Глава 8 — Симуляция нормальности.

Свежий воздух свободно проникает в приоткрытое окно кабинета школьного психолога, наполняя помещение мягким дыханием весны. Чувствуется пыльца, разогретый асфальт, тепло солнечного света, которое застряло в ветвях деревьев — всё это вместе настойчиво предлагает расслабиться, вдохнуть глубже и перестать думать о чём бы то ни было серьёзном. Настроение такое лёгкое и светлое, что сидеть на месте, не шевелясь, становится почти невозможным — всё внутри расправляется, хочется улыбаться просто так, без причины, по инерции состояния. Обработка тестирования старшеклассников подходит к концу. Папки с анкетами аккуратно сложены, таблички заполняются без напряга, материалы собраны без единой заминки. Для подростков это лишь удобный способ пропустить пару скучных предметов, сесть в кабинет с кем-то новым и поотвечать на вопросы, которые можно интерпретировать как угодно. Для меня же — это полезный практикум, на котором я могу посмотреть в глаза будущей профессии, не через лекции и методички, а через реальных людей с настоящими, подчас пугающе взрослыми внутренними конфликтами. Мы уже не в первый раз проводим подобные исследования в рамках учебной программы — чаще всего на самих себе в стенах университета, среди студентов, где всё давно понятно и предсказуемо, но с детьми иначе. Ребята и понятия не имеют о расшифровке тестирования, их ответы намного чище и выделят намного интереснее. Подход миссис Купер вызывал у меня внутренний протест с первого дня. Всё в ней — от манеры говорить до оформления документов было слишком сухим и формализованным. Она смотрела на детей, как бухгалтер на графу с расходами, и я абсолютно не винила её, даже понимала, эмоциональное выгорание, апатия к профессии, потеря интереса — всё это было видно без глубокого анализа, достаточно взглянуть на нее. Возможно, в чём-то прав был и тот самый Вильям Браун, дерзкий и неприятный подросток. Какая работа, такая и мотивация. Зарплата школьного психолога действительно убивает любые мечты и стремления, превращая тебя в социально загнанную мышь, у которой приоритет не развитие, интерес и вдохновение, а базовое выживание: коммуналка, продукты и с десяток лет копить на первый взнос по ипотеке. Не до обновлённого гардероба и личных амбиций, когда вопросы стоят абсолютно другие, и к счастью я на такое дерьмо не подпишусь, никогда. Телефон вибрирует, выводя из размышлений, и я машинально беру его в руки, уже зная, кто написал. Марк. Приятная случайность, которая за последние две недели стала неожиданно тёплой частью дня. Я не позволяю себе уходить в мысли о влюблённости, это слишком громкое слово, обязывающее, особенно на фоне прежнего опыта, а вои назвать это искренней симпатией — вполне. Свидание в пятницу прошло… прекрасно. Я даже не ожидала, что оно окажется настолько лёгким, мягким, почти безупречным. От поездки в его автомобиле пришлось отказаться — только такси. Не из снобизма или капризов, просто потому что ещё не доверяла настолько, чтобы замкнуть пространство между нами без возможности быстро его разорвать, и, возможно, зря. Всё было в лучших традициях того самого конфетно-букетного периода, который я давно считала вымершим вместе с нормальными мужчинами. Цветы, да, красные розы — не мои любимые, больше люблю белые, но мы этого ещё не обсуждали. Да и не имело это значения, главное не цвет лепестков, а факт того, что он их вообще принёс. Что подумал, захотел порадовать, а уже дальше были длинные, увлекательные разговоры о жизни, семье, детстве и планах на ближайшее будущее. Марк родился в Лондоне, в самой обычной среднестатистической семье. Его мама медсестра в городской больнице, отец — автомеханик. Ничего выдающегося, казалось бы, но в его словах было столько уважения к этим людям, что даже я, привыкшая искать неполадки в родительских отношениях, на мгновение почувствовала: да, к него так. Семья опора, а детство не череда травм, борьба за выживание и любовь, а просто нормальный, здоровый фундамент, на котором можно спокойно строить себя. И чёрт возьми, звучит это чересчур соблазнительно для того, кто профессионально копается в голове. Психологи часто повторяют: все наши проблемы родом из детства. И это не просто заезженная фраза, нет. Основа. Базис. Родители ведь не зло, просто именно в детстве формируются ключевые схемы восприятия: