Глава 1

Солнце опускалось к кромке воды, и небо над Марли переливалось тусклым золотом с алыми прожилками. Микаса сидела на бетонной набережной, поджав колени и уставившись в морскую гладь. Волны били в лицо, будто кто-то упорно пытался стереть ее с этой земли. Мелкие капли соли, ветер и одиночество. Где-то слева раздался детский плач: мальчишка лет пяти, в перекошенных резиновых сандалиях, стоял над обвалившимся песчаным замком. Волна сорвала парапеты, смыла башни, оставив взмокшую воронку с разбросанными ракушками. — Мам! Мам, он пропал! — выговорил он сквозь слезы, беззащитно вытянув ладошки к пустоте. Молодая женщина с рыжими прядями метнулась к нему, опустилась на корточки: — Ничего, малыш, мы построим новый, слышишь? Быстро-быстро. Ты даже не заметишь. Ребенок всхлипнул и кивнул, цепляясь пальцами за ее ладонь. Микаса отвела взгляд. Вот бы и ей так, быстро-быстро, не заметить. Взмахнуть руками, и новый мир послушно вырастет из влажного песка. Но ее замок давно стал облаком пыли между страницами чужих воспоминаний. Может, он вообще никогда не существовал. А может, не выдержал ветра — рассыпался, как и ее отражение в зеркале. Как имя, которое больше никто не произносит... И никакая терпеливая мать не скажет: “Мы отстроим”. Потому что некому отстраивать. Да и строить уже не из чего. Армин и Энни плескались чуть поодаль, заливисто смеясь. Он обнял ее, она в ответ поцеловала его в висок. Очередная волна неожиданно нырнула под их колени, сбивая обоих, и они упали в пенящуюся воду, не разжимая рук, визжа от восторга. Микаса не чувствовала зависти. Не теперь. Только холод под ребрами и тянущее чувство в ладонях, как будто под кожей что-то зудело, напоминая, что шрамы затянулись, но не исчезли. Еще немного и солнце скроется за меловыми крышами. А вечером можно. Вечером — легче. Когда город замирает, и мир превращается в тихую черно-белую фотографию. Остаешься только ты, блеск лезвия и бархатная тьма за прикрытыми веками. Тогда можно наконец почувствовать хоть что-нибудь, кроме этой чертовой пустоты. Она брела по улицам, как всегда, не разбирая дороги. Сырые булыжники чавкали под сапогами, слякоть цеплялась за пятки, а за спиной гудели обрывки чужих голосов. Марли училась дышать в новой, обугленной тишине, пока она задыхалась в старой, прокуренной войной. Армин говорил слишком много и слишком быстро. О новом здании администрации, о том, как бы притянуть склад поближе к железной дороге, о ведомостях и выживших из восточного сектора. Раньше его голос ее успокаивал, сейчас — нещадно резал по нервам. — Слушай, а если мы улучшим логистику, то транспортировк… Она вдруг остановилась. — …Микаса? Ты меня слышишь? — Слышу. — ответила короче некуда. Ложь. Она давно никого не слышала. Слова, смех, чужая песня вполголоса — все скребло изнутри наждаком. Особенно тишина, которую невозможно перекричать. Пустота — это все, что от него осталось. И, наверное, все, что осталось от нее. Поворот, за ним еще... Чертов улей из полуразрушенных улиц. Но где-то неподалеку послышался детский плач. На грязной мостовой сидел мальчик, лет пяти, исхудавший, с дрожащими от холода, почти синими губами. И рядом тело женщины, судя по всему, его мать. Руки безвольно вытянуты вперед, остывшее лицо и пустые глазницы. — Ма-а-а-м! Она медленно опустилась на колени. Армин застыл рядом. Энни выдохнула сквозь стиснутые зубы что-то короткое и очень грубое. Микаса вытащила из рюкзака последний кусок хлеба "на потом", и протянула мальчику. Он взял, не моргая, и жадно впился в него зубами. Армин снял крышку