Глава 19

Стоя на пороге своей новой комнаты в общежитии MIT, Дэниел испытывал чувства, которые не мог описать словами. И это само по себе было странно — он всегда умел находить слова, даже когда внутри была пустота. Но сейчас он стоял, держа в руках картонный ключ-карту с надписью «Комната 417», и чувствовал, как где-то внутри, под слоем антидепрессантов и привычной отстранённости, что-то шевелится. Что-то, что он не мог назвать ни страхом, ни волнением, ни радостью. Что-то среднее. Что-то новое. Возможно, это было связано с тем, что за долгое время он привык к тому, что в Башне всегда рядом есть шумный Тони, умная Пятница, мрачный Хэппи и строгая Пеппер. Здесь же этого не было. Тишина в коридоре казалась чужой, неестественной. Запах — незнакомым. Даже свет ламп казался каким-то другим — не таким тёплым, как в его комнате в Башне, где Пятница всегда подстраивала освещение под его настроение. Казалось бы, начало взрослой самостоятельной жизни. Дэниел должен был бы радоваться свободе, возможности жить без постоянного контроля Тони, без вечных шуток и сарказма, без того, чтобы кто-то проверял, поел ли он и принял ли таблетки. Но вместо радости он чувствовал что-то похожее на тоску. Странно. Он не скучал по тем временам, когда жил в чулане у Дурслей. Не скучал по ночам в лесу, когда прятался от Пожирателей смерти. Не скучал по тем неделям, когда он был один в чужой стране, без денег, без документов, без надежды. Но сейчас, стоя перед пустой комнатой, он понял, что впервые за долгое время у него есть «дом», к которому он может вернуться. И он уходит из этого дома. «Хотя, — подумал он, заходя внутрь и оглядываясь, — может, нельзя считать взрослой жизнью прятки от Пожирателей по лесу или существование под наркотой и алкоголем. Но это? Это точно взрослая жизнь?».

