Глава 5

С того дня многое изменилось. Леви вдруг перестал встречать ее помощь колючками. Он по-прежнему ворчал, но без яда, и если посмотреть достаточно внимательно, можно было заметить едва уловимую благодарность в уголках вечно хмурых глаз. Но вслух, разумеется, никогда ничего не озвучивал, еще чего, так просто распрощаться с капитанской гордостью. Микаса, к собственному изумлению, больше не подкармливала заботу чувством долга. Ей просто хотелось принести горячий чай, накрыть его ноги пледом или подать баночку, до которой он не дотягивался. Заботиться “потому что хочу” оказалось легко и, что важнее, приятно. На выходных неизменно выбирались к пристани. Леви сидел на старом одеяле, старательно игнорируя песок на брюках, и смотрел, как море превращается в дорогу в бесконечность. Там, под безмятежное пение волн, между ними рождались разговоры — тихие и личные. Леви рассказывал ей о своем прошлом, о детстве. Нечасто, скудно и с явной болью в голосе. — Ее звали Кушель. — вышел однажды шепот о матери. — Она… была хорошей. Любила меня, заботилась. Умерла, когда мне было пять. Микаса лишь накрыла его ладонь своей. Слова “мне жаль” прозвучали бледно, но другого языка для чужой боли пока не придумали. Он рассказал и о Фарлане с Изабель, о первой встрече с Эрвином, почему решил идти за ним и как жил в Подземном городе. Эти истории давались ему с трудом, и Микаса была благодарна, что он нашел в себе силы, чтобы приоткрыть для нее эту дверь своего темного прошлого. Вечерами они делили ламповый свет. Леви читал вслух, она слушала, подстраивая дыхание под его хрипловатый темп. Иногда играли в шахматы: он — хитрый, как уличный кот; она — упряма, как заноза в заднице. Побеждал чаще Леви, но ей нравилось сопротивляться. Время от времени Микаса тянулась к нему, ластилась. А он не отталкивал, обнимал. Иногда даже позволял себе уткнуться носом в ее волосы. Вдыхал этот легкий, ни на что не похожий аромат — то ли мята, то ли смородина, то ли… просто она. И каждый раз что-то внутри него оттаивало, плавилось. Что-то, от чего сердце, обычно размеренное и не привыкшее к непредвиденным импульсам, давало осечку. А Микаса лишь улыбалась, делая вид, что не замечает, как он задерживает дыхание, наслаждаясь ее весной. Вскоре Леви настоял, чтобы она снова тренировалась. — Хватит есть столько сладкого. — сухо заметил он однажды утром, когда Микаса за обе щеки уплетала хлеб с маслом и медом. — Нужно держать себя в форме. И после этих слов он из "милого" соседа снова превратился в требовательного, дотошного и выносящего мозг тренера. Гонял ее так же методично, как когда-то в штабе: пять кругов, двадцать подтягиваний, повторить. И ей это нравилось. Микаса ни разу не огрызнулась, стало ясно, что телу и вправду нужна дисциплина, а душе — четкий ритм, чтобы не скатиться в пропасть. Ночь за окном кипела, ветер рвал старые ставни, дождь настырно впечатывался в окна рваным ритмом. В симфонии таких звуков Микаса обычно засыпала без труда, уже давно привыкла. Как ни крути, а годы, проведенные на вылазках, и сон под открытым небом научили не обращать внимание ни на трели птиц, ни на громкий храп Конни. Но сквозь грохот вдруг прорезался сдавленный стон, скорее походивший на приглушенный всхлип. Раз — и еще. Эхо его боли, которое она уже научилась распознавать вслепую. Босые ступни чиркнули по ледяному полу, и дверь в соседнюю спальню поддалась без сопротивления. Леви бился в простынях, мокрый от пота, лицо пепельно-серое, пальцы растерянно шарят по воздуху, будто ищут что-то. Или кого-то. Микаса молча скользнула под одеяло, обняла его за плечи и прижалась лбом к