себя, других, мира. Если ты растёшь в атмосфере безопасности, уважения, поддержки — твоя психика учится доверять, учится опираться на что-то кроме инстинкта. Ты знаешь, что имеешь право на чувства. Что можешь быть уязвимым, но не слабым. Что тебя любят просто так, не за что-то. А если наоборот, если вместо безопасности был страх, вместо принятия отвержение, вместо ласки постоянная критика и равнодушие, то в тебе закладываются совсем другие программы. Их называют «ранними дезадаптивными схемами» — или, проще говоря внутренними установками, которые потом, в зрелом возрасте, управляют человеком сильнее, чем любые рациональные аргументы. Мне чертовски понравился его взгляд на проблемы детей из неблагополучных семей, когда мы перешли к теме моего волонтёрства и желания после университета пойти в социальную службу. Он не сводил всё к банальному «родители-алкоголики», не пытался романтизировать детей-сирот, он говорил просто, без патетики, но с уважением и болью. С пониманием того, насколько глубока эта яма и как мало инструментов на сегодняшний день, чтобы из неё вытащить. Неблагополучие это ведь целый спектр. Не только синяки, пустой холодильник и ор бесконечный за дверью. Это игнорирование, обесценивание, бедность, нестабильность, неуверенность. Когда ребёнок не знает, будет ли ужин. Будет ли кто-то адекватный дома. Можно ли в этот вечер заговорить, что-то спросить или попросить, или лучше молчать. Они живут в хроническом, разъедающем страхе, мир для них непредсказуем и очень опасен. Их психика замирает, застывает в защитных реакциях, они кажутся спокойными, но внутри — вечное напряжение. Тело постоянно в гипертонусе, гормональный фон — в перманентной тревоге. Дети быстро взрослеют, но при этом остаются внутренне пустыми и все теми же травмированными детьми, которых приходится прятать, ведь слабым нет места в этом мире. Я хмыкаю, откладывая телефон, но мысли уже не уходят. Снова наклоняюсь к распечатанным тестам, делая пометки, проверяя графики, но внутри не отпускает это знакомое чувство: острая, тянущая эмпатия. Не жалость — нет, я давно научилась отличать её от настоящего сопереживания, именно эмпатия, насыщенная необходимостью исправить. Наладить. Защитить. Как бы громко это ни звучало — восстановить справедливость, хотя бы на маленьком участке этого мира. У таких детей, как правило, отсутствует базовое чувство безопасности, которое в здоровой среде формируется естественным образом с первых лет жизни. Оно не закладывается вовсе, и поэтому ребёнок не знает, что значит чувствовать себя в порядке просто потому, что он существует. Вместо устойчивой опоры он живёт в перманентном хаосе, постоянном непонимании происходящего и фоновой тревоге, которая не отпускает его ни на минуту. Психика такого ребёнка не умеет распознавать собственные эмоции: его не учили, что злость не плохо, страх не проявление слабости, а грусть не повод для стыда. И в итоге, повзрослев, эти люди выходят в мир с искореженной самооценкой и глубоким убеждением, что они сами по себе ошибка, брак, и что само их существование нужно постоянно оправдывать. Когда ты слышишь, как двенадцатилетний мальчик совершенно серьёзно говорит «я бы хотел не родиться», внутри буквально всё ломается. А дальше вступают защитные механизмы, которые принимают самые разные формы: отстранённость и холодность, необъяснимая агрессия или апатия, а вслед за этим психосоматика, ледяная пустота внутри, замороженные чувства и полная неспособность выразить свою боль, попросить о помощи или принять её. Перед глазами всплывает образ Вильяма — его лицо, этот тяжёлый взгляд, то, как он сидел тогда передо мной, будто не его вызвали, а он меня, и будто всё происходящее исключительно его территория. Слова, которые он сказал, до сих пор оставляют неприятный осадок, но важнее другое: не потому, что они были откровенно хамскими и грязными, а потому что в них сквозила та самая, уже знакомая завуалированная агрессия. И это был не тот подростковый бунт, который проходит со временем вместе с гормональным штормом, а нечто более структурное, напоминающее трещины, которые уходят глубоко в фундамент личности. Вербальная агрессия, попытка жестко контролировать диалог, придавить собеседника, поставить меня в положение ниже, не нужно путать это с флиртом. Это чистый протест, жажда доминирования, возможно, уже