***

За несколько недель до отъезда Тони резко погрустнел. Это была та особенная грусть, которую могут позволить себе только отцы, чьи дети уезжают учиться в колледж. Тони вспомнил, что вообще-то он примерный отец (по его собственным словам, «лучший отец в мире, и не спорьте, я всё равно выиграю»), и должен понастальгировать на тему того, как быстро взрослеют дети. Это сопровождалось картинными вздохами, печальными взглядами и скупыми мужскими слезами — точнее, Тони пытался изобразить скупые мужские слёзы, но у него получались только комичные всхлипывания, от которых Пеппер закатывала глаза, а Пятница деликатно кашляла из динамиков. — Сынок, — сказал Тони однажды вечером, когда они сидели в мастерской. — Ты уверен, что хочешь уехать? Я понимаю, MIT — это престижно, но у меня тут, знаешь ли, тоже есть кое-какое оборудование. И Пятница. И я. И не надо будет платить за общежитие. — Ты хочешь, чтобы я жил с тобой до тридцати лет? — спросил Дэниел, не поднимая глаз от чертежа, который он правил. — До тридцати пяти. Тридцать пять — это хороший возраст. Зрелый, обдуманный. Ты будешь знать, чего хочешь от жизни. Заодно и я буду знать, что ты не умер с голоду. — Ты научился готовить? — Нет. Но я могу нанять повара. У меня есть деньги. — Ты не можешь нанять повара, который будет жить со мной в Башне. — Могу. Я — Тони Старк. Я могу всё. Дэниел поднял голову и посмотрел на отца. Тони сидел в кресле, развалившись с видом человека, который только что решил все мировые проблемы, и смотрел на сына с выражением, в котором смешивались надежда и отчаяние. — Пап, — сказал Дэниел. — Я уезжаю. Я вернусь на каникулы. Я буду звонить. Я буду писать. Не драматизируй. — Я не драматизирую, — обиженно сказал Тони. — Я просто… я не привык, что ты уезжаешь. Ты же был здесь. Всё время. Ты был частью этого хаоса. А теперь ты уезжаешь, и я останусь один с этим… Он обвёл рукой мастерскую. — …с этим беспорядком. И с Пеппер. И с Вандой. И с Вижном. И с Пятницей. И с кучей идиотов, которые постоянно требуют моей помощи. — Звучит ужасно, — сухо заметил Дэниел. — Это ужасно. Ты не представляешь, как я страдаю. — Я вижу. Тони вздохнул и откинулся на спинку кресла. — Знаешь, я думал, что когда ты вырастешь, я буду рад, что ты уезжаешь. Что я смогу наконец-то заниматься своими делами, не отвлекаясь на то, что ты там делаешь. А теперь я понимаю, что я не готов. — Ты никогда не будешь готов. — Это жестоко. — Это правда. Тони улыбнулся — не саркастично, а тепло, почти грустно. — Ты прав. Я никогда не буду готов. И я никогда не перестану переживать за тебя. Даже когда ты станешь старым и морщинистым. — Я буду старым и морщинистым? — Дэниел приподнял бровь. — Я — волшебник. Я буду выглядеть молодо. — Ты будешь выглядеть как старый волшебник. С бородой. Как Дамблдор. — Я никогда не буду выглядеть как Дамблдор. — Я сделаю всё, чтобы это было так. Дэниел закатил глаза, но внутри, где-то глубоко, разлилось тепло. Он знал, что Тони переживает. Знал, что для него этот переезд — не просто «сын уезжает учиться», а нечто большее. Тони боялся, что Дэниел снова сорвётся. Боялся, что без его контроля и присмотра Дэниел вернётся к старым привычкам. Боялся, что потеряет его. Дэниел не знал, как успокоить отца. Он не умел говорить о чувствах — он только учился этому. Но он знал, что может сделать. — Я буду звонить каждый день, — сказал он. — И я вернусь на каникулы. И я не умру с голоду. Я умею готовить, в отличие от тебя. — Я умею готовить! — возмутился Тони. — Ты не умеешь готовить. Ты умеешь заказывать еду. — Это тоже навык. — Это не навык. Это лень. — Это гениальность, — Тони поправил его. — Гениальность — это когда ты находишь самый эффективный способ решения проблемы. А самый эффективный способ приготовить еду — это заказать её. — Ты ужасен. — Ты меня любишь. — С каждым днём всё меньше. Но они оба знали, что это неправда.

***

Тони не сдавался. Каждый день он находил новый способ убедить Дэниела остаться. Он предлагал ему создать собственную лабораторию в Башне, предлагал сделать для него отдельный вход в мастерскую, предлагал даже купить ему отдельный этаж, чтобы у него было «своё пространство». Он говорил о том, что в MIT ужасная еда, что соседи могут оказаться идиотами, что профессора будут требовать слишком много, что Дэниел не сможет сосредоточиться без его «волшебного присутствия». Дэниел слушал и молчал. Иногда он отвечал односложно. Иногда — просто кивал. Тони это бесило, но он продолжал. — Я даже могу оборудовать тебе комнату в Башне, как в MIT, — сказал он однажды, когда Дэниел собирал вещи. — Такую же. С такой же мебелью. С таким же освещением. Чтобы ты чувствовал себя как дома. — Ты хочешь сделать копию моей комнаты в MIT в Башне? — переспросил Дэниел. — Да. Чтобы ты мог приезжать и чувствовать себя как дома. — Тони, это не имеет смысла. Если я приеду в Башню, я буду чувствовать себя как дома, потому что это Башня. Мне не нужна копия комнаты. — Но ты будешь скучать по своей комнате. — Я буду скучать по тебе. Тони замер. Он открыл рот, закрыл, снова открыл. — Ты… ты серьёзно? — Да. — Дэниел не поднимал глаз, продолжая складывать вещи в чемодан. — Ты — самый раздражающий человек на планете. Ты вечно лезешь не в своё дело, ты не умеешь молчать, ты не умеешь вовремя замолчать, ты постоянно шутишь, даже когда не надо. Но ты — мой отец. И я буду скучать по тебе. Тони кашлянул — и Дэниел заметил, как его глаза стали влажными. Тони отвернулся, делая вид, что рассматривает что-то на стене. — Это… это было неожиданно, — сказал он хрипловато. — Я знаю. — Я не плачу. — Я не говорил, что ты плачешь. — Я просто… что-то в глаз попало. — В оба глаза? — Да. Пыль. Много пыли. — В мастерской нет пыли. Ты нанял уборщицу. — Она плохо убирает. — Ты уволил её три месяца назад. Тони развернулся, и на его лице была улыбка — искренняя, тёплая. — Ты — ужасный сын, — сказал он. — Ты — ужасный отец, — ответил Дэниел. — Это семейное.

