибавилось. Он обвёл взглядом их обоих — сначала Мегуми, потом его с головы до ног, — и Юджи коснулся двери пяткой ботинка.       — Мы ездили не в Токио, — ответил Мегуми. — Я хотел рассказать тебе кое-что, но сначала мне нужно, чтобы ты знал, что ответственность полностью лежит на мне. Это была моя идея и мой план. Юджи помогал мне, но если ты будешь винить кого-нибудь, то вини меня.       Годжо провёл рукой по волосам.       Только теперь Юджи заметил, что он, похоже, совсем недавно встал — ещё щурился от слабого света в гостиной и даже не причесался.       Юджи сжал в пальцах куртку.       Всё-таки возвращать его к этим воспоминаниям — не лучшая идея. Пока они ехали в поезде, он сложил два и два, а Мегуми наверняка догадался раньше. Родители Сугуру скорее всего использовали ранение Сугуру как повод разлучить их с Годжо.       Сам он распереживался, даже когда у Мегуми был грипп. Но вряд ли это была хотя бы сотая доля переживаний, которые он испытал бы, если бы Мегуми пострадал в пожаре и им не позволили увидеться.       — Я очень занятой человек. — Годжо почесал затылок. — Я ещё не выпил первую чашку кофе, а уже должен кого-то винить. Ну давай, говори.       Мегуми он видел со спины, но заметил, как тот поджал пальцы ног.       — Ты помнишь, как мы с Цумики спрашивали тебя про твоего друга из старшей школы? — Голос зазвучал ровнее. — Гето Сугуру.       Годжо перестал ерошить волосы.       Между пальцев торчала выбившаяся прядь.       — Мы с Юджи случайно увидели штамп вашей школы в том учебнике по математике, который ты хранил в кабинете. Я предположил, что вы с Сугуру потеряли связь. И подумал, что, возможно, у нас получится выяснить, где он теперь и что с ним.       Рука опустилась.       — Я так понимаю, вы выяснили, — бросил Годжо. — Только не говори мне, что вы ездили к нему в Киото. Это будет очень смешно.       Мегуми обернулся, и Юджи перехватил его взгляд.       Он знает?       Знает. Ты был прав.       Глаза вновь стали непроницаемыми, словно озеро подёрнулось рябью, и Мегуми отвернулся.       Лишь для того, чтобы поклониться перед Годжо.       — Прости, что мы действовали у тебя за спиной, — выпалил он. — Я признаю, что полез не в своё дело. Я прошу у тебя прощения, но я не рассчитываю на него и готов к любому наказанию. Только знай, что это моя вина и Юджи здесь ни при чём.       — Наказанию?       — Если ты…       — Интересно, какого наказания ты от меня ждёшь, — перебил Годжо.       Он усмехнулся, и Мегуми прижал руки к бокам, склонившись ниже.       — Да не злюсь я на тебя, — Годжо вздохнул. — Хватит класть голову на плаху. Раз уж на то пошло, мне даже льстит, что вы двое потащились в Киото, потому что ты не смог поговорить со мной.       Мегуми замер.       Затем поднял голову, словно человек, который выглядывает, чтобы убедиться, что буря миновала, и выпрямился.       — Ты стал бы это обсуждать?       — Ну. — Он состроил гримасу. — От моих желаний прошлое никуда не денется. В крайнем случае я сказал бы, что не хочу говорить об этом. Думаю, тогда бы ты не поехал его искать.       — Нет, конечно.       Годжо усмехнулся, покачав головой, и Юджи расслабил стиснутые на куртке пальцы.       Затем вспомнил, что нужно дышать.       Затем — что можно двигаться.       Он поковырял дверь пяткой. Кажется, зря он сюда пришёл. Годжо хотел видеть Мегуми, сам-то он здесь лишний.       Если ему не всё равно, что они ездили к Сугуру — ну конечно, ему не всё равно, — то им этого Годжо показывать не собирался.       — Так вы с ним встретились?       — Мы были у него дома, — Мегуми кивнул. — Поговорили. Минут двадцать.       — Двадцать? — Годжо поднял бровь.       — Может, меньше.       — Меньше? — Он поднял обе. — И ради этого вы поехали на другой конец страны?       — Я узнал всё, что хотел узнать.       — Теперь я даже не удивлён. Видимо, чтобы ты искал моей компании, мне тоже нужно было куда-нибудь переехать. Подойдёт Окинава? Это даже дальше, чем Киото.       Юджи вновь сжал куртку.       Нет, дышать и двигаться рано. Слишком уж легко Годжо это воспринял. Он, конечно, не переигрывал, но что-то тут было не так — его словно…       Он словно делал вид, что его развеселила эта ситуация.       — Если тебе интересно… — заговорил Мегуми.       Годжо ответил жестом — почти безразличным, — и Мегуми вдохнул, чтобы заговорить.       — Он женат, и у него две дочки. Близнецы. Мы их не видели, но я видел фото. Они живут в хорошем районе. И на вид с Сугуру тоже всё в порядке.       Годжо кивнул.       Он не изменился в лице. Улыбка не исчезла и его веселье никуда не делось, словно он сейчас пошутит про переезд не на Окинаву, а вообще на Окинотори.       Юджи прикусил губу. Может быть, было бы лучше, если бы Годжо тоже разозлился. Если бы Мегуми получил своё наказание и убедился, что прав, тогда ему могло бы стать легче? Злость — это искры из-под колёс. Если нет сопротивления, нет и борьбы. Когда есть на что злиться, значит, есть за что драться.       