Глава 6

Изменилось ли что-то после той ночи? Да. Но только в худшую сторону. Все, что так согревало все эти месяцы, вдруг исчезло. Глупой, наивной девочке позволили дотронуться до света только затем, чтобы снова погрузить в темноту. Леви отдалился. Остыл. Снова стал тем же человеком, каким она впервые после полугодовой тишины встретила его на пороге его дома. Сдержанный, холодный… непреклонный. Не смотрел дольше, чем нужно. Не говорил лишнего. Все, с чем раньше нуждался в ее помощи — теперь делал сам. Упрямо, через боль, стиснув зубы — но сам. А ночью… Ночью дверь его спальни щелкала замком, не оставляя сомнений — доступ закрыт. Один тихий поворот ключа и между ними вновь вставала стена, да такая высокая, что ни одна на Парадизе ей и в подметки не годилась. И ни одного пролома, куда можно постучать. А стены ее собственной спальни вновь окрасились в серый цвет одиночества. Мнимая надежда на возможную взаимность оказалась взятой взаймы и хозяин потребовал ее обратно. Пустота вернулась, растеклась по внутренностям знакомым привкусом свинца. Ладони зудели, просили позабытого ритуала боли. Мир вновь утратил свои краски и каждый день отдавался эхом глухого коридора, где шаги терялись в пустоте, потому что идти теперь было некуда, да и незачем. На одно чертово мгновение ей даже показалось, что она смогла собрать себя из осколков. Выводы оказались крайне поспешными — клей еще не высох. Одно неловкое движение, и швы лопнули, разом напомнив, сколько ран по-прежнему открыты. Сегодня был его день рождения. Леви, как же неожиданно, никогда не любил праздники. Любая значимая дата неизменно была завернута в лишние слова, лишние взгляды и ненужные напоминания о времени, которое отсчитывает утраты. Но друзья, несмотря на все его гневные предупреждения, все-таки собирались заглянуть, чтобы тихо поздравить и показать, что он не один. Микаса тоже готовилась. Долго искала подарок, пока Пик, заметив ее смятение, не предложила нитки и спицы. В перерывах на работе учила ее вязать, а вечерами, когда Леви запирал дверь, Микаса сидела у кухонного стола и набрасывала петлю за петлей, чтобы получилось что-то по-настоящему его. Теплый свитер из мягкой серой шерсти, цвета раннего тумана. И в каждом стежке маленькая надежда на то, что это тепло сможет согреть не только его тело. Утром она робко вошла в гостиную и протянула сверток. Подарок был обернут в простой крафтовый лист и перевязан тонкой тесьмой, распустив которую можно было услышать тихий хлопок ее сердца. Леви взял сверток, развернул и долго смотрел на плоды ее ночных трудов. Затем все же провел пальцами по мягкой вязке. — Спасибо. — сказал он наконец, складывая вещь на коленях. И больше ничего. Ни улыбки, ни взгляда, ни пары лишних слов. День медленно тянулся к вечеру и дом наполнился несвойственным ему шумом поздравлений. Жан с Конни пролепетали слова благодарности за спасенные жизни, Армин оставил конверт с письмом-пожеланием, Райнер с Энни долго подбирали слова у порога. Леви выдержал поздравления и даже один-единственный раз позволил Фалько обнять себя за шею. А Микаса стояла чуть в стороне, слушала чужие голоса сквозь ватный звон собственных мыслей. Свитер лежал на диване, свернутый в аккуратный прямоугольник. Глаза медленно опустились на собственные ладони, где на подушечках все еще сохранились едва заметные рубцы от спиц. Она ожидала… не благодарности, нет. Может быть, крошечной трещины в его равнодушии, но осталась с привычным “ничего”. Таким же аккуратным, как и сложенный