Глава 2

— Здравствуйте, капитан. Слова прокатились по комнате глухим эхом, и только спустя пару секунд Леви осознал, что это не наваждение. Она и впрямь стоит на его пороге после полугода хорошо отутюженной тишины. И вопрос “какого черта?” появился сам собой, скрежетнул где-то под ребрами. Леви смотрел на нее, не моргая. Казалось, если хоть на секунду закроет глаза — исчезнет. Растворится, словно призрак, далекий отголосок его прежней жизни. Она… Микаса. Та самая, которая ни разу его не навестила. Ни письма, ни намека, ни короткого: "Не сдох ли ты, капитан?". Злился ли он? Разумеется. Впрочем, злость легко уживалась с пониманием: зачем ей забывать о своем трауре ради человека, который ей, по сути, никто? Он — не Эрен. Не ее семья, и даже роль друга в ее жизни уже была занята другими. Претендовать на ее внимание глупо, особенно теперь, в этом искалеченном и шрамированном теле. Но, черт возьми, все равно щемило. Он ведь тоже помнил… И ничего не забыл. Часто прокручивал в голове тот вечер перед боем в Марли. Он, тогда еще крепкий, уверенно стоявший на ногах, обнимает ее и шепчет, что все будет хорошо. И она жмется к нему, пальцами цепко впиваясь в плечи, будто навсегда. Можно было бы списать на страх перед смертью, если бы не то легкое больше, на которое он почти осмелился, не появись в дверях Ханджи. Тогда ему казалось, что если мир рухнет, хватит силы держать стены собственными руками. Не хватило. Прошла неделя, другая, месяц — и его самым верным посетителем стала только тишина, в которой он успел выучить всевозможные оттенки одиночества. Леви даже ухитрялся ее оправдывать, что вообще не про его породу. Потерять любовь всей жизни? Не каждому под силу выстоять. Кто он для нее? Никто. Все предельно просто, расклад, понятный даже ребенку. Но все равно — щемит. А теперь она стоит здесь: плечи сведены, взгляд упрямо скользит мимо, будто ищет, куда бы спрятать вину. Побитая собака — первое, что приходит в голову, и Леви ненавидит себя за эту аналогию, но более красноречивого сравнения подобрать не удалось. Что, шрамы страшат? Белое пятно в глазу? Отсутствующие пальцы? Пусть проваливает, терпеть это весь день он не собирается. — Иди к черту. — бросает Леви, почти шипит. Микаса не реагирует, просто стягивает рубашку, остается в выцветшей майке и брюках. Закалывает волосы так деловито, словно пришла не извиняться, а взяла новый наряд в столовой. Подходит к раковине, вытягивает из сетки зачуханную капусту и начинает шинковать. — Я серьезно. — повторяет он, зло морща брови. — Исчезни. Молчит и дальше продолжает строгать зеленые хлопья. Вот же чертовка, как будто даже не слышит. Наконец она поднимает глаза: — Я все сделаю и уйду. Обещала Армину. Армин.... Ну конечно. Не мог прийти сам, прислал ее, как в наказание. Леви хмыкает: выбор невелик, желудок сводит, нога дергает тупой болью. Придется потерпеть пару часов, а потом пусть катится туда… К черту. Или дальше. Лишь бы не здесь и не с ним. Он отворачивается к окну и демонстративно делает вид, что трещина на стене куда важнее, чем то, как она осторожно раскладывает ломтики хлеба. Слышит, как пламя под кастрюлей вздыхает, как деревянная ложка стучит о стенки. Густой запах мяса с овощами настигает носовые рецепторы, и желудок предательски урчит. Леви стискивает зубы. Лицо у него все еще гордое, вида не подает, будто и вовсе не чувствует ничего кроме ноющей конечности. Пусть думает, что ему не нужно. А она все так же не смотрит. “Ну и черт с ней”. — мысленно усмехается Леви, ныряя взглядом в серое окно. Пусть готовит, если хочет выполнить долг перед Армином. Все равно, как только похлебка окажется в его желудке, он скажет спасибо. Или не скажет, и отправит ее туда, откуда пришла. И если она все еще боится поднять глаза, что же, это, пожалуй, единственное, что в этой кухне действительно напоминает прошлое. Он подвигается к столу, пальцы ложатся на обод колес, и кресло вяло скрипит. Первую ложку супа Леви пробует скорее