с банки джема и, не проронив ни слова, поднес к его ладоням. — Вы с ума сошли? — прошипела Энни, уперев кулаки в бока. — У нас самих еды кот наплакал. — Знаю. — тихо ответила Микаса. — Тогда какого черта? — Потому что по-другому нельзя. Энни вздохнула и отвернулась. Микаса посмотрела на мальчика, тот жадно ел, уже не плакал, и даже не смотрел вперед. В этот момент для него больше не существовало ни холода, ни тела мертвой матери рядом. Только маленький шматок хлеба и сгустки розоватых ягод. Вот он, мир, за который они боролись: пепел, руины, смерть и голодные дети, прячущие крошки в карманах порванных курток. Стало ли лучше? Да. Но не настолько. Работать за еду стало нормой, уже втянулись, даже смирились, но чувства… Чувства так и не вернулись. Микаса шла дальше, не обращая внимание на кусающий щеки ветер. В голове застряли жадные глаза мальчишки и его пальцы, до бела вцепившиеся в хлеб. Забыть? Забавно. Не забывают то, что вшито под кожу. Она видела слишком много, чтобы просто “забыть”. Через несколько недель после Дрожи, когда рухнули последние оплоты цивилизации, начался каннибализм. Сначала люди бродили среди развалин, собирали останки животных, старались отыскать хоть что-то съедобное в перевернутых погребах и когда-то шумных лавках. Но зерно отсырело, консервы вздулись или взорвались от жара, а вода, пахнувшая медью и гарью, лишь усиливала жажду. Первыми, кто сломался, были не самые жестокие, а самые отчаянные. Те, у кого на руках остались дети; те, кто все еще верил, что до них дойдут отголоски бывшего закона и раздадут всем по куску хлеба. Они блаженно улыбались, когда находили теплый труп в завале, еще не остывший, лишенный имени и памяти. Им казалось, что достаточно закрыть глаза и представить, будто это обуглевшее мясо кабана, и оно не застрянет сдавленным криком в горле. А после дым первых подпольных костров тянулся над подвалами разбитых церквей. Туда, где когда-то молились Господу, теперь несли добычу на брезенте, окуная ее в горький рассол из соли и пепла. Горсть смелых объявила правила: “Без убийств своих. Берем лишь тех, кого не спасли бы врачи”. Но границы растаяли так же, как снег под лучами первого весеннего солнца. Голод знал как заглушить глас совести. Ночью можно было услышать, как где-то вдалеке что-то трескается, и трудно было сказать, ломается ли доска под чьим-то весом или… чьи-то кости. Самое страшное произошло не тогда, когда плоть попала на раскаленный металлический лист, а когда люди перестали шептаться об этом. Запах паленого человеческого мяса больше не ассоциировался с ужасом. От его аромата рот наполнялся слюной. И разговоры теперь велись тихо. Кто-то спрашивал, где “нашли еду”, другой советовал “не забывать срезать метки”, чтобы невозможно было опознать. И все же глаза выдавали. Тусклая пленка в зрачках, в которой отражался пылающий закат мира, в котором человек стал обычным зверем, способным разорвaть себе подобного ради еще одного дня. Так и началась эра, когда единственным законом стала пустота желудка, а память о прежних клятвах и моральных принципах ветром разносило по пустырям, смешивая с пылью разрушенных стен. Однажды и на нее напал мужчина, просто из-за клочка ткани. Скользнул лезвием по ноге, попытался вырвать рюкзак. Он был слаб, а она — зла. Одним движением вогнала нож ему в череп. Тело тяжело рухнуло на мостовую, а она просто ушла, даже не обернувшись. Вот такая теперь жизнь. Новая. Хотя какая она, эта новая? Такая же, как и старая. Титаны ушли, и их место заняли люди. Стены пали, а вместо них появился