свитер. Снаружи тихо сыпался снег, а внутри нее снова открывалась пустота, большая ровно настолько, чтобы туда поместилось еще одно невысказанное “спасибо”. Из раздумий ее выдернул звук разбившейся тарелки и Микаса, с привычной псевдо улыбкой на губах, направилась в кухню, пока от нее еще что-то осталось. Там уютно пахло корицей и хвойной смолой, и стол, впервые за долгие месяцы, ломился от еды. Теснились рисовые лепешки, которые Армин привез из Хизуру, ломтики редкого мяса, миски с юдзу-мармеладом, обмакнутые в сахарную пудру. Жан и Конни притащили ящик бутылок с сидром и терпким вином собственного разлива. Шум стоял такой, что даже соседи удивленно поглядывали в их запотевшие окна. Микаса смотрела на все это почти с недоверием. Люди, которые когда-то мечтали о смерти друг друга, теперь тянулись за одной тарелкой. Раньше у каждого за спиной была война, теперь — только усталость и желание жить. Армин рассказывал о новых успехах в переговорах: в столице Парадиза готовы подписать “бумагу о прощении”. Хистория якобы склонна к компромиссу, и, возможно, тем, кто уехал, даже разрешат вернуться. Но за столом эта новость встретила лишь вежливое удивление. У каждого теперь была своя жизнь. Новая. Будущее, которое выросло на пепле старого мира. А что Парадиз? Точка на старой, уже почти позабытой карте. Так, синее пятно ржавых воспоминаний, не больше. Если их там кто-то и ждал, то только призраки прошлого. Микаса задумалась: может тогда ей лучше вернуться за развалины былых стен? Исчезнуть, чтобы боль не напоминала каждый день, как много у нее за плечами. Остаться в одиночестве, где легче притворяться, что ничего не чувствуешь. Она перевела взгляд на Леви. Он сидел в стороне, молча слушал, как и всегда, чуть наклонив голову. Тихий свидетель собственного праздника, но не его участник. Микаса снова перевела взгляд на друзей. Смеются, такие радостные, настоящие. Они-то жили, а она… существовала. И тут Армин, сияя, поднял стакан: — Энни беременна. Шум стих, потом, как волна, накатили крики, объятия, слезы. Армин добавил, что свадьбу планируют на весну. И тогда Жан, с сияющей улыбкой на лице объявил, что он сделал предложение Пик. Счастье вспыхивало над столом, как фейерверки, разрывая воздух хлопками смеха. А сердце Микасы… рухнуло. В пропасть. Вот она, настоящая жизнь: семья, любовь, дети, планы на квелую весну. То, чего у нее никогда не будет. То, что война выжгла в ней дотла. Микаса отвернулась к окну. За стеклом кружил снег, тихий и чужой, и кажется, что даже он знал, что ей нечего праздновать. В груди поднялась знакомая пустота, ладони вспыхнули зудом, и старая привычка вновь воззвала к лезвию. Она знала, что сделает вечером. Только бы дождаться. Немного. Взгляд вновь нашел сияющее лицо Жана. Микаса смотрела и не верила собственным глазам. Даже он, измученный болью от потери Саши, сумел снова найти тепло. Сумел впустить любовь туда, где, казалось, ничего больше не прорастет. Память о потере не исчезла, но стала частью почвы, а не солью на ней. Жан жив. Жан смеется. У Жана есть “потом”. А у нее? Леви захлопнул перед ней дверь, причем намертво. Слова “ты заслуживаешь большего” стали холодным щитом, в который бессмысленно было стучаться. Любит ли она его? Не знала. Хотела ли быть с ним? Возможно. Но это желание, как глупая птица. Если клетку закрыли, она бьется о прутья пока сил не останется и она не рухнет замертво вниз. И внутри осталась только пустота, пропитанная болью и ноющее чувство в ладонях. Вот и весь ее мир.