***

Расставание с Питером давалось ему сложнее всего. Хотя оба и понимали, что будут видеться каждое свободное время, в груди всё равно что-то сжималось, когда Питер смотрел на него своими огромными щенячьими глазами, в которых читалась преданность, любовь и какая-то детская уязвимость. — Ты уверен, что хочешь уехать? — спросил Питер, когда они сидели на крыше Башни в последний вечер перед отъездом. — Я имею в виду, MIT — это круто, но ты можешь… ты можешь поступить в другой университет. Ближе. — Ты предлагаешь мне отказаться от MIT ради того, чтобы быть ближе к тебе? — Дэниел посмотрел на него. — Нет… ну, да. То есть, я не предлагаю, я просто… я буду скучать, — Питер опустил голову. — Мы никогда не были так далеко друг от друга. — Мы будем видеться каждые выходные. — Это не то же самое. Дэниел вздохнул и взял Питера за руку. Пальцы Питера были тёплыми, живыми, и Дэниел чувствовал, как его пульс бьётся где-то в ладони. — Я не уезжаю навсегда, — сказал он. — Я уезжаю учиться. Я буду приезжать. Ты будешь приезжать ко мне. Мы будем созваниваться. Мы будем общаться. Ничего не изменится. — Но это изменится, — Питер поднял на него глаза, и в них была такая боль, что у Дэниела перехватило дыхание. — Мы не сможем просто лежать на кровати и смотреть Звёздные Войны. Мы не сможем просто… быть рядом. Дэниел помолчал. Он хотел сказать что-то ободряющее, но знал — Питер прав. Всё изменится. Расстояние — это всегда вызов. Они оба были слишком молоды, чтобы не бояться этого. — Ты прав, — сказал Дэниел после паузы. — Это изменится. Но это не значит, что мы изменимся. Я люблю тебя. И это не исчезнет, даже если я буду в другой стране. А тем более — в другом городе. Питер смотрел на него, и в его глазах блестели слёзы — не грустные, не испуганные, а какие-то другие. Светлые. — Ты никогда не говоришь это так… — прошептал он. — Как? — Как будто ты действительно веришь в это. — Я верю, — Дэниел сжал его руку. — Я верю в это. Потому что я ни во что не верил, пока не встретил тебя. Питер улыбнулся — ослепительно, радостно, как солнце, которое вышло из-за туч. — Ты ужасный человек, — сказал он, смеясь. — Я знаю. — Ты меня любишь. — Это твоя проблема. — И твоя тоже. Они поцеловались — нежно, долго, так, как целуются, когда знают, что расставание будет тяжёлым, но они справятся. Потому что они сильные. Потому что они вместе.