из вежливости, и едва не кривится от удивления — чертовски вкусно. Гораздо лучше, чем у Энни, не говоря уже об Армине. Он был благодарен за их заботу, за то, что приходили, готовили, помогали. Но их стряпня, мягко говоря, оставляла желать лучшего. Микаса же не просто умела, она помнила, что и как ему нравится. Здесь все было на месте: правильная густота, легкая кислинка томатов, баланс специй. Ровно так, как он всегда любил. И все-таки стоит у плиты каменной статуей, не двигается и не смотрит. Да сколько можно… Он хмурится: — Сядь. Поешь. Молчит. — Аккерман! Привычный капитанский приказной тон видимо активировал нужные рефлексы, и, словно по щелчку, Микаса оживает. Садится, молча накладывает себе суп, тянется к хлебу. В этот момент он замечает бинты, пиздец как тщательно намотанные. Тут не ссадины, под ватой прячется что-то посерьезнее. Тревога щелкает в голове, но он гасит вопрос, делая вид, что просто наблюдает. Минут десять тянутся ровно: стук ложек, редкие вздохи. И вдруг: — Как вы себя чувствуете? Вопрос до смешного глупый, иронии хватило на мгновенный ответ: — Недавно с пробежки вернулся, ноги совсем не слушаются. Микаса замирает, опуская взгляд в тарелку, и подобие разговора тут же глохнет. Возможно, переборщил… Возможно. Но, черт возьми, и вопросы глупые задавать не нужно. Она тут же встает из-за стола, собирает посуду, уносит в раковину. Леви еле заметно усмехается, смотрит, как она с тем же самым усердием натирает тарелки. Ни пятнышка, ни следа. — Где у вас все для уборки? — В кладовке. — буркнул он, и услышал в ответ шуршание ведра. Микаса вернулась с тряпкой, средством для пола и принялась за работу. Леви время от времени вносил правки, чисто из вредности, а не из реальной необходимости. Но придраться, по правде, было не к чему. Старую выправку не забыла: он ведь влепил ей тогда пять нарядов, и она месяц драила штаб. Теперь вот снова все драит, только добровольно. Закончив с пылью, Микаса взялась за корзину с бельем. — Не трогай. — прозвучало резче, чем планировал. Рука зависла. — С этим я сам разберусь. — пояснил он, смягчив тон. — Полы помыть — одно, но мои вещи… обойдемся. Он молчит, она молчит — воздух покалывает натянутым ожиданием. Леви устало втягивает воздух: — Все. Ты сделала, что хотела. Теперь можешь уходить. Микаса не двигается, взгляд потупился в пол, пальцы вцепились в края майки. Лишь спустя несколько секунд поднимает глаза: — Вас нужно подстричь. Кривая усмешка сама срывается с губ. Да, нужно. Волосы и впрямь лезут в глаза, щетина зудит, а держать ножницы одной уцелевшей рукой то еще развлечение. Кивает на коридор: — Ванная там. Микаса исчезает и возвращается с полотенцем, ножницами и бритвой. Ловко раскладывает все на подоконнике, фиксирует его кресло перед мутноватым зеркалом, накидывает полотенце на плечи. Замирает, едва коснувшись бедра. Леви тоже замирает. На миг дыхание, почему-то, перехватило и он упорно сделал вид, что занят собственным отражением. “Черт, как это унизительно” — мысленно шепчет сам себе, но сопротивляться уже поздно. Бритва начинает путь от скулы к шее, лезвие идет мягко, рука у нее твердая. — Смотри не прирежь. — бросает он, чтобы хоть как-то компенсировать неловкость. — Если бы хотела, — едва слышно отвечает, — вы бы уже были мертвы. Он усмехается, спорить действительно не с чем. Когда лезвие доходит до ямки под нижней губой, Микаса останавливается и впервые за этот день смотрит прямо в сине-серые глаза. Дыхание у нее прерывистое, даже слышно, как быстро колотится сердце. Самый неудачный момент для сантиментов, и все-таки: — Что? Настолько уродлив, что невыносимо смотреть? Не обратив внимание на его колкость, Микаса протягивает пальцы и проводит ими по тонкому шраму под глазом, затем медленно очерчивает линию до подбородка, большим пальцем едва касаясь губ. Зачем? Он не знает. Неловко? Несомненно. Плечи Леви замирают, сердце коротко спотыкается. Приятно. Да, стыдно признаваться, как приятно. И