***

Вечер подошел к концу, друзья ушли далеко за полночь, оставив за собой лишь тишину. Они молча собрали тарелки, вымыли их в ледяной воде, сложили приборы ровными рядами. Микаса достала бутылку вина, которую так и не открыли за шумом тостов. Налила два бокала, поставила один перед ним. Сели напротив, разделенные только резным краем стола и тем, что неизмеримо глубже. Долгое, почти болезненное молчание. Тогда она набралась воздуха: — Если Хистория разрешит… я хочу вернуться на Парадиз. Леви даже не посмотрел на нее, лишь отпил вина, глотая его вместе со всеми ненужными словами. — Хорошо. — оттолкнул колеса и поехал к коридору. Прикрыл за собой дверь, исчезая в темноте. Все. Разговор окончен. Точка, не требующая уточнений. Микаса осталась за столом. Вино дрогнуло в бокале, поймав отсвет гаснущего огня. В голове вспыхнула поздняя мысль: “Ему все равно”. Наверное, всегда было. Просто она упорно верила в обратное. Глупая… Неужели думала, что что-то значишь для него? Голова упала на согнутые руки, плечи содрогнулись. Первый всхлип вышел рваным, и прорвал плотину. Впервые за долгие месяцы хлынули слезы, соленые и совсем непрошенные. Никому она не нужна. Даже ему. Особенно — ему. А за закрытой дверью Леви стоял, не отпуская ручку, слушал этот беззвучный плач. Рукам хотелось вернуться, обнять, притянуть к себе. Но ноги не шли. Он сжал пальцы, пока они не занемели, и все же отошел. В доме было тихо и только Микаса знала, как громко может стучать разбитое сердце. Руки ныли болью, тягучей, как старый яд. Она знала этот зов. Еще немного и острая вспышка хотя бы на мгновение перекроет пустоту. Микаса еще немного посидела за пустым столом, слушая собственное дыхание. Потом поднялась. В спальне она открыла ящик, который давно избегала. Пусто. Лезвие исчезло. То ли потеряла, то ли чьи-то бережные руки изъяли его загодя. Да и плевать. На кухне она нашла маленький филейник. Тонкое лезвие блеснуло в сумраке, заточенное до идеала — Леви всегда требовал безукоризненного совершенства во всем. В темноте комнаты нож лег в ладонь родным весом. Первый неровный надрез — и ничего. Ни огня, ни вспышки. “Почему?!” — промелькнуло в панике. Второй надрез глубже, потом третий, четвертый... Красные строки на коже, а ответа все нет. Ни боли, ни облегчения, только липкая пустота и горькие слезы, что превращаются в соленые дорожки на щеках. Хотелось закричать, выть до звона в ушах, пока не треснет горло, но нельзя. Он услышит. Дыхание рвется. Взгляд падает на тонкую голубую жилку. Такая четкая, соблазнительная дорога к тишине, вечной и бесповоротной. Разрезать вдоль и исчезнуть. Наконец-то спокойствие. Она сильная, она привыкла к боли. Не страшно умереть. Страшно жить вот так, без смысла, цели, без любви. Без… Эрена. Имя болит здесь же, под ребрами, потому что в нем было ее “зачем”. Теперь “зачем” нет. Нож дрогнул. Мир сузился до узкой полосы стали и пульсации под кожей. Хлопок двери, глухой стук костылей. Она даже не услышала. Леви замер в дверном проеме кухни. Сердце остановилось на секунду, а потом взорвалось в груди оглушительным раскатом грома. Микаса сидела на полу, с окровавленными ладонями и крепко держала в руках нож. Лезвие уже коснулось тонкой синей вены... осталось лишь надавить. Не думая, Леви рванул вперед, вырвал нож из ее рук, отбросил в сторону. Схватил ее за плечи и крепко встряхнул: — Какого черта ты творишь?! Что ты, мать твою, делаешь?! Микаса смотрела