***

Тони всё-таки решил, что должен «официально проводить сына в новую жизнь». Он настоял на том, чтобы лично отвезти Дэниела в MIT, проверить комнату, убедиться, что «условия проживания соответствуют стандартам семьи Старков», и, если что-то не так, «немедленно это исправить». Пеппер, которая знала Тони слишком хорошо, сказала Дэниелу, что на самом деле Тони просто не может отпустить сына, и это его способ справиться с расставанием. — Он будет вести себя как наседка, — предупредила Пеппер, когда они собирались выезжать. — Он будет проверять всё, от кровати до розеток. Он будет спрашивать, не холодно ли тебе, не голоден ли ты, не грустно ли тебе. Он будет пытаться купить тебе всё, что ты увидишь. Просто позволь ему. Это его способ сказать, что он любит тебя. — Он может просто сказать это словами, — заметил Дэниел. — Ты знаешь его. Он не умеет говорить словами. Он умеет говорить поступками. Иногда глупыми. Но искренними. Дэниел кивнул. Он знал. Он всегда знал. В машине Тони вёл себя именно так, как предупреждала Пеппер. Он разговаривал с Пятницей, проверял дорогу, комментировал здания, которые они проезжали, и постоянно бросал взгляды на Дэниела, будто проверяя, не исчез ли он. — Ты уверен, что взял всё? — спросил Тони, когда они подъезжали к общежитию. — Ты взял палочку? Зелья? Антидепрессанты? Ты не забыл антидепрессанты? — Я не забыл, — ответил Дэниел. — И ты знаешь, как их принимать? — Я принимаю их уже несколько месяцев. — И ты не будешь их пропускать? — Тони, я не ребёнок. — Я знаю, — Тони замолчал, а потом тихо добавил: — Но я должен был спросить. Я должен знать, что ты в порядке. Дэниел посмотрел на отца. Его лицо было серьёзным, почти уставшим. Он выглядел старше своих лет — не потому, что устал, а потому, что боялся. — Я буду в порядке, — сказал Дэниел. — Обещаю. — Ты не можешь обещать это, — ответил Тони. — Ты не знаешь, что будет завтра. Никто не знает. — Я знаю, что я сильный. Ты научил меня этому. Тони улыбнулся — не саркастично, а тепло. — Ты уже был сильным, когда я встретил тебя. Я просто помог тебе вспомнить об этом.

***

Комната оказалась небольшой, но уютной. Белые стены, деревянный пол, большое окно с видом на кампус. Кровать, стол, шкаф, книжная полка. Всё чистое, аккуратное, почти стерильное. Дэниел зашёл внутрь, оглянулся. Ему не нравилось, что здесь не было его вещей — его книг, его записей, его магии. Всё это было в чемодане, который он сжал в руках, и в сумке, которая висела на плече. Но это не казалось «его». Не казалось домом. — Неплохо, — сказал Тони, заходя следом. — Но я мог бы купить тебе комнату побольше. С видом на океан. Или с видом на парк. Я бы мог… — Тони, — перебил Дэниел. — Всё хорошо. — Но здесь тесно. И нет магии. — Магия не зависит от места. — Я знаю. Но я хочу, чтобы тебе было комфортно. Дэниел повернулся к отцу. — Мне будет комфортно, — сказал он. — Потому что я знаю, что могу вернуться в Башню, если захочу. Потому что я знаю, что ты будешь ждать меня. Это и есть комфорт. Тони смотрел на него, и в его глазах застыло что-то похожее на удивление. — Ты… ты серьёзно? — Я никогда не шучу о таких вещах. — Ты всегда шутишь о таких вещах. — Я учусь. Тони шагнул к нему и обнял — крепко, как в тот раз, когда Дэниел вернулся из больницы. Они стояли так долго, и Дэниел чувствовал, как сердце отца бьётся рядом, как его руки сжимают его плечи, как его дыхание становится ровным. — Я горжусь тобой, — сказал Тони. — Знаешь это? — Ты говорил это раньше. — Я говорю это снова. Я всегда буду говорить это.