одновременно тошно: не хочет, чтобы она трогала уродство, которое теперь зовется его телом. И все же... приятно, что оно еще способно вызывать в ней хоть что-то, кроме сожаления. — Я… — сорвалось вдруг полушепотом, но продолжение так и застыло на губах, и Микаса опустила взгляд. Со стрижкой справилась еще быстрее, чем с бритьем. Леви долго всматривался в зеркало, оценивал. Выглядело неплохо, гораздо лучше, чем до. Не идеально, конечно, но и на улице показаться уже не стыдно. А за спиной в отражении Микаса никак не могла найти себе место, все мялась, переступая с ноги на ногу. Руки сцеплены в замок, взгляд мечется. Затем, наконец, видимо не выдержала: — Нравится? Леви не обернулся и даже не удостоил ее взгляда. — Да. Убирались в ванной вместе: он подавал полотенце, складывал принадлежности. Движения синхронные, отточенные годами совместных операций. Уже у двери, когда рука легла на ручку, Леви перехватил ее запястье: — Руки, — спросил без лишней осторожности, — что с ними? Микаса тут же дернулась, словно обожглась, прижала ладони к груди. — Завалы. Работаю за пайки. Бывает… — голос глохнет и взгляд падает в пол. Тон явно отрепетированный заранее, однако щеки предательски вспыхнули, выдавая всю подноготную. Леви уловил это так же ясно, как когда-то слышал скрип несмазанных механизмов в батальонной казарме. Он не Армин, и уж точно не Эрен. Он нутром чует, когда она врет. И сейчас — врет. Но не давит, отпускает запястье и оставляет выводы при себе. Микаса подходит к сумке, достает лекарства. Ничего нового, та же упаковка, ампулы и шприц. — Когда делать укол? Сейчас или потом? — Сам. — коротко отрезает Леви и отворачивается. — Оставь на столе. Укол-то в задницу... лишнее унижение на сегодня ни к чему. Нога все еще ноет, сердце колотится, но рубеж выдержан. Разговор окончен, счет взаимных одолжений на нуле. Микаса аккуратно складывала вещи в сумку, на ходу сухо излагая отчет о ее сегодняшних стараниях: вот суп на плите, вот тебе, капитан, тушеное мясо с овощами, а вот и схема приема препаратов, простая до скуки. Леви, для порядка уткнувшись в роман, делал вид, что следит за сюжетом, но страница перед глазами плыла, а буквы решительно отказывались складываться в слова. Мысли-то были совсем не здесь. Он ловил паузы между ее фразами, запоминал тембр, хрипловатый от недосыпа, но все еще слишком знакомый, чтобы позволить забыть. И наконец тишина. Он даже почти услышал воображаемый щелчок замка, но двери так и не скрипнули. Леви поднял глаза: Микаса все еще стояла у выхода, смотрела на него, что-то крутила на языке. Вроде сказать что-то хочет. Или нет?... Опять мнется, опять мямлит. Терпение лопнуло: — Аккерман, перестань мотать сопли на кулак и скажи наконец, что тебе надо. Свет в темно-серых глазах погас, уступив место настоящей буре: гнев в чистом виде, без примеси жалости. И эта реакция понравилась ему гораздо больше прежнего благоговейного молчания. — Так-то лучше. — довольно хмыкнул Леви себе под нос. Еще секунда глухой паузы, и ее ровный, чересчур спокойный голос вновь испытал его терпение на прочность: — Я приду завтра. Леви замер, а интерес к неслыханной наглости проснулся. Положил книгу на колени, выпрямился. — Не надо. — говорит твердо, почти цедит слова сквозь зубы. — Тебя не было полгода, как видишь, я не сдох. И без тебя справляюсь. Не надо ходить ко мне из сраной жалости или какого-то блядского чувства, какое бы оно у тебя ни было. Просто… не надо. Микаса даже не моргнула, только уголок губ дернулся в короткой, почти хищной улыбке: — Я все равно приду. Но, если вам так нравится давиться супом Энни, ради Бога. Готовить не буду. И повернулась к выходу. Дверь решительно хлопнула, и Леви вспомнил, что никогда их споры просто так не заканчивались. И этот не стал исключением, они просто вновь отложили его до завтра. Он еще минуту-две удерживал взгляд на закрытой двери, ожидая, что оттуда могла вернуться любая из полусотни невысказанных фраз. Затем наконец закрыл