на него пустым, потерянным взглядом. В глубине ее глаз больше не было ничего, только бездна. — Хотела… Просто хотела… — Что?! — Леви затряс ее сильнее. — Умереть?! Прямо здесь?! В моем доме?! На моей чертовой кухне?!! Ты хоть понимаешь, что ты делаешь, идиотка?! Микаса тихо всхлипнула от нагрянувшего стыда и осознания собственного бессилия. — Я не могу больше… Просто... Не могу… — А я, по-твоему, могу?! Думаешь, мне легче?! Думаешь, я живу, потому что все заеб… Потому что все прекрасно?! Он резко отпустил ее плечи, опустился рядом. Костыли упали, с грохотом ударившись о пол. — Каждый чертов день я просыпаюсь, смотрю в потолок и спрашиваю себя: зачем я еще здесь? Я слышу, как ты варишь чай. Слышу твои шаги. Сажусь в это проклятое кресло и понимаю, что больше никогда не встану на ноги. Что никогда не смогу быть с тобой так, как ты этого заслуживаешь. Ты хоть понимаешь, что значит жить вот так? Микаса сжалась, опустив голову. С изувеченной ладони медленно стекала кровь, каплями размеренно разбиваясь о деревянный пол. Леви выругался и тут же подобрал костыли, срываясь к аптечке. Вернулся с бинтами и спиртом. — Сиди спокойно. Больше никогда, слышишь? Ни вены. Ни запястья. Чтобы ни одной царапины, Микаса. Пока жив — не позволю. Слезы скользнули по ее лицу, смешались со спиртом. Она пыталась отвести глаза, но он держал руку до тех пор, пока кровь не перестала сочиться. Затем Леви поднялся, неуверенно взял костыли, молча помог ей встать. Проводил в ванную. Стоял рядом, сурово наблюдая, пока она умывалась, стирала с лица следы своей боли. Заставил снять испачканную одежду и подал полотенце, не позволяя взгляду задержаться там, где не следовало. Потом вошел вместе с ней в ее комнату, заглянул в каждый угол, прошарил по всем полкам, пока не убедился, что острых предметов больше нет. — Ложись. — приказал тоном не допускающим возражений, глядя куда-то в сторону. Микаса молча легла, отвернулась к стене, свернувшись калачиком, словно ребенок, наказанный за проступок. Сердце колотилось в груди, пока по щекам беззвучно катились последние остатки жалости к себе. Леви смотрел на ее дрожащие плечи и кулаки сами сжались до боли. Он хотел сказать что-то важное, что-то, что могло бы удержать ее здесь, рядом. Но слова застряли в горле. Поэтому он просто вышел, а утром… выбросил все ножи до единого. Когда Микаса вошла на кухню, в ящике лежала лишь старая разделочная доска. — Как мы теперь будем готовить? — тихо поинтересовалась она. Леви даже не обернулся, ставя чайник: — Готовить буду я. Ты к кухне не приближаешься. — Это… — Молчи. — стальной тон явно дал понять, что возражения лучше оставить при себе. Как и нелепые оправдания своей слабости. — Еще раз увижу лезвие в твоих руках — сломаю руки. И ноги. Привяжу к кровати и будешь лежать, пока кости не срастутся. Леви развернулся, шагнул ближе, грубо схватил за затылок, заставляя поднять глаза. Сине-серые радужки сверкали гневом, еще немного, и запросто испепелил бы. — Чтобы больше никогда. Ты меня поняла?! Комок пополз горлом, но Микаса кивнула. Леви развернул ее ладони вверх, вглядываясь в плоды ее вчерашних трудов. — С этого дня, каждое утро и каждый вечер, показываешь мне руки. Без исключений. — Леви, это… — Молчи! — повторил он. — Не хочешь жить? Прекрасно. Я заставлю. А затем прижался лбом к ее лбу, опаляя губы горячим дыханием и чеканя каждое слово: — Будешь жить. И радоваться этой чертовой жизни каждый день.