сформировавшаяся как черта, а возможно — всего лишь болезненная, отчаянная защита. Я не знаю, что происходит у него дома, и у меня нет доступа к его досье, но, чёрт возьми, я чувствую это каждой клеткой. Слишком много атаки, постоянная настороженность и лихорадочное желание удерживать контроль в любой ситуации, даже в тех, где он по определению не может его иметь. Я отдаю себе отчёт, что ему шестнадцать: половое влечение, буйство гормонов, социальные качели — всё это в пределах нормы. Но не в такой же форме. Не в попытках поддеть, унизить или навязать грубую, унизительную игру. Мне не страшно — мне искренне жаль его. Пальцы автоматически вычерчивают аккуратные цифры в таблице — миссис Купер настаивает на том, чтобы всё заполнялось вручную, потому что она не доверяет электронным системам. Старый подход, и обычно я спорю с ним, но сейчас у меня нет ни желания, ни сил сопротивляться. Механическое, монотонное движение странным образом отвлекает от тяжелых мыслей, загоняет их в чёткие рамки. Телефон снова вибрирует на столе, заставляя отвлечься, и на экране высвечивается имя Марка. Марк: «Сегодня на работе был завал, в голове одни цифры. Хочу закончить хотя бы вечер в приятной компании. Давай встретимся вечером? Хочешь прогуляемся, кофе или ужин?» Я невольно улыбаюсь, мне нравится, как он пишет: варианты на выбор и это не просто тактичность. Способность чувствовать другого и предлагать нечто общее, а не навязывать своё. Мне нравится выбирать, нравится, когда этот выбор важен и его действительно уважают. Белла: «Я тоже только что закончила тестирование обрабатывать, вношу результаты. ВРУЧНУЮ!!! Хочу просто выпить чаю и прогуляться на свежем воздухе.» Хочется тишины, пройтись, подышать, послушать интересного собеседника. Вторая встреча не требует ничего больше, особенно в середине недели, когда напряжение уже начинает давить на плечи. Белла: «Может вдоль Темзы? Очень красивое освещение вдоль набережной.» Результаты тестирования проносятся перед глазами механически, как бегущая строка. Фамилия — цифры, следующая фамилия — результат. Уверена, что миссис Купер даже не взглянет на них подробно, а если и откроет, то для протокола. Телефон снова вибрирует. Марк: «Давай в 8? Меня хотят, кажется, задержать после работы, проект нужно сдать. Редко такое бывает, но всё же.» Его стиль, всё объяснено, никаких загадок и я лишь печатаю короткое «Хорошо, буду», и тут же переключаюсь в чат с девочками, чтобы предупредить: «Иду гулять в 8 вечера вдоль Темзы с Марком. Напишу, когда вернусь.» У них есть его номер, фамилия и имя, даже номер автомобиля, выглядит как паранойя, хотя это далеко не так. Безопасность, что должна быть у каждой девушки в мире, где «даже с хорошими» не всегда заканчивается хорошо. Если со мной случится хоть что-то — девочки будут знать, кто меня видел последним и кто вероятнее всего виновен. Уже дома я просто падаю на стул за кухонным столом, позволяя себе небольшую передышку перед подготовкой. Желания готовить — ноль. Вчерашняя пицца из холодильника спасает ситуацию. После ужина быстрая ванна и лёгкое обновление макияжа. Лицо становится свежее, а официальная одежда отправляется в корзину с грязным бельем, и на смену ей приходит мягкий, уютный кежуал: свободные джинсы, лонг и пальто, никаких каблуков, только удобные ботинки. Вечером на улице еще прохладно и если переоценить свою смелость можно легко заболеть Мы договорились встретиться возле кофейни на набережной. Уютное место, которое работает допоздна, с теплым светом из окон, с кофе, пахнущим корицей, и стеклянной дверью, за которой собираются парочки. У входа, на парковке — серый седан Nissan, Марк стоит, опираясь спиной о капот, держа руки в карманах. Он замечает меня сразу и его лицо озаряет лёгкая улыбка и я улыбаюсь в ответ. Он отталкивается от капота и идёт навстречу. — Увидел тебя — и настроение сразу поднялось, привет. Мой взгляд скользит вверх, встречаясь с его лицом в свете оранжевого свечения от фонаря. — Могу сказать то же самое. Через несколько минут в моих руках бумажный стакан с горячим травяным чаем, в его кофе, пахнущий карамелью. Мы идём медленно вдоль набережной, болтая обо всём на свете почти не глядя друг на друга. Останавливаемся, не сговариваясь, у перил, с которых открывается вид на реку. Отражения фонарей дрожат на воде, по ту сторону Темзы движутся