влажной щеке. — Тише. Я здесь. Она гладила его волосы, скользила по плечам, целовала в влажный висок, пока дыхание не стало ровным. Спустя некоторое время судорога ушла, а она так и уснула, не выпуская его из своих объятий. Утро встретило их соленым послевкусием грозы. Леви сидел на краю кровати, угрюмо натягивая рубашку, как будто бедная ткань была виновата во всех его слабостях. — Я же говорил, чтобы ты не заходила. — буркнул он, в попытке скрыть смущение за раздражением. — А я вас не послушала. — честно призналась Микаса, собирая одеяло. — Упрямая ты. — Всегда была. Прошла неделя, судороги вернулись и снова она была рядом. Леви больше не злился, не кусал словами за нарушение его границ. Вместо этого, проснувшись однажды среди ночи, долго смотрел, как ее ресницы едва заметно шевелятся во сне. И уснул неожиданно легко, впервые за многие месяцы крепко и без боли. Так установилось еще одно негласное правило: иногда ее комната, но чаще — его постель. Как-то утром Микаса, полусонная, потянулась, посмотрела на него, и, как всегда, смущенно произнесла: — Доброе утро, капитан. Леви лежал с закрытыми глазами, но уголок губ дрогнул в ленивой улыбке. — Ты спишь в моей постели, живешь в моем доме, варишь мне чай и командуешь, когда мне вставать. Пожалуй, с формальностями пора заканчивать. Она застыла, словно ее назначили командовать парадом. Румянец выдал то, чего не сказала. — Тогда… как мне к вам обращаться? Он открыл глаза, пристально посмотрел на нее. Их взгляды встретились. В его — усталость, ирония и тепло. Тепло, которое он обычно прячет, но сегодня отчего-то не стал. — Леви. — только и сказал. — Просто Леви. Микаса улыбнулась, перекатилась ближе и уткнулась носом ему в шею. — Хорошо… Леви. Ответом были сильные руки, сомкнувшиеся у нее на спине, и тихий вздох, походивший на признание то ли “спасибо”, то ли “оставайся”. Впрочем, смысл обоих слов давно был один и тот же. Они делили дом, быт, постель. Но за этим домашним укладом начиналась бездна, и Леви видел ее слишком явно. И снова судьба посмеялась над ним: капитан, одно имя которого когда-то приводило всех в ужас, боится двух элементарных слов — хочу тебя. Ночью она тянулась к нему во сне, доверчиво пряталась на его груди, а он, как по будильнику, просыпался от тяжкой, но абсолютно трезвой мысли: “Не имею права”. Прав нет по целому реестру причин. Как минимум искалеченные ноги, отсутствующие пальцы; почти сорок лет, выглядывающие из-за горизонта его жизни, и главная строка — обуза. Невысказанная аксиома крутилась в голове круглосуточно: ей нужен молодой, крепкий, а главное — здоровый мужчина. Желательно, чтобы у него хватало сил носить ее на руках, а не наоборот. От этой мысли мутило больше, чем от утренних обезболивающих. Она здесь, близко, так близко, наконец-то в его руках, а между ними зияет пропасть шириной в две покалеченные ноги и одну хроническую боль. Пропасть, по которой не пройти по мосту — через нее либо прыгают, либо падают. И Леви, будучи реалистом до цинизма, давно приговорил себя ко второму варианту. Так что остается стоять на краю и наблюдать, как она каждое утро вытаскивает его из собственной пустоты, даже не подозревая, что делает это. Зима пришла тихо, одна ночь — и двор накрыло ровным белым одеялом. Мороз защипал щеки, окна запотели. В доме стало прохладнее, но уютнее, напоминая, что у жизни есть вкус, и он не всегда горчит. К ним стали чаще приходить друзья, у всех своя жизнь и свои победы. Райнер и Энни устроились наставниками в новой армии, учили молодых не повторять старые ошибки. Жан и Конни загадочным образом сделали из полуразвалившейся харчевни