разрушенный мир, доживающий свое на руинах. Изменилась форма угрозы, но не ее суть. Пара поворотов — и вот она дома. Не самое подходящее название для обломка чужой жизни. Просто старая квартира, оставленная кем-то на произвол судьбы. Облупленные стены, пол местами проваливается, на потолке расползается плесень. А в углу холодный чайник, две покоробленные спальни, три разношерстные кружки и выцветшее одеяло, которое давно не греет. Но выбора не было. Парадиз захлопнул дли них свои двери: Йегеристы теперь правили банкетом, а бывшим “героям” не простили предательство. Марли — распахнула, но без почестей и уж точно без слов благодарности. Просто впустили, потому что нуждались в опыте. Выдали старое жилье, пайки и короткое “живите”. И все. Спасибо Энни. Она сделала все, что могла, чтобы они не оказались на улице. Выцарапала эти стены из бюрократического аппарата, протащила документы, уговорила чиновников. И Микаса… была благодарна. По-своему. И теперь вот здесь: в пустой, хрипящей тишине, что якобы называлась "домом". И на столе снова овсянка. Как вчера, как позавчера, как и месяц назад. “Клянусь, скоро блевану…” — думала она, пока тошнотворный ком подкатывал к горлу. Когда-то овсянка была самым любимым воспоминанием из детства. Мама готовила ее по утрам на молоке, с ягодами и медом. В той самой белой тарелке с синими цветами, которую она, топая ножкой, уговорила купить отца. Дом, тепло и солнечное пятно на скатерти. А теперь — серый комок в треснувшей миске, лишенный вкуса и смысла. Обязательство прожевать и проглотить. Армину, ей-богу, нужно запретить прикасаться к продуктам: он портит все, за что берется на кухне, пусть и с добрыми намерениями. Но кто тогда будет готовить, если она и Энни в одну смену на работе? Да и неважно. Каша — да и каша. Микаса смотрела на нее, как на чертову насмешку, или упрямое напоминание, что доживать приходится именно здесь и именно так. Разум шептал, что все, конечно, временно, но этот шепот тонул в той самой серой массе, из которой, казалось, и сварено ее настоящее. Просто дождаться конца. Как-нибудь. Потихоньку. Иногда возникало искушение сэкономить на ожидании финального аккорда: взять лезвие, раз и навсегда избавив себя от завтра, где начинается новая порция той же субстанции. Однажды даже дождалась подходящего момента, когда дом окончательно стих. Присела на потрескавшийся пол и зажала металлическую полоску между пальцами. Кожа натянулась, сердце отсчитало два коротких удара, и вдруг что-то неприятно екнуло. Где-то глубже и совсем непрошено. Горло сдавило, ладони затряслись, лезвие выскользнуло, тихо звякнув о деревянную доску. А вместо облегчения по щекам скатились первые слезы: тихие, глупые, до ужаса неуместные. Слабая. А ведь когда-то убивала без колебаний, рубила не думая, как мясник. Теперь же не сумела решить вопрос даже с собственной шеей. Тошнотворным теперь был не вкус овсянки, а вкус немощи, который, как оказалось, гораздо горше. Но контраст напротив добивал сильнее серого месива в тарелке. Армин и Энни смеются, целуются, обмениваются глупой любовью, как будто нет вокруг этой гнили, этих тел на улицах, этого мира, развалившегося, как пропавший зуб. Глаза бы выколоть. Но, наверное, больно. Наверное… Проверять не хочется. Взгляд упирается в потертую столешницу, словно там можно было найти ответы, которых вовсе нет. Зрачки пустые, руки зудят, с нетерпением напоминая о том, что скоро вечер, а значит, снова придется снимать напряжение тем способом, о котором лучше никому не знать. Армин опять дежурно уточняет: — Снова