автомобили, по нашей проходят пары, кто-то бегает, кто-то пьет теплый напиток из такого же стакана, кто-то говорит по телефону. Но всё это где-то на фоне, абсолютно неважно. — Ты уверена, что это не лучшая тема для разговора? — говорит он, переводя взгляд на меня. — Ну… — протягиваю я, отводя взгляд в сторону, чтобы не смотреть прямо в его глаза. — Последние отношения… они просто не успели перерасти во что-то серьёзное. Он не был со мной честен. — Не был честен? — переспрашивает он, мягко. — В каком смысле? — В прямом. У него была девушка. Просто я об этом не знала. Он замолкает на секунду, разглядывая мой профиль, пока я не смотрю в ответ, сосредотачиваясь на воде — Не хорошо, — говорит Марк спокойно. — Хитрый ублюдок, как есть. Расскажешь, как узнала? — Его девушка пришла пока мы сидели в кафе. Мы с ней смотрели друг на друга и обе были одинаково удивлены. — Усмехаюсь, больше от того, что до сих пор помню ту сцену в деталях. — Было очень неприятно, но я рада, что всё закончилось быстро. После этого решила не ввязываться в отношения, углубиться в учебу. Вот и вся история. Он молча делает глоток кофе, и я поворачиваюсь к нему, ощущая на себе взгляд. — Твоя очередь, — добавляю я, уже с чуть более лёгкой интонацией. — Наши пути разошлись, — говорит он, — она захотела уехать в Гонконг. Работа, предложение крутого контракта. Диана — переводчица. Я же решил остаться в Лондоне. Отношения продолжались, конечно, по видеосвязи, но расстояние вымывает. — И как давно вы расстались? — осторожно спрашиваю я, боясь услышать что-то вроде "месяц назад". — Где-то чуть больше года назад, но сейчас это уже неважно. — Больше, я так понимаю, ни с кем не сближался? — Настолько — нет, — отвечает он, делая лёгкий, почти незаметный акцент на слове настолько. — Была девушка. Мы… взаимодействовали. Но это не стало чем-то большим. Я понимаю, что за этим словом может скрываться многое. И возможно, он сейчас выбирает слова, не потому что хочет что-то скрыть, а потому что не считает нужным вдаваться в подробности. — Поэтому и выбрал себе компаньона в виде пушистого, не скучаю в одиночестве, — с лёгкой усмешкой добавляет он, и я впервые замечаю, как в его голосе проступает что-то очень мягкое. — Кот или собака? — спрашиваю я, сразу уловив интонацию. — Спаниель, Рури. — Рури… красиво звучит. — Я на секунду замолкаю, взгляд уходит в сторону, в свет ночного города. — Но я боюсь собак. Когда жила у родителей, у нас был пёс, мы росли вместе. Потом он постарел, стал плохо видеть, слышать… однажды не узнал меня и сильно укусил. С тех пор не могу расслабиться рядом с ними. — Очень жаль, — мягко отвечает он. — Когда доверие нарушается, особенно с теми, кого любил это оставляет шрамы. Но Рури — хороший мальчик. Я уверен, вы подружитесь. — Строишь планы на наше знакомство? — спрашиваю я, улыбаясь. — Не только на знакомство с собакой. Тёплая ладонь Марка мягко обхватывает мою и становится очень легко в душе от осознания того, что он планирует будущее в котором есть наше взаимодействие и погружении в жизнь друг друга, даже если это просто знакомство с питомцем. — Посмотрим. И мы идём дальше, держась за руки, шаг за шагом вдоль реки сквозь воздух, который кажется тёплым, наполненный светом фонарей и гулом далёких разговоров мимо проходящих людей. Болтовня на случайные темы, спонтанные смешки, обмен взглядами на мир и глупыми историями — всё это вытягивает меня из повседневности куда сильнее, чем я была готова признать. Но если быть откровенной с собой — он мне нравится. Мне нравится слушать, как он говорит, что он спрашивает, как смеется, и пока я не вижу ни одного тревожного звоночка. Никаких ред флагов. Когда часы показывают половину одиннадцатого, мы уже стоим у моего дома, на этот раз я позволила Марку подвезти меня. Он сдержанно настоял, объяснив, что не считает нормальным отпускать девушку одной в такое время, пусть даже всего в пяти минутах от подъезда, а я не стала сопротивляться. Свет уличного фонаря делит улицу на две контрастные полосы: одна из них залита мягким свечением, а вторая погружена в тень. Взгляд Марка всё это время остаётся прикованным к моим глазам, но время от времени он непроизвольно опускается на губы, и это напряжение витает между нами. Я медленно поднимаюсь на носках, и он сразу же улавливает это движение — моментально, будто ждал его всё это