книгу и, не торопясь, поставил ее на стеллаж, точно вымеряя расстояние до соседних томов. Перфекционизм, что поделать. Дальше дело за водой: старая жестяная миска медленно набиралась из крана с жалким сипом. Половина неизменно выплеснулась на пол. Пальцы не слушаются, правая рука все еще командует, будто ничего не случилось. Левую же он до сих пор воспринимал как временного помощника. Белье полоскал медленно, выжимал с паузами, развешивал. Три часа ушло на то, что раньше занимало час. Прогресс, если считать в обратную сторону. Слово “привык” так и не прижилось в лексиконе. Точной формулировкой было бы — смирился. Существование теперь именно такое: тяжелое, скрипучее и нигде не болит только в воспоминаниях. После стирки — душ, после душа — опять уборка. Вода залила плитку, и он, ворча, стучал шваброй и тряпкой. Все медленно, занудно и больно. Вместо любимого чая мутная горечь и лекарства по расписанию. В спальню добрался ближе к заходу солнца. Все это время сознательно отгонял мысли о незваной гостье, но именно тогда, когда надо было всадить обезболивающее в бедро, правой рукой не вышло даже снять колпачок. Левой попробовал — получилось криво, синяк обещал быть внушительным. Промелькнула запоздавшая мысль: надо было дать ей сделать этот чертов укол. А гордыню засунуть в тот же ящик, куда он пульнул шприц. Хватило бы места обоим. И пусть бы увидела, куда скатилась его некогда сурово натренированная задница. Полгода в кресле, фигура под откос. Попытки ходить заканчивались одинаково: костыли, судороги, хруст в колене. Он еще тогда по звуку понял, что крышка. Дальше геройский рывок через ошметки титана Эрена запомнился лишь белым шумом боли. Были бы врачи, может, кто-то и помог бы. Но кому он нужен? Мир утопал в пламени, лекарств не было, а людей не хватало. Инвалид никому не нужен — неопровержимая истина, как и то, что солнце всходит на востоке. Но именно эта мысль вяло согревала: значит, и жалости можно не ждать. А о ней он просил меньше всего. Так нога и срослась — криво, косо, болезненно. Как и вся его жизнь. Леви лег, позволив больной спине медленно провалиться в продавленный матрас. Пружины хрустнули под весом привычного тела и сразу наступила та душная тишина, в которой даже собственное дыхание казалось лишним. Он слушал и вслушивался, пытаясь уловить шорохи того мира, где до сих пор целы стены и люди, а его ноги крепко стоят на этой земле. Но мысли, как заведенные, снова возвращались к ней. С первого же взгляда на нее стало ясно — уже не та. Глаза пустые, безжизненные. Не просто уставшие, а мертвые, как будто в них больше не осталось света, ни капли. Наверное, у него в точности такие же были. Но ему-то не привыкать, схоронил стольких, что уже и не вспомнишь. Но хотя бы этих оболтусов смог спасти: Армина, Жана, Конни… Ее. Защищал их всех ценой Ханджи, ценой себя самого, ценой всего, что вообще еще имело смысл в его жизни. И эти ребята остались рядом, таскают продукты, лекарства, терпят его ворчание. А она… не приходила. Полгода. Пустая отметка в календаре до сих пор стоит перед глазами. Почему? Вопрос раз-за-разом грызет, разъедает изнутри кислотой. Сегодня, глядя на бинты, кажется, понял — не могла. Смотрит на него и небось видит Эрена, или его смерть. Он ведь тогда был с ней, говорил ей, что нужно это сделать, что иначе никак. И не обманул, выбора и правда не было. Но теперь каждый раз встречая его взгляд, она вспоминает, кто был рядом в тот момент, кто направил ее руку. А руки… Что под этими бинтами? Он узнает. Обязательно. Если завтра она действительно появится, заставит снять эти бинты, или снимет сам. И если там окажется то, о чем шепчет нелепая догадка... Если порезы последствия не работы, а ее действий, — он сломает ее руки своими собственными. Вывернет палец за пальцем, чтобы больше никогда не вздумала заниматься этой сранью, потому что жить с очередной потерей он уже давно научился, а смотреть, как она медленно себя убивает, нет. Никогда.