настоящий бар с громкой музыкой, запахом вина и пряного сидра. Армин рассказывал об успехах в дипломатии: Хизуру пошли на контакт, и на рынке впервые появилось что-то свежее, кроме вяленой надежды. Мир дышал прерывисто, но дышал, а вместе с ним и Микаса. Утренняя боль больше не сдавливала грудь стальными тисками. Она по-прежнему не знала как жить дальше, но теперь рядом был Леви, человек, который понимал, каково это — стоять на краю. И поэтому каждую ночь не выпускал ее из своих рук, выстраивая стену из собственного тела, за которой никакой ветер ее не достанет. А значит… можно попробовать двигаться дальше. За окном бушевала метель, превращая улицы в выцветшую гравюру. Снег аккуратно стер трещины мостовой, залатал памятные раны города. Внутри дома потрескивал камин, огонь лениво вылизывал поленья, бросая золотые блики на потолочные балки. На ковре в гостиной две подушки из диванного гарнизона десантировались на пол. Между ними — шахматная доска. Леви, как всегда, жульничал, но Микаса не уступала. Ни одной фигуры даром. — Ты снова хитришь, так нечестно. — заметила она, переставляя пешку. — Это не хитрость, а ловкость рук. — спокойно отозвался Леви. Партия шла долго. Ветер бил в ставни, огонь подбросил искру, но внутри дома было так спокойно, что даже гул за окнами казался далеким. Шаг, ответ, снова шаг — и вот уже оба короля остались почти без защиты. Микаса резко поднялась, забыв о самом важном, а через минуту вернулась из кухни с двумя запотевшими бутылками сидра. — Жан с Конни занесли на прошлой неделе. — объяснила она, ставя их между подушками. — Говорят, что это новый рецепт, так что будем дегустировать. Леви хмыкнул, брезгливо посмотрел: — Надеюсь, их криворукость не отразилась на качестве. Отравиться не входит в мои планы. Микаса тихо рассмеялась, открыла бутылки и разлила напиток в простые стеклянные стаканы. Сели вплотную к доске, первая бутылка исчезла незаметно под новую партию. Сидр же оказался крепче обычного, отчего щеки у обоих порозовели, дыхание стало ровнее, а глаза то и дело хитро поблескивали. — Сменим правила. — предложила Микаса, переставляя коня. — Каждый ход — вопрос. Проигравший отвечает честно. Леви прищурился: — Честность не твой конек. — Просто боишься проиграть. Он усмехнулся, подвинул пешку: — Хорошо, играем. Первый вопрос: что тебе больше всего нравится в зиме? Микаса задумалась, делая ход, а затем ответила: — Ходить по снегу. Знаешь... когда он так приятно похрустывает под ногами от морозной корочки. А ты? Что ненавидишь сильнее всего? — Влажные носки. Особенно когда снег успевает протаять до щиколотки. Оба рассмеялись, а вопросы все продолжали сыпаться: сначала легкие, потом все откровеннее — о страхах, о привычках, о том, чего не хватало в детстве. И вечер, как снег за окном, укрывал их прошлое, оставляя только настоящее. — Какой твой любимый запах? — спросила Микаса, отставляя пустой стакан. — Запах свежевымытого дерева после уборки. Старое, из штаба. Ты не помнишь, но там всегда пахло чистотой. Она улыбнулась воспоминанию о том, как он вдалбливал “порядок” всем новобранцам. Теперь оно казалось даже почти домашним. — Твоя очередь. — напомнил Леви. — Чай с мятой. — сказала она. — Запах детства. Когда родители были живы, весь дом наполнялся им под утро. Партия катилась дальше, пока он не подвел фигуру к ее королю и вдруг не спросил: — Почему ты тогда не приходила ко мне? В самом начале, после всего. Фигура выскользнула из ее пальцев и упала, тихо стукнув по доске. Микаса подняла глаза, в которых отражалось пламя камина и то, что до сего дня она боялась произносить вслух. — Хотела… но не