порезалась на работе? — Да. — тускло, коротко и тихо. Снова ложь. Такая простая, такая маленькая ложь. Армин верит, конечно. Слишком хорошо знает, как режет бетон, когда разбираешь завалы за хлебный паек, и как бесполезны тряпичные перчатки, когда кирпич крошится под пальцами. Энни тоже частенько резалась, бинтовала руки и никто не задавал лишних вопросов. А вот тело… тело теперь чужое. Микаса поняла это не сразу, только после смерти Эрена. Ушла сверхчеловеческая сила, реакция замедлилась, скорость вернулась до банальной человеческой. Она стала обычной. Просто женщина с навыками убийцы и руками, незаживающими неделями. Еще и чихать начала, раньше-то никогда не болела. “Даже это он забрал с собой…” — проскользнуло в голове, когда гноящийся порез внезапно решил напомнить о себе. Подлец. Все с собой унес… Все. И живет теперь внутри пустого места, где раньше было сердце. Именно в этот момент имя, его имя, врезается в сознание, заставляя тело вздрогнуть и тут же замереть. — Микаса, ты меня слышишь? Ты должна завтра зайти и помочь капитану. — голос Армина уже звучит строже. — Нет. — выходит мгновенно, автоматически. Просто — нет. Армин и Энни обмениваются взглядами, потом вскипают, слово за словом, все громче и резче. — Мы не можем. Работа. Завтра вся смена загружена. — цедит Энни. — Жан с Пик тоже заняты. Райнер, Фалько, Габи — они были на прошлой неделе. — не унимается Армин. — Ты понимаешь, что он один? Что ему тяжело? Почему ты его избег… Громко. Слишком громко. Голова трещит, как будто ее держат в железных тисках. Слова рвут изнутри. — Ладно! — выкрикивает Микаса, почти в панике. — Ладно! Я пойду! Тишина. Наконец-то. Микаса резко поднялась, даже не бросив напоследок взгляд в сторону друзей. Словно Армин и Энни были лишь пустыми декорациями на фоне, а не живыми свидетелями ее очередного бегства. Поскорее бы в душ. Вода, естественно, оказалась ледяной. В Марли горячая нынче роскошь, зато холодная отлично приводит в чувства. Вернувшись в комнату, она брякнулась на скрипучий матрас, подтянула колени к подбородку и уткнулась лбом в острые костяшки. Завтра… Она должна пойти к нему. А между “сейчас” и “завтра” зияет пропасть из полугодовой трусости. Глаза машинально поднялись на стену, где нестройной колонной тянулись старые зарубки. Сто шестьдесят восемь черточек, как гребаный памятник неизвестно чему. Когда-то считала дни. Зачем? Да черт его знает. Полгода… Прошло целых полгода и она не навестила его. Ни разу. Микаса знала, как ему тяжело. Армин рассказывал, что он не мог встать на ноги, если и ходил, то с костылями. Но чаще в кресле. Она делала вид, что слушает вполуха, но на деле впитывала каждое слово, складывала в памяти ровными рядами и ненавидела себя за то, что не пошла. За то, что не смогла найти в себе силы посмотреть ему в глаза. Только не после того, как все закончилось. Не после той ночи… Хотя иногда… хотелось. Очень. Микаса помнила тот вечер до мельчайших подробностей: как он обнял ее будто в последний раз, ведь оба знали, что запас “потом” закончился. А она прижалась в ответ, сжав внутри все, что пыталось вырваться наружу. А потом были только боль и кровь. Ее рука под его плечами и обрывки слов, на которые он не нашел ответа. А после у него — больничные стены, у нее — желание исчезнуть вместе с ними. Все навещали его, все заботились, все… Кроме нее. Великой спасительницы, которая внезапно решила, что проще похоронить память о нем вместе с головой Эрена, чем еще раз встретиться лицом к лицу. И вот завтра она должна появиться на его пороге, наконец