***

Первой парой в этом семестре была теоретическая механика. Своим появлением на ней Дэниел произвёл фурор, хотя сам этого не заметил — он был слишком занят тем, чтобы мысленно проклинать Тони за то, что тот заставил его надеть «приличную одежду» (читай: дорогой костюм, который Дэниел ненавидел всей душой). Он чувствовал себя как рыба на суше — все эти люди, которые смотрели на него как на экспонат, как на «сына Старка», как на «того самого парня из новостей», но никто не видел в нём просто Дэниела. Аудитория представляла собой огромное помещение с партами, расположенными лестницей вниз, где в центре находилась огромная интерактивная доска, а рядом с ней — рабочий стол преподавателя. Места были заполнены студентами, которые сидели, уткнувшись в учебники, и готовились к лекции. Дэниел остановился на пороге, оглядываясь. Где-то здесь ему предстояло провести следующие несколько лет. Среди этих людей, среди этих книг, среди этой новой жизни. Он заметил свободное место у выхода — не в центре, не у доски, а там, где можно быстро уйти, если станет слишком душно. Он сел на стул, не глядя на соседа, и уставился в пустоту перед собой. Через несколько секунд он услышал голос: — Эй, ты в порядке? Дэниел повернул голову. Рядом сидел невысокий рыжий парень — нет, не Рон, слава богу. У этого были веснушки, добрые глаза и лёгкая улыбка, которая говорила о том, что он привык общаться с людьми. Он смотрел на Дэниела с лёгким беспокойством — как смотрят на человека, который выглядит потерянным. — Я в порядке, — ответил Дэниел. — Ты выглядишь так, будто только что сбежал с похорон. — Это мой обычный вид. — Серьёзно? — Да. Я устал. Я всегда устал. Парень улыбнулся — шире, чем раньше. — Я Уилл, — представился он, протягивая руку. — Уилл Томпсон. Но все зовут меня просто Томми. Ну, или Том, если хотят звучать официально. Но я предпочитаю Томми, потому что Том — это слишком скучно. Дэниел смотрел на его руку. Он не знал, хочет ли здороваться. Не знал, хочет ли заводить друзей. Не знал, хочет ли вообще быть здесь. Но он знал, что Тони был бы рад, если бы он попытался. — Дэниел, — сказал он, пожимая руку. — Дэниел Старк. — Дэниел Старк, — повторил Уилл, и его глаза слегка расширились. — Как в том смысле… как сын Тони Старка? — Как в том смысле, что я — сын Тони Старка, — подтвердил Дэниел без тени эмоций. Уилл моргнул раз, другой, потом улыбнулся — не той подобострастной улыбкой, которую Дэниел привык видеть у людей, узнававших его имя, а какой-то… обычной. Как будто он услышал, что у соседа по парте есть собака, и ему стало любопытно. — Круто, — сказал Уилл. — Я думал, ты будешь выглядеть иначе. — Как? — Ну, не знаю. Более… высокомерно, что ли. Или с охраной. Или в золотом костюме. — Тони — это мой отец, а не я. — Я знаю. Я просто говорю. Ты не похож на типичного «сына миллиардера». — А как выглядят типичные «сыновья миллиардеров»? — Они носят костюмы, которые стоят больше, чем моя машина. И говорят о деньгах как о воде. И они никогда не выглядят такими… — Уилл запнулся, подбирая слово. — Такими? — Дэниел приподнял бровь. — Такими грустными, — закончил Уилл. — Извини, если это грубо. Просто ты выглядишь так, будто у тебя внутри что-то умерло, и ты не знаешь, как его похоронить. Дэниел смотрел на него несколько секунд. Потом уголок его губ дрогнул — почти неуловимо, но достаточно, чтобы Уилл заметил. — Это самое честное, что я слышал за последние несколько недель, — сказал Дэниел. — Правда? — Да. Обычно люди говорят мне, что я выгляжу «задумчивым» или «уставшим». Но никто не говорит, что я выгляжу грустным. — Ну, может, я просто умею видеть людей, — Уилл пожал плечами. — У меня есть такая способность. Я вижу, кто на самом деле грустит, а кто просто притворяется. — Почему ты думаешь что я грущу? — Ты выглядишь так, будто носишь в себе целый мир, и этот мир — сплошной хаос. Но ты не даёшь ему вырваться. Ты держишь его внутри. И это, наверное, очень тяжело. Дэниел замолчал. Он не знал, что ответить. Внутри было пусто — как всегда. Но в этой пустоте, где-то на самом дне, что-то шевельнулось. Что-то, что