могла. — Почему? — Это вопрос для следующего хода. Леви лишь хмыкнул и безжалостно довел партию до мата в три выпада. — Теперь отвечай. — напомнил он. — Почему не могла даже смотреть в мою сторону? Микаса отпила сидр залпом, пряная жидкость обдала изнутри тем же огнем, что и вопрос. Но смысла утаивать что-либо уже нет, поэтому она честно ответила: — Потому что каждый раз, когда смотрела на тебя, видела, как заношу лезвие над головой Эрена. Не знаю, почему именно так, но это не выходило из головы. Леви кивнул, отпил чуть-чуть, смакуя горечь, но не желая запивать ее сразу. Спустя пару минут он все же спросил: — А теперь? Что ты видишь, когда смотришь на меня? Ответ застыл на губах. “Тебя”, — хотелось сказать. — “И даже с закрытыми глазами — все равно только тебя, которого хочется касаться, слушать, будить по утрам”. Но слова так и остались несказанными, а вместо них только маленькая улыбка, скользнувшая по лицу, и новый ход. — Ты… хотел, чтобы я пришла тогда? — Да. — ответил сразу. Быстро, честно и без попыток уйти. Она улыбнулась, но улыбка эта вышла слишком горькой. Он ждал ее все это время, а она пряталась, как последняя трусиха. Стыд стянул грудь ремнем, и Микаса молча открыла вторую бутылку сидра, и в комнате стало душно уже не только от жара камина. — Притормози. — заметил Леви, следя, как пузырьки подбираются к краю стакана. — Напьешься — я тебя до комнаты не дотащу. Придется ночевать тут. — Тогда я укачу твое кресло. — усмехнулась она и, по-девичьи, шлепнула ладонью по подушке. — Будем спать прямо тут, на полу. Вместе. Леви смотрел на нее и не мог отвести глаз. И без того розовые щеки залились еще большим румянцем, глаза мерцали придавшейся от сидра храбростью. Ему хотелось бы видеть ее такой чаще. Очень хотелось бы. Всегда. Игра продолжалась, каждый ход сопровождался вопросом, и эти вопросы становились все ближе к сердцу. Прошлое, настоящее — то, о чем никогда не осмеливались говорить вслух. Когда Микаса потянулась за фигурой, Леви заметил то, что обычно скрывалось перчатками и длинными рукавами: тонкие, белесые полоски на внутренней стороне ладони. Он протянул руку, развернул ее кисть к свету. Микаса оцепенела, задрожала всем телом, как будто он касался чего-то куда более интимного, чем кожа. Сухие пальцы медленно заскользили, считая шрам за шрамом. Двадцать два. Двадцать два тонких следа. И линии на ладони уже не различить. Тишину пронзила только потрескивающая смола в камине. Леви сжал ее ладонь обеими руками, не давая возможности убежать. Вопрос здесь был бы лишним, ответ — очевиден. Но он должен знать: — Зачем? Всего одно слово, а сердце уже ухнуло в пятки. — По правилам — теперь мой ход. — сказала она, резко отдернув ладонь. — Новая партия. Быстро расставила фигуры, выстраивая на черно-белых клетках новую линию защиты. Сделала первый ход и встретилась с ним взглядом: — Ты… хотел поцеловать меня тогда? Перед боем в Марли, когда обнял? Леви слегка склонил голову, всматриваясь в темно-серые глаза так долго, что тиканье часов вдруг стало бить по нервам. Наконец произнес: — Да. Хотел. Щеки у Микасы залились еще больше, от тепла смутного стыда и неожиданной радости перехватило дыхание. — Почему остановился? — Теперь моя очередь. — напомнил Леви и, не отводя глаз, переставил слона. Два хода, и ее защита рухнула. Партия решена, вопрос — очевиден. — Зачем ты себя резала? Пламя камина вздрогнуло, точно отвечая за нее. Микаса отвела взгляд, подтянула колени к груди, а слова все никак не лезли из горла. — Потому что… ничего не чувствовала. — прошептала наконец. — Совсем. Внутри словно черная дыра, боль не отзывалась. И только