время. Лицо парня медленно склоняется ближе, он оставляет мне шанс отступить, если захочу. Но губы всё же встречаются, а его рука ложится на талию, слегка притягивая ближе. Никто не спешит углублять, его губы согревают мои, а затем начинают нежно сминать в поцелуе. Я мягко отстраняюсь первой, и он не настаивает, улыбается и убирает руку с поясницы, позволяя сделать шаг назад, и аккуратно сжимает мою ладонь. — Доброй ночи, Марк… и спасибо за вечер. — Доброй ночи, Белль, — отвечает он, и я чувствую, как его пальцы отпускают мои. Разворачиваюсь, делая шаги к подъезду, чувствую его взгляд, но не оборачиваюсь сразу, только у двери поворачиваюсь на прощание, улыбаюсь, не позволяю растечься по лицу слишком широкой улыбке, но она всё равно прорывается в уголках губ. Поднимаюсь по лестнице, чувствуя, как каждый шаг отдаёт мыслями: не рано ли был этот поцелуй? Но нет, это было более чем естественно. У нас уже есть установленный минимум комфорта, мы оба понимаем, что притяжение есть, между нами, начинают развиваться романтические отношения. Белла: «Мы поцеловались, и я уже дома.» Ответ приходит спустя десяток секунд: Мишель: «Если не лез в трусики — одобряю.» Эмми присылает смайлик с сияющими глазками и следом пишет: Эмми: «Я очень рада. Тебе понравилось?» Уже в прихожей, открываю дверь, включаю свет и мягкое освещение наполняет квартиру привычным уютом. Белла: «Да. А еще он очень хороший.» Телефон остаётся на месте, пока я иду в ванную смывать с себя этот день, каким бы не было окончание вечера усталость дает о себе знать. Идея с головой сегодня откладывается, мытьё запланировано на завтра, вспенивать, смывать, стоять с маской, смывать, потом сушить феном, возиться с этим всем не хочется — я пас. Полотенце оборачивается вокруг тела, ткань впитывает остатки влаги, пока холод квартиры ложится на открытые участи кожи. Уже в спальне достаю свежее бельё, любимую тёмно-синюю пижаму, уютную настолько, что в ней хочется не только спать, но и жить. Иногда я искренне не понимаю, как можно спать голыми — да, интимно, но мне ближе другая эстетика. Ставлю чайник, в голове представляя пощипывание мятного чая на языке следом крепкий сон и возвращаюсь к тумбе за телефоном. Несколько уведомлений: Марк, девочки. И... Скрытый номер: «Начинаешь делать ошибки, кукла.» Несколько секунд просто смотрю на экран, пытаясь уловить хоть какую-то эмоцию, кроме раздражения. Это не смешно. Мне это не нравится. Сообщение пришло десять минут назад, когда я, вероятно, только начинала раздеваться в ванной. Какие ещё ошибки? Какая кукла? У нас что, кружок драмтеатра или как? Что это вообще за бред? Не могу сдержаться и отвечаю. Белла: «Какие ошибки?» Плюхаюсь в постель и одеяло мягко смыкается вокруг тела, плотно укутываюсь, носом утыкаюсь в подушку, только лицо и руки остаются снаружи. Левый бок, это самая привычная поза для того, чтобы расслабиться. Слабый свет ночника размазывает тьму, создавая ощущение безопасности, но внутри беспокойно. Это как игра в одни ворота — ты не можешь заблокировать, не можешь перезвонить, не можешь понять, с кем говоришь. Просто получаешь странные фразы и пытаешься понять, что вообще тебе хотели этим сказать. Это просто нелепо. Абсурд! Скрытый номер: «Те, что заканчиваются сожалением.» Что? Сожаление о чём, блядь? Белла: «Если тебе нечем заняться — займись собой. Раздражает.» Скрытый номер: «Я просто наблюдаю, Белла. Не заставляй меня вмешиваться.» Имя. Не «кукла». Не «девочка». Белла. Сердце пропускает тяжёлый удар, ладони становятся влажными, а пальцы сжимают ткань одеяла. Медленно, как в замедленной съёмке, поворачиваю голову, оглядывая комнату и вспоминаю все сюжеты фильмов ужасов, которые видела раньше. Я дома одна. Шкаф, прикроватная лампа, кресло с брошенным на него пледом, чашка на тумбочке, всё как всегда. Мне не нравится это, ни секунды не нравится. Это не похоже на тупой прикол или розыгрыш. В голову приходит мысль: спросить у девочек, может, это кто-то из них? Идиотская шутка? Психологическая проверка? Если да — я разнесу их в клочья. Откладываю телефон в сторону, не хочу отвечать и подкидывать дров в этот разговор, не хочу признавать, что это зацепило и испугало меня. Мозг ускоренно работает стараясь найти аргументы для успокоения: всё нормально, ты дома и никто не войдёт. Это не угроза. Это текст, просто глупый, идиотский текст.