Вот только кто сказал, что Годжо хочет лечить свои шрамы?       Пускай они мешают ему. Может, он боялся, что однажды будет заниматься своими делами — пить кофе, проверять контрольные работы или сидеть в изакайе с мистером Ноланом — и обнаружит, что их больше нет. Словно ничего никогда не было и он никогда ничего не чувствовал.       — Ты знал? — спросил Мегуми тише.       — Знал, что он собирается жениться. — Годжо пожал плечами. — Это не так важно.       — Как это может быть не важно?       — А почему я должен об этом переживать?       — Разве нет?       Мегуми вновь опустил голову.       Юджи почти чувствовал замешательство на его лице — словно сам там стоял и ему придётся отвечать, — он чувствовал, как Мегуми нахмурился и открыл рот, подбирая слова, будто они должны стать его собственными.       Но короткий взгляд, который Мегуми бросил ему через плечо, вышел мягче и грустнее, чем он думал.       — Я хотел сказать… — пробормотал Мегуми, отвернувшись. — Вернее я много…       И будто слов ему не хватило, он шагнул ближе к Годжо. Тот едва успел удивиться, когда Мегуми его обнял.       Юджи поймал взгляд — глаза Годжо потеплели, и он улыбнулся, подняв руки, чтобы обнять Мегуми в ответ.       — Ты такой ребёнок.       Мегуми пробормотал что-то, но ему пришлось говорить, уткнувшись в плечо, и расслышать Юджи не смог.       — В жизни есть не только брак, — ответил Годжо. — Ты и сам это знаешь.       Вновь — он что-то прошептал.       — А теперь ты пытаешься быть слишком взрослым, — Годжо усмехнулся. — Нельзя выбирать за других. Даже если ты считаешь, что выбор верный, каждый вправе решать сам за себя. В конце концов, если бы всё было просто и в жизни были только правильные и неправильные поступки, никто бы не задавался этими вопросами.       Ответ он не услышал.       — Я никогда об этом так не думал, — сказал Годжо. — Ты был ребёнком. Все твои настоящие выборы ещё впереди.       — Спасибо, — пробормотал Мегуми.       И отстранился, готовый его отпустить, но Годжо высвободил руки первым.       Чтобы самому обнять его за спину.       — Что ж… — заговорил он веселее.       — Что? — пробубнил Мегуми. — Что? Что теперь? Мне не нравится этот тон.       Годжо закатил глаза.       — Ты же в курсе, что я не собираюсь давать тебе карманные деньги, если ты потратил все свои на билеты?       — Напомни, когда я последний раз просил у тебя деньги?       — О, я смотрю, ты забыл…       — Что такое? Что случилось?       Они оба обернулись. Цумики стояла в коридоре — в свитере, наброшенном на ночное платье, и по её лицу хлынул страх, смывая остатки сна.       — Всё хорошо, — ответил Годжо.       — Не похоже, что всё хорошо.       Мегуми разорвал объятия, чтобы ответить ей, но в тот же миг Годжо раскрыл одну руку, приглашая Цумики к ним.       Та поколебалась — она слишком долго знала их обоих, чтобы поверить в его отговорку, — и Юджи, пересёкшись с ней взглядами, попытался изобразить беззаботный вид. Лишь затем Цумики присоединилась к ним третьей.       — Мегуми просто расстроился в поездке, — добавил Годжо, обнимая её. — Вспомнил, как мы жили в Токио. Я бы сказал ещё что-нибудь о том, что твой брат принимает некоторые вещи слишком близко к сердцу, но тогда он…       — Ты уже сказал, — перебил Мегуми.       — Вы всё равно ведёте себя странно, — ответила Цумики.       — Ничего, о чём стоит переживать.       — Но я же вижу, что вы мне что-то не говорите.       Мегуми повернулся к ней.       Нет, кажется, он хотел посмотреть через плечо — Юджи отступил, ткнувшись в дверь пяткой ботинка. Но когда по пути Мегуми взглядом задержался на Цумики, та фыркнула и обняла его.       — Почему от тебя так пахнет дымом? — пробормотала она.       — Где я, по-твоему, был?       Юджи улыбнулся.       Он должен был помочь Мегуми и его семье, поэтому и взялся вместе с ним за поиски Сугуру. Вот его цель. Просто он ошибся, что найдёт здесь что-то своё.       Но это были хорошие три месяца, и он сделал всё, что хотел.       Когда он поднял взгляд, Годжо вновь поймал его — мотнул головой, приглашая присоединиться к ним в объятия.       Юджи поклонился ему в ответ.       И прежде чем Мегуми обернётся, он взял рюкзак и вышел на улицу.       Вдохнув отсыревший воздух, он надел куртку. Было ещё холодно, но, кажется, мороз в Мориоке стал терять хватку, держась только за тени и тающие ночные часы. Надо же было так жаловаться на холод, чтобы теперь не заметить, как зима кончилась.       Интересно, в этом году у него ещё будут веснушки?       Юджи поднял голову.       Пустота в сердце, где только что помещалась вся его жизнь, заняла совсем мало места — даже сотни дней не наберётся, — но болела она не меньше.       Зато предрассветное небо — такое же огромное.