когда брала лезвие в руки, было хоть что-то, хотя бы слабый отклик, что я еще жива. Тяжелый вдох-выдох, стиснула пальцы до побелевших костяшек. — Потом это стало привычкой. Каждый раз, когда видела, что жизнь у других продолжается… Когда Армин и Энни… Я радовалась за них… правда радовалась. Но внутри... Хотелось почувствовать хоть что-нибудь, кроме этой чертовой пустоты. Леви не перебивал, смотрел и слушал. Эту боль он знал слишком хорошо, уже не один раз за свою жизнь успел в ней захлебнуться. Что толку бросаться утешительными речами или пустыми обещаниями из серии “все будет хорошо”. Не будет — знал это лучше всех, поэтому просто медленно положил свою ладонь поверх ее сцепленных пальцев. Микаса взглянула на него, быстро смахнула слезу, вытянулась, возвращая себе равновесие, и слабо улыбнулась: — Новая партия? Он кивнул. Фигуры заняли исходные позиции, и ходы стали осторожнее, ведь эта игра уже давно перестала быть игрой. Через несколько контратак Микаса вновь подняла глаза: — Что тебя остановило тогда? Почему не поцеловал? Он посмотрел в огонь, в отблесках пламени вновь увидев тот вечер, потом вернулся взглядом к ней. — Ханджи. Ты же помнишь, она появилась и стало поздно. Она-то помнила, даже слишком хорошо. Микаса двинула ладью, но через два хода король попал в ловушку. Опять его победа. — Ты любила Эрена? — спросил он прямо. — Да. — тихо ответила она. Леви закрыл глаза, вздохнул. Конечно она его любила. Как могло быть иначе. В плечах мелькнуло напряжение, но прежде чем тяжесть успела осесть, она добавила: — Как семью. Он был моим единственным родным человеком. Плечи у него тут же расслабились, взгляд стал мягче. Микаса поймала эту перемену мгновенно и тихонько улыбнулась. — А ты? Ты когда-нибудь… любил? — Как семью? — Нет. Как женщину, без этих сносок. Снова тяжелый вздох. Говорить о чувствах Леви не умел и никогда не любил. Да и вообще, что полезного в том, чтобы перед кем-то вытряхивать душу наизнанку? Но Микаса явно ждала ответа, поэтому сегодня он решил сделать одно-единственное исключение. — Нет. Никогда. — Почему? — Не до этой чепухи было. По прищуренному взгляду напротив стало ясно, что слово “чепуха” ее задело и Леви решил внести ясность: — Всегда была цель: выжить, защитить, сохранить отряд целым. Бесконечные сражения и войны. Люди мрут, как мухи. Пачками. — он пожал плечами. — Любовь была… роскошью. А мне на нее не хватало времени. Объяснений больше и не требовалось, Микаса и так прекрасно понимала тяжесть жизни, что преследовала их двоих. Смерть, боль, потери. Слова были лишними, они и без того оба знали, о чем болит душа друг друга. Она отодвинула шахматную доску, сделала глоток сидра и, набравшись алкогольной дерзости, придвинулась ближе. Лукавый блеск и хищная улыбка на губах тут же вызвали у Леви неподдельный интерес. — Если бы Ханджи тогда не вошла… ты бы действительно поцеловал меня? Он нарочно медлил, ловя нотки смущения в уголках раскосых глаз. Потом, спокойно: — Да. — пауза легла тяжелой нотой, и он добавил: — И если бы сделал это… Ханджи пришлось бы выйти вон. Я бы не остановился. И ты бы меня тоже не остановила. Не вопрос — констатация факта. Микаса улыбнулась, сердце трепетало в груди от каждого произнесенного им слова. Конечно, не остановила бы. Не позволит остановиться и сейчас. Поддавшись еще ближе, она посмотрела в его глубокие сине-серые глаза, затем на острые скулы, на вену на шее. На такие манящие губы… — А сейчас? — прошептала. — А ты? — спросил он, опуская голос до едва слышного. — Да. — выдохнула, без тени колебания. Леви притянул ее к себе, устраивая на коленях. Одна ладонь легла на