посмотреть в глаза и сказать… Что? “Что я бросила тебя? Что я помнила, но не могла? Что я просто… сдалась?” Микаса не выдерживает. Зуд под кожей зреет и единственный способ избавиться от него — развязать бинты. Слои марли послушно поддаются дрожащим пальцам, пока на ладони не показывается мозаика из тонких розовых линий. Когда-то она дотошно вела счет: десять на левой, тринадцать на правой. Четыре месяца спустя арифметика потеряла всякий смысл. Новые борозды появлялись быстрее, чем засыхала старая корка, а некоторые еще и воспалились, требуя отдельного внимания. Бритвенное лезвие заскользило по коже. Алые точки проступили одна за другой, но в ответ тишина. Пустота. Боли нет. — Почему? — губы беззвучно составили вопрос: как это — не чувствовать? Пальцы провели глубже по старому рубцу, кровь выстрелила мгновенно. И только тогда появился первый отклик. Два дополнительных надреза: один чуть ниже, другой по линии сгиба. Из груди вырвался тяжелый вздох, тяжелее, чем за весь день. Вата и шипение перекиси вернули привычный порядок. Новые бинты легли туго, а старые исчезнут за ближайшим углом улицы, чтобы никто не задавал ненужных вопросов. И только теперь, наконец-то, можно попытаться уснуть. Но получится ли? Не получилось. Микаса не спала ни минуты. Просто лежала на скрипучем матрасе, отмечая каждую каплю, что кап-кап скатывалась по потолку, и считала тихие шаги в коридоре. А затем наступило утро, резкое, как пощечина. Яркий солнечный свет прорезал комнату, ударяя в глаза сквозь рваные занавески. “И какого черта солнце до сих пор светит?” — подумала она. В ее мире оно давно умерло, исчезло. Растаяло, как он. Как все. Гулкий стук в дверь. В дверном проеме появился Армин и его дотошная инструкция вместо приветствия: — Там продукты в сумке, отнеси ему. На плите суп, и не забудь положить хлеб. Он любит, чтобы подсушенный был. И лекарства. Я все расписал по часам. Понятно? Микаса молча кивала, слушала, не перебивая. Слишком боялась не запомнить, не справиться, и, что еще хуже, опозориться. Дверь гулко захлопнулась и квартира снова утонула в тишине. Вдох-выдох. Леденящая вода ударила в лицо, мурашки хором. Ощущения? Нет. Зато за горячую воду платить не надо. Натянув на себя пару потрепанных брюк и сероватую рубашку, еще раз глубоко выдохнула, схватила сумку и почти без воспоминаний о дороге оказалась перед нужным домом. Каждый шаг к нему выжимал воздух из легких. Чем ближе, тем сильнее проступала венка на шее, а сердце, не привыкшее к таким марафонам, грохотало так, будто рассчитывало вырваться и смыться первым. “Что это? Страх? Неужели?” — почти усмехнулась. Что ж, пусть будет страх. По крайней мере, это признак того, что внутри еще не все до конца умерло. У двери раздался первый робкий стук, за которым была только тишина. Второй — ничего. В третий раз замок со вздохом сдался и сердце, еще секунду назад бешено колотившееся, вдруг замерло. Он. Сидит в инвалидном кресле, спина прямая. Не по возрасту молодое лицо исчерчено шрамами, один глаз затуманен белесым островком. На руке, что когда-то удерживала ее от безрассудства, недостает пары пальцев. И даже волосы с щетиной вольготно отрасли. И взгляд, тот самый, по которому сразу ясно — визиту не рад. Пауза тянется слишком долго. Затем привычно ровный, ледяной тембр: — Какого черта пришла? Микаса даже не удивилась, именно этой реплики и ожидала. Прошла внутрь, не поднимая головы, поставила сумку у порога, медленно обернулась, набрала воздух и, впервые за полгода, прямо встретилась с сине-серыми глазами. — Здравствуйте, капитан.