***

Утро просачивалось сквозь занавески тускло-свинцовым светом. Дождь тихо барабанил по стеклу, холодом стягивая комнату, и в эту какофонию звуков ворвался еле слышный щелчок замка. Микаса без стука и без лишних слов, открыла дверь своим ключом. Наверняка у Армина выпросила. Прошла уверенным шагом на кухню, не удостоив хозяина дома малейшим взглядом. Ни тебе “доброе утро, капитан”, ни даже укоризненного вздоха. Чайник — на плиту, кружки — под кран, хлеб нарезан, каша на огне. Все ровно так же, как и вчера. Ни одного звука, кроме шепота кипящей воды. — Научилась бы, черт возьми, стучаться. — буркнул Леви, больше из принципа. Ответа — ноль. Ни тебе тяжелых вздохов, ни укольчика возмущения. Пришлось пустить в ход весь арсенал колючих взглядов и ядовитых подколок. Глухо. Даже бровью не повела. И надо признать, после затянутых речей Армина или нескончаемого щебета Конни и Габи, эта тишина звучала почти как музыка. Райнер, Энни, даже Пик порой приходят, бросают одно слово раз в пятнадцать минут, но хоть что-то говорят. А Микаса молчит так, словно язык проглотила. Видимо считает, что слова незаменимый ресурс, а он не достоин перерасхода. Леви усмехнулся этой мысли и сразу заметил свежие бинты: ткань чуть пропиталась кровью, едва заметные алые точки на белой марле. Откуда? Вчера она не работала, он помнит ее расписание. Как? Армин рассказывал. Леви слушал, запоминал. Она не приходила, но он знал, чем она живет. Так откуда новые порезы? Под колкой репликой спросить не получилось, Микаса упорно игнорировала любое его подстрекательство. Леви отметил про себя: “Изменилась”. Раньше за подобные комментарии уже бы пыхтела вовсю, язвила. Теперь — глухая стена. Ну что же, хочет играть в молчанку, пусть молчит. Ради Бога, ему то вообще насрать. Но завтра или послезавтра, когда эта тишина снова зайдет к нему на кухню, он все равно доберется до правды: что за бинты и сколько еще порезов она собирается прятать под ними. Следующие дни слились в одноцветный поток. Микаса приходила почти через день, и Леви постепенно стал забывать, как выглядят остальные добровольные сиделки. Жан? Энни? Конни? Кажется, кто-то из них заглядывал последним, но лица расплывались вместе с календарем. Она же — стабильно каждый второй день. На любое “зачем?” отвечала тишиной. На требование вернуть ключ и проваливать — той же тишиной. Утром опять появлялась, будто предыдущего разговора вовсе и не было: ставила чайник, отмеряла овсянку, расставляла тарелки. Иногда Леви всерьез хотел подняться, подойти к ней и встряхнуть, заставить посмотреть в глаза. Но пока вытаскивал тормоз кресла, она уверенно заканчивала дела и исчезала. Выходило почти комично. От Армина узнал, что даже график, черт возьми, сменила: теперь больше ночных, вечерних. Видимо, подгоняла часы под свои новые полу­домашние визиты. И все могло тянуться в этом странном ритме, если бы однажды она не произнесла: — Разрешите мне пожить с вами. Леви сперва подумал, что ослышался. Они сидели за столом, обычный завтрак. Даже редкость — вместе. Все было в порядке и вдруг это. Он уставился на нее, как на сумасшедшую. — С какой стати? У тебя