талию, вторая — сжала край ее свитера. Первое прикосновение губ оказалось робким, как ранний шепот ветра весной. Нежным, осторожным настолько, чтобы не разбередить старые раны. Он не знал, зачем делает это. Может, алкоголь, а может… потому что давно хотел, как и она. Мир вдруг затих, за окном медленно падал снег, стирая его очертания, а внутри их дома все резонировало громче обычного: потрескивание поленьев, рев крови в висках, хрупкое дыхание на двоих. Немного отстранившись, Леви заглянул в темно-серые глаза в поисках ответа или подтверждения, а, быть может, даже сомнения. Но Микаса лишь смущенно спряталась носом в изгиб его шеи, тяжело дыша, мелкой дрожью в теле выдавая девичье стеснение. — Неужели все так плохо? — усмехнулся он, наблюдая за этой картиной. — Я так ужасно целуюсь? — Нет, — шепот коснулся ключицы, — просто… хочу еще. — Тогда расслабься и открой рот. И перестань наконец смущаться, Аккерман. Микаса улыбнулась и послушно приоткрыла губы. Одна рука легла на ее затылок, пальцы зарылись в темные волосы, сжали. Вторая — обвила ее талию, притянув ближе. И тогда он поцеловал ее по-настоящему, глубоко, с силой. Как мужчина целует женщину, которую давно хочет, и наконец позволил себе эту слабость. Сдавленный стон сорвался с губ, пока она старательно, еще неловко, повторяла движения его языка. Отвечала жадными поцелуями, только сейчас осознавая, чего ей так мучительно долго недоставало все эти годы. Их дыхание переплелось в одном ритме, и на миг мир распался на тысячу оттенков тишины. Леви скользнул губами к ее шее, оставляя короткий укус. Тонкие пальцы вцепились в его рубашку, а голова сама откинулась назад. Приглашение или слабость — уже неважно. Руки сами нашли округлые ягодицы, крепко сжали. Пальцы дрожали, все тело дрожало. От чего? Он и сам не понимал. В груди клокотало очень давно позабытое вожделение, так тщательно похороненное вместе с остатками того, что когда-то делало его настоящим мужчиной. Не должен — шептало прошлое. Она — со шрамами внутри, он — с войной под кожей. Но в этот момент они были цельными, плотно сцепленными, как два осколка льда, что плавятся друг от друга. Микаса задыхалась от желания, не отталкивала. Губы ее теплые, чуть сладковатые от сидра, и такие беззащитные, что в них хотелось раствориться. Под ладонями — горячее девичье тело. И каждый тихий стон, сорвавшийся с пухлых губ, отзывался импульсами тока в паху. Он хотел ее. До дрожи. Как последний глоток воздуха перед тем, как уйти на дно. Внутри все сжималось стальным узлом, в голове только одна мысль — остановись. Но дыхание сбилось, брюки стали тесными, напоминая, что останавливаться уже поздно. — Микаса… — хрипло выдохнул Леви, зарываясь лицом в ее шею. — Так нельзя. — Молчи. — прошептала она, ладонями обхватив его лицо, заставив смотреть прямо в глаза. Хотел бы он увидеть в них страх или смущение, а не это, такое чистое, абсолютное желание. И тогда он понял — кончено все. Проиграна партия, да не в его пользу. — Я не должен... — Пожалуйста, молчи. Пальцы потянули свитер вверх, отбросили. Еще миг — и ткань белья скользнула к полу. Микаса уселась сверху, почти нагая, положив колени по обе стороны от его бедер. Сквозь тонкую ткань брюк Леви чувствовал жар ее тела, сводивший с ума сильнее любого наркотика в подземке. — Ты просто нужен мне. — тихо прошептала Микаса, губами касаясь каждого участка его искалеченной руки, а затем уложила ее поверх собственной груди. И он подчинился, чувствуя биение ее жизни под пальцами. На распухших от поцелуев губах, стоны, как музыка, предназначенная только ему. В сознании вспыхнула одна теплая, но опасная