***

Утро в мастерской началось с резкого запаха прогретой швейной машины и мягкого скрипа пола под сапогами. Микаса зашла раньше обычного, но Пик уже сидела у раскройного стола, перебирая в пальцах обручальное кольцо, словно все еще сомневалась, что это не сон. Металл ловил свет, отбрасывая золотые зайчики по ткани. — Не можешь никак налюбоваться? — тихо спросила Микаса, пряча улыбку. — Ага. — Пик фыркнула. — Не думала, что он решится. Такой же упрямый, как и твой капитан. Фраза задела, но Микаса лишь один раз кивнула и еще раз поздравила — от всей души. Радость за подругу была чистой, хоть и с примесью тонких ноток белой зависти. Той, что больно щелкнула по сердцу, напоминая, что не всем в этом мире суждено жить долго, а тем более счастливо. Дверной колокольчик звякнул, впустив в мастерскую высокого мужчину в черном плаще. Он часто заглядывал, приносил пиджаки на перешив, заказывал новые костюмы, оставлял чаевые щедрее, чем того требовал этикет. Иногда приносил и новости: — Почти восстановили старую больницу. — сообщил мужчина, снимая перчатки. — Врачи из Хизуру уже ставят оборудование. Говорят, через пару недель откроют прием. Пик сразу подняла голову: — Микаса, а что если показать Леви? Вдруг они смогут помочь. Может, с ногой что сделают? Надежда, пусть и крошечная, теплом разлилась в грудной клетке. Микаса открыла рот, чтобы ответить, но гость опередил ее. Он всмотрелся в ее лицо, словно сверял живую фотографию с газетной вырезкой. — Простите, — начал он, — вы, случайно, не Микаса Аккерман? — Да. А откуда вы… — Азиатка с острова. — мужчина усмехнулся. — Достаточно иногда читать газеты. Вас сложно с кем-то перепутать. Одни называют вас дьяволицей, другие — женщиной, убившей чудовище и спасшей мир. Честно? Второе звучит благороднее. В груди болезненно щелкнуло и Микаса опустила взгляд. Глаза жгло: газеты писали о миллионах трупов, о разрушенных континентах и бесчеловечной жестокости Эрена. Для них он стал дьяволом. Настоящим. Погибелью этого мира. Едва ли кто-то увидит под обломками его истинные мотивы. Для нее же он навсегда останется семьей, мальчишкой с пылающими глазами, готовым пожертвовать всем, лишь бы спасти своих друзей. И он сделал то, что считал правильным, чтобы они выжили. Но в этой жертве Микаса так и не нашла спасения, только бесконечное эхо потерь. В мастерскую снова проник солнечный луч и задел кольцо на пальце Пик. Металл сверкнул, напоминая, что у кого-то все еще есть будущее. А у нее остались шрамы — видимые и скрытые — и долг, который невозможно вернуть никому, кроме мертвых.

***

Вечером, сразу после смены, Микаса свернула не домой, а к свежевыбеленному фасаду городской больницы. Быстро найдя администратора, она попросила врача из Хизуру. Младший хирург, стройный парень в безупречно выглаженном халате, встретил ее у кабинета, пригласил сесть. — Мы только начали работу. — сказал он, открывая папку. — Большая часть оборудования еще в контейнерах, но рентген уже работает. Снимок покажет состояние кости и сустава. Если пациент чувствует ступню и ходит с опорой, шансы есть. Бегать, может, и не будет, но ходить без костылей вполне реально. Слова врезались в грудь и Микаса едва не расплакалась от радости. Но за этим теплом последовала отрезвляющая реальность: операция, имплант, лекарства, месяцы реабилитации. Смета легла на стол тяжелым грузом — их сбережений едва хватало на само обследование. Микаса поблагодарила врача, заполнила форму и твердым почерком записала Леви на прием послезавтра. — Мы придем. Подготовьте все. — сказала она и встала. В голосе не дрогнуло ни грамма сомнения, хотя внутри зияла пустота: где взять деньги? Ответа на этот вопрос у нее не было. Но она найдет… Обязательно. На ступенях больницы, к ее удивлению, ее уже ждал тот