он не мог назвать. — Ты всегда говоришь такие вещи незнакомым людям? — спросил он. — Только тем, кто выглядит так, будто им это нужно. — И как ты узнаёшь, кому это нужно? — По глазам. Твои глаза говорят больше, чем твои слова. И они говорят, что ты прошел через многое. И что ты всё ещё борешься. Дэниел смотрел на него. На этого рыжего парня с добрыми глазами и улыбкой, которая была слишком искренней для мира, в котором они жили. Он не знал, что сказать. Не знал, что чувствовать. Он вообще не знал, что делать с людьми, которые видели его насквозь. — Ты странный, — сказал он наконец. — Я знаю, — Уилл улыбнулся. — Мне так говорили. — Это не комплимент. — Я знаю. Но я считаю это комплиментом. В этот момент в аудиторию вошёл преподаватель — высокий мужчина с седыми волосами и строгим лицом, которое, казалось, никогда не улыбалось. Он оглядел аудиторию, и его взгляд упал на Дэниела, задержался на несколько секунд, а потом скользнул дальше. — Доброе утро, — сказал профессор, и его голос был таким же сухим, как его внешность. — Я профессор Харрисон, и я буду вести у вас теоретическую механику. Для тех, кто не знает — это один из самых сложных курсов на первом курсе. И да, я проверяю все работы лично. Так что не надейтесь на автоматическую проверку или на то, что ваши связи помогут вам пройти этот предмет. Он бросил взгляд в сторону Дэниела, и Дэниел почувствовал, как внутри него закипает раздражение. «Ваши связи», — мысленно повторил он. — «Как будто я единственный, кто поступил сюда не по заслугам». — Я слышал, что он жёсткий, — шепнул Уилл. — Говорят, что он завалил половину потока в прошлом году. — Мне плевать, — ответил Дэниел. — Ты уверен? — Я прошел через войну. Это было сложнее. — Войну? — Уилл нахмурился. — В компьютерной игре? Дэниел смотрел на него несколько секунд. Потом, не моргнув глазом, ответил: — Да. Именно там. Уилл засмеялся — тихо, чтобы не привлекать внимания профессора. — Ты прикольный, — сказал он. — Ты знаешь это? — Я знаю, что я гениальный. Прикольный — это дополнение. — Скромный какой. — Это семейное. Профессор начал лекцию. Он говорил быстро, чётко, без лишних объяснений, и казалось, что он ожидает, что все студенты уже знают материал. Дэниел слушал вполуха, иногда записывая что-то в блокнот, но чаще просто смотрел на доску, думая о своём. Он думал о Питере, который сейчас, наверное, сидит в школе и скучает по нему. О Тони, который, наверное, уже начал названивать Пятнице с вопросом, «всё ли у сына в порядке». О Башне, в которой сейчас тихо и пусто без него. Он думал о том, как странно быть здесь. В этом новом мире, где никто не знает его прошлого. Где никто не смотрит на него как на «мальчика, который выжил». Здесь он просто Дэниел. Студент MIT. Сын Тони Старка. — Эй, — шепнул Уилл, когда лекция закончилась. — Мы сейчас идём на обед. Хочешь присоединиться? Дэниел поднял глаза от блокнота. — Я не голоден. — Ты выглядишь так, будто не ел три дня. — Я завтракал. — Завтрак — это не обед. Пойдём. Я знаю, что в столовой есть крутой салат и пицца. И десерты. Много десертов. Дэниел смотрел на него. Он не хотел идти. Он хотел вернуться в свою комнату, закрыть дверь, достать палочку и просто исчезнуть из этого мира на несколько часов. Но где-то в голове прозвучал голос Тони: «Попробуй, сын. Попробуй быть нормальным». — Хорошо, — сказал он. — Один раз. Уилл улыбнулся так широко, что его веснушки, казалось, засияли. — Класс! Пошли! Я покажу тебе все лучшие места в столовой. Я уже всё изучил за первую неделю. — Ты здесь первую неделю? — Да. Я приехал пораньше, чтобы освоиться. Я из Калифорнии. Маленький городок, где все друг друга знают. MIT — это целый мир для меня. — Ты скучаешь по дому? — спросил Дэниел, не зная почему. — Да, — признался Уилл. — Скучаю. Но я знаю, что это — мой шанс. Я хочу стать инженером. Хочу строить что-то, что будет менять мир. Как твой отец. — Мой отец строит оружие. — Он строит будущее. Это другое. Дэниел не ответил. Он просто пошёл за Уиллом, чувствуя, как внутри него, где-то глубоко, зарождается что-то новое. Что-то, что он не мог назвать.