мысль: моя. И не потому что он вдруг решил, что заимел на это “право”, а потому что мир отчаянно стягивался в точку, где были только они. Леви склонился, очертил губами ее плечо, ключицу, оставляя темные метки, подписываясь под тем, что никогда не умел сказать словами. Темно-фиолетовые пятна одно за другим расцветали на бледной коже, и каждое выжигало имя того, кому она принадлежит. Руки легли на талию, скользнули под ткань юбки, проходясь по точеным бедрам выше к ягодицам. Затем отодвинули белье в сторону, обнажили то, что до сих пор было запретным. Ловкие пальцы проскользнули между стройных ног и принялись медленными вращательными движениями ласкать чувствительный бугорок. Микаса едва не задохнулась от ощущений. Его дыхание у самой груди. Губы жадно втягивают сосок, язык дразнит, зубы слегка царапают. А там, ниже, — длинные, умелые пальцы касаются, исследуют, разгоняют жар. Доводят ее разум почти до исступления. И воздух вокруг горячий, обжигающий; каждое прикосновение — как вспышка под кожей, как раскаленное железо в венах. Микаса не могла поверить, что это происходит с ней. Казалось, ее собственное тело стало чужим. Оно отзывалось только на него, на каждый его жест, словно давно ждало именно этих рук. — Раздвинь ноги. Шире. — прохрипел Леви у самого уха. Голос сквозил едва сдерживаемым желанием, казался опасным, но в этот момент — был единственным, чему она готова была подчиниться. Микаса послушалась, сделала, как он велел, хватаясь руками за крепкие плечи. Пальцы возобновили свой ритм уже более настойчиво. Томительное блаженство растеклось по жилам, как адреналин и она, сама не осознавая, начала покачивать бедрами в ответ. — Не дергайся. — строго сказал он, медленно вводя в тугое лоно большой палец. Эффект сногсшибательный настолько, что вся пульсирующая энергия собралась в этой маленькой точке ее тела. Спина выгнулась, пронзенная волной новых ощущений, а с губ сорвался прерывистый, влажный стон. — Нравится? — решил уточнить Леви очевидные вещи, чуть прикусывая зубами мочку уха. Большой палец уже сменился средним и указательным. Микаса зажмурилась, подалась ближе, отчаянно цепляясь за его рубашку. Ловила губами его губы, прикусывала шею, вбирая беспорядочные ощущения, которые высвобождали в ней эти руки. Огонь, пожирающий тело. И снова стон. — Ты такая мокрая… — прошептал Леви. Голос низкий, почти ласковый. Почти. Она попыталась сомкнуть ноги, но не смогла пошевелиться. Он крепко держал ее, не замедляя ровного, мучительного темпа. И это было совершенно потрясающе. Тело таяло, плавилось, ломало волной блаженства. Мягкой, терпкой, пугающе сильной. Все внутри сжималось, звенело. Мышцы пульсировали, кожа густо покрывалась мурашками. — Скажи мое имя. — попросил он тихо. — Только его. И она не смогла отказать. Не потому, что он приказал, а потому, что сама хотела. Потому что все ее существо, все нутро — звало его, искало. И нашло. — Леви!… — сорвалась она в крике, почти захлебнувшись. С каждым новым ритмичным толчком его пальцев, с каждым поглаживанием чувствительного бутона звала все громче и громче. И в одном этом слове, было все, чего он хотел. Все, что ему было нужно. Леви застонал в ответ, припадая ртом к округлой груди. Объятия стали крепче, почти ревнивы. Сердце грохотало в ритме близком к боли — никогда и никого он не желал так безоговорочно. Так сильно. Микаса сперва ощутила дрожь, затем будто ток прошиб позвоночник, рассыпая искры под кожей. Мир не рушился и не собирался — он просто исчез, оставив одно-единственное пульсирующее чувство. Тело выгнулось само, дыхание сорвалось, грудь сжалась в судороге восторга, а