есть крыша, друзья, теплая постель. На что променять? На старого капитана-инвалида? Со старым он, может, и перегнул. Тридцать пять далеко не конец, и если бы не кресло, он был бы в отличной форме. Но все же они никогда не были так близки, никогда не сидели у одного очага, не делили стены. — Объясни. — Леви оперся локтями о стол, подаваясь вперед. — Почему? Ответа не последовало. Тишина снова проверяла границы терпения, и он сжал зубы: — Если ты хочешь жить со мной — ты обязана быть честной. Я не потерплю лжецов под своей крышей. Темно-серые глаза вдруг взглянули на него, напускное спокойствие и слишком вымеренный тон: — Я чувствую вину перед вами. Хочу заботиться. Вот она — ожидаемая ложь. Он знал, нутром чуял. Она, может, и жалела, но это точно не было главной причиной. — Проваливай. — Что? — Нарушила правило в первую же минуту. С лгуньей под одной крышей жить не стану. Острые плечи дернулись, пальцы сжались в кулаки, и после тяжелого вздоха она наконец сказала: — Я не могу больше жить с Армином и Энни. Леви сузил глаза. — Почему? Пауза затянулась. Микаса потянулась к чашке с чаем, чтобы согреть горло: — Потому что их жизнь… продолжается. А моя — закончилась. Правда. В этот раз она говорила правду. Леви внимательно смотрел на нее, ловил каждую эмоцию на лице, каждую мимолетную складку. Изучал, будто впервые видел. Микаса открылась ровно настолько, чтобы стало очевидно: она ищет не общества, а убежища, и для этого выбрала его дом, который, по ее мнению, больше похож на подвал. Или на могилу. Место, где можно скрыться от всех и от всего. Хорошо — убежище так убежище. — Что с руками? — кивнул подбородком на свежие бинты. В ответ — тишина, короткое беспомощное подергивание губ, и тревога в зрачках, как у зверя, загнанного в угол. — Только попробуй соврать… — тихо предупредил Леви. — Дверь больше не откроется. Микаса долго смотрела на свои ладони, взглядом скользя по сокрытым линиям ее боли и утраченных надежд. Если покажет, он не поймет. Никто не поймет. А если соврет... — Я не буду отвечать. Если не отвечу, это ведь не ложь. Хитро. Леви усмехнулся, отложив еще один вопрос на потом. — Ладно, с этим разберемся позже. Но если ты хочешь остаться, будут правила. Микаса кивнула, делая глоток уже немного остывшего чая. — Первое: идеальная чистота, без обсуждений. — Это даже говорить не надо. Я и так знаю. — пришлось приложить немалые усилия, чтобы сдержать улыбку, глядя на то, с каким серьезным лицом Леви констатировал очевидные вещи. — Второе: готовим по очереди, убираем вместе. Свою одежду я стираю сам. В мою комнату не суешься, как и я в твою. Очередной кивок. — И главное: если я спрашиваю — ты отвечаешь. Честно, Аккерман. Солжешь — вылетишь отсюда в ту же секунду. — Хорошо. Леви выдержал паузу, пока не убедился, что в ответе нет знакомых трещин, а затем отодвинулся от стола, поскрипывая колесами. — Тогда тащи свои шмотки. Но учти: будешь разбрасывать носки — сожгу к чертовой матери. — У меня всего один комплект. — пожала плечами Микаса, поднимаясь с места. — Тем легче запомнить, где ему место. — буркнул Леви и, наконец, позволил себе едва заметную улыбку.