самый мужчина в темном плаще. — Эйден Барретт. — наконец представился он и кивнул, будто они были старыми знакомыми. — Позвольте вас проводить? Вечер выдался морозным, мостовая скользила и Эйден вежливо протянул ей руку. Секунда неловких колебаний, и Микаса все-таки обхватила его локоть, решив, что гордость не стоит сломанной ноги. — Что удалось выяснить? — поинтересовался мужчина, когда они миновали бледные фонари. Она коротко пересказала услышанное. Шанс есть, но нужна сумма, равная цене маленького дома. — Кто он вам? — неожиданно спросил Эйден. — Муж? Брат? Микаса замедлила шаг. — Человек, который не раз спасал мне жизнь. И продолжал спасать, даже когда сам едва держался. Я… в долгу перед ним. — Понимаю. — кивнул он. — Значит, долг надобно закрыть. Если вам нужны деньги, у меня найдется работа. Микаса отшатнулась, подозрительно стрельнув глазами. Эйден чуть улыбнулся, доставая из внутреннего кармана визитку с лаконичной эмблемой: — Я занимаюсь перевозками. Сейчас неспокойно, банды поднимают голову. Мне нужен телохранитель-сопровождающий. Вы — Аккерман, это имя говорит само за себя. К тому же женщина рядом не вызывает лишних подозрений. Звучало убедительно, но все еще недостаточно. Слишком уж слаженно он все говорил. Микаса остановилась, ожидая продолжения. — Я не торгую людьми. — поспешил уточнить Эйден. — Работа опасная, но я плачу за риск щедро. Этого хватит и на операцию и на восстановление. Визитка щелчком скользнула в ее ладонь. — Подумайте. Решитесь — ищите меня на складе у восточного мола. До самого дома он шел рядом, не задавая больше вопросов. У калитки задержался, вежливо коснулся губами ее руки — галантный жест с его стороны, пусть и старомодный, — и растворился в темнеющем переулке. Микаса стояла под легким снегом и вертела в пальцах картонку с названием фирмы. Шанс для Леви стоил риска для нее. Теперь осталось только решить, готова ли она поставить на карту собственную безопасность ради того, чтобы он снова мог ходить. Ответ был однозначным, сомнением и не пахло. Леви сидел у камина с раскрытой книгой, но взгляд его застыл на одной строке, дальше страницы не велись. Услышав щелчок замка, он поднял глаза. — Кто это был? — спросил сразу. — Мужчина, с которым ты пришла. — Клиент. — коротко бросила Микаса, стягивая пальто. — Заказывает в лавке костюмы. Предложил новую работу. — Какую? Мгновение колебания — почти незаметное, но он все равно уловил. — Да неважно. Я пока не решила. Леви нахмурился. — Ты снова врешь. Микаса не стала оправдываться. Прошла на кухню, налила воды и села за стол, сложив руки на коленях. — Лавка закрывается в шесть. Сейчас почти девять. — продолжил Леви свой допрос с пристрастием. — Где ты была все это время? — Я была в больнице. — Микаса тяжело вздохнула. —Туда приехали врачи из Хизуру, привезли новое оборудование. Они могут… могут помочь, Леви. Сделать рентген, посмотреть, что с коленом. Леви долго молчал, обдумывая ее слова, перебирая на языке вкус слабой надежды. Слишком непривычное чувство, уже давно позабытое. Вновь обжечься он не хотел, и так живого места на душе не осталось. — Сколько? — спросил он наконец. — Тебе, как ветерану, сделают все бесплатно. — протараторила она на одном дыхании, пока внутри все колотилось пойманной птицей. — Записала тебя на послезавтра. Если… если ты захочешь. Камин потрескивал, книги на полке тонули в янтарной тени, а сердце, казалось, сейчас совсем выпрыгнет из груди. Леви не смотрел на нее и только в этом было ее спасение. Один взгляд внимательных сине-серых глаз и ее наспех придуманная ложь рассыпалась бы, как карточный домик. Но, к ее облегчению, вместо новых расспросов последовал лишь слабый кивок головы. Поверил? Кто знает. Ответ будет позже. Ужин медленно тянулся, потрескивая электрическим