в ушах зазвенело пустотой, где остались лишь его имя и стук ее крови. Леви надежно удерживал ее над пропастью. Это крепкое “здесь и сейчас” не позволило ей окончательно оторваться от реальности. И когда все внутри сорвалось и выстрелило ярким светом, она шептала его имя вновь и вновь. Тело еще подрагивало от послевкусия. Влажные глаз блестели, уставшие и счастливые. Она не знала, возможно ли чувствовать так сильно. Так остро. А Леви смотрел на нее, не пряча глаз. В их стальном, обычно беспристрастном цвете теперь била теплая искра: смесь изумления, нежности. От этого взгляда хотелось то ли смеяться, то ли заплакать, то ли просто остаться в его руках, где все впервые казалось на своем месте. И тогда она поняла, что больше не хочет принадлежать себе — хочет принадлежать ему. Целиком и полностью. Чувствовать его везде. Пальцы сами добрались до пряжки его ремня, но прежде чем металл щелкнул, Леви поймал ее запястья. Сжал сильнее, чем хотел, и резко отстранился. Слишком резко. Микаса удивленно посмотрела на него: — В чем дело? Леви отвел взгляд к пламени камина, возвращая голосу былую жесткость: — Хватит. Это все, что я могу дать. Дальше… не выйдет. — Почему? — прошептала она. — Я чувствовала тебя. Ты хочешь меня… Леви втянул воздух, загоняя вспыхнувшую на себя злость обратно под ребра: — Прекрати. Слова резали его не меньше, чем ее. Внутри поднимался знакомый ураган гнева на собственную слабость, на то, что на мгновение позволил себе забыться. Но больше он этого не допустит. Леви пересел обратно в кресло, упрямо выпрямил спину и поднял глаза: — Посмотри на меня, Микаса. Хорошо посмотри. Я — не тот, кем был раньше. Я не смогу дать тебе то, чего ты хочешь и чего заслуживаешь. Тебе нужен здоровый и целый, настоящий мужчина. — А ты думаешь, я не вижу тебя настоящего? — прошептала она. — Для меня ты не изменился. Ты… все тот же. Он горько рассмеялся: — Ты просто еще слишком молода. Поверь, однажды ты пожалеешь. И я тоже. Не надо. Леви развернул кресло к двери. — Леви… Ответа не последовало — только удаляющийся скрип колес в коридоре. Микаса осталась сидеть на полу одна у камина. Пламя догорало, дрова трещали, а сердце разбивалось с ними в такт. Больно, было чертовски больно. Она обняла колени, прижимаясь к ним лбом. И вновь захотелось исчезнуть, раствориться, чтобы больше никогда не чувствовать вот этого. Как мир вдруг собирается воедино… и в одно мгновение снова рассыпается в пыль. Она ведь правда на секунду поверила, что может быть иначе, что еще есть шанс. Что они двое — не только прошлое, не только сгоревшие города, шрамы и пепел, а что-то... Что-то живое. Но нет. Она ошиблась. Именно так выглядит почти-счастье: ты уже чувствуешь, как под ладонями прорастает новая почва, но едва успеваешь вдохнуть первый раз — земля уходит из под ног, и ты снова падаешь. Разница лишь в том, что сегодня эта пропасть стала по-настоящему бездонной. Мир просто дал ей украдкой заглянуть в возможное светлое будущее, — и тут же захлопнул двери. Дал вкус надежды, чтобы вырвать ее из рук. И все вернулось на круги свои. Одиночество, тьма, боль — как будто никогда и не уходили. Все, что она собирала по осколкам, снова разбилось, потому что он ушел. Потому что выбрал за нее. Потому что она, как всегда, не оказалась достаточно важной, чтобы ради нее можно было остаться. Грудь сдавило. Микаса прижала дрожащие пальцы к губам, стараясь сдержать нахлынувшую боль, но не смогла. Глаза застлала теплая, горькая, невыносимая пелена. Так и осталась сидеть в гостиной, не зная, что сейчас болит больше — сердце, душа… Или руки, которые вдруг снова воззвали к лезвию.