разрядом в каждом неловко брошенном взгляде. Жаркое остыло быстрее, чем они обменялись первыми фразами. — Все-таки оставил ножи? — Микаса кивнула подбородком на идеальные срезы. — Что, не терпится снова себя порезать? Слова полоснули точно по свежему шраму. Слышать это от него было больно, но она сама виновата. Ведь и правда, место могла бы подобрать и получше. Не марать же своей грязной кровью его до скрипа вылизанный пол. — Покажи руки. — приказным тоном бросил Леви. — Я тебе не ребенок. — Микаса резко встала из-за стола, не выдержав его заботы, тошнотворно пахнущей унижением. — И ты мне не отец. Хватит. Леви откинулся на спинку кресла, глаза холодно скользнули по свежим отметинам на ее ладонях. — Не отец. — спокойно согласился он. — Но если ты считаешь себя взрослым человеком — так и веди себя как взрослая. Не делай глупостей, после которых потом придется смывать кровь. “Как же предсказуемо…” — промелькнуло в голове, пока темно-серые глаза насквозь прожигали абсолютно непроницаемое лицо напротив. Жаркое уже совсем простыло, а воздух между ними — накалился до предела. — Я сама решу, как мне жить. — резко бросила Микаса, делая шаг вперед. Терпеть это больше она не собиралась. Достаточно унижений на сегодня. Вилка в его руке едва не согнулась пополам, когда Леви отложил ее в сторону. Взгляд стал хищным, ничуть не мягче, чем в дни, когда он вел солдат на смерть. — Вот как… Он рванул ее к себе так резко, что Микаса едва не упала, успев ухватиться за крепкие плечи перед тем, как оказаться у него на коленях. Легкие тут же наполнились его запахом свежей мяты и той самой горечи, пропитанной обещанием боли. Поцелуй был глубокий, жаркий, жесткий. С привкусом запретного и смертельно опасного. Язык двигался властно, не оставляя ни малейшего шанса на сопротивление. Не просьба на взаимность — приказ. Наказание за то, что захотела оставить его, признание в том, что без нее не может. Одна мысль о том, что в ту ночь он мог потерять ее навсегда, не успеть, рвала нутро на части. Как яд, медленно растеклась по жилам, отравляя сознание. И сейчас Леви жадно наслаждался ее жизнью, ощущая биение хрупкого сердца под пальцами. Микаса едва не задохнулась от нахлынувших эмоций. Стон сдержать не удалось и грудь сама предательски выгнулась к нему навстречу. Тело, видимо, решило, что переговоры окончены и пора капитулировать. Пальцы невольно впились в его плечи, сердце отчаянно забилось в ушах, заглушая мысли, которые еще секунду назад казались такими важными. Этот поцелуй был именно тем, чего она так боялась и одновременно желала больше всего на свете. Отвечала ему так же жадно, забыв о гордости, о достоинстве, обо всем, кроме неутолимого голода и боли, что тонкими алыми линиями пульсировала на коже. Оба горели, и было неизвестно, что уничтожит их быстрее — огонь желания или упрямство, возведенное в степень глупости. Первой отстранилась Микаса, поднимая на него упрямые глаза. — Мне не нужны полутона, Леви. Не нужны поцелуи. — в отличии от взгляда голос дрожал, выдавая ее с головой. — Мне нужен ты. Весь. Или никак. Тяжелый вдох и новая попытка снова почувствовать твердую землю под ногами, а не зыбучие пески собственной слабости. — Если ты не можешь мне этого дать — оставь меня в покое. И больше… больше не прикасайся. На ватных ногах Микаса едва поднялась с его колен и направилась к двери. Три гулких шага, громкий хлопок — и его приговор подписан. Желание вернуть ее прямо сейчас шипело в сознании, требуя перемирия, но Леви лишь тихо усмехнулся. Весь или никак, да? Кажется, они оба мастера категоричных ультиматумов. Ушла, чертовка, оставив его одного наедине с сердцем, которое теперь болело пуще прежнего, и мыслями, которые иронично не собирались оставлять его в покое, вопреки ее словам.