***

Столовая оказалась огромной — такой огромной, что Дэниел даже не понял, с чего начать. Там были десятки людей, сотни голосов, тысячи запахов. Он остановился у входа, чувствуя себя потерянным. — Идём, — Уилл взял его за руку и потянул вперёд. — Я знаю, где можно сесть. Там, у окна. Тихо. Спокойно. Они сели за стол у большого окна, и Дэниел почувствовал, как солнечный свет нагревает его кожу. Он заказал кофе и салат, но едва притронулся к нему, потому что внутри всё сжималось от чего-то, что он не мог описать. — Ты говорил, что у тебя были проблемы, — сказал Уилл, жуя пиццу. — Я ничего такого не говорил. — Я имею в виду, по глазам видно. У тебя есть кто-то, кто тебя ждёт? Дома? Дэниел посмотрел на него. Уилл смотрел на него с искренним интересом, без намёка на осуждение. — Есть, — сказал Дэниел. — Мой отец. И… парень. — Парень? — Уилл ухмыльнулся. — Круто. Он тоже учится здесь? — Нет. Он в школе. В Нью-Йорке. — Долгие отношения? — Новые. Но… важные. — Я рад за тебя, — сказал Уилл. — Правда. Это круто, когда есть кто-то, кто ждёт тебя. — А у тебя есть кто-то? — Нет, — Уилл засмеялся. — Я слишком занят учебой. И слишком мало зарабатываю, чтобы кого-то содержать. — Ты циник, — заметил Дэниел. — Я реалист. Они ели в тишине несколько минут. Потом Уилл сказал: — Я заметил, что ты не прикасаешься к еде. Что-то не так? — Я просто не голоден. — Ты сказал, что завтракал. Но это было… сколько? Шесть часов назад? — Я не считаю. — Дэниел, — Уилл посмотрел на него серьёзно. — Если у тебя есть проблемы с едой… это нормально. Я понимаю. Многие здесь через это проходят. — У меня нет проблем с едой, — сказал Дэниел, и его голос стал жёстче, чем он планировал. — Я просто не хочу есть. — Ладно, — Уилл поднял руки в примирительном жесте. — Я больше не лезу. Дэниел смотрел на него, чувствуя, как внутри поднимается раздражение. Но он сдержался, взял вилку и заставил себя съесть кусочек салата. — Спасибо, — сказал он, не глядя на Уилла. — За что? — За то, что не лезешь. И за то, что ты есть. — Я всегда есть, — Уилл улыбнулся. — Я — как кофе. Всегда рядом, всегда тёплый. — Ты странный. — Я знаю. Мне это говорили.

***

После обеда Дэниел вернулся в свою комнату. Он закрыл дверь, сел на кровать и уставился в пустоту. Он думал о Питере. О том, как он сейчас, наверное, сидит в школе и смотрит в окно. О том, как они будут видеться в выходные. О том, как трудно будет привыкнуть к тому, что он больше не может просто взять и прийти к нему. Он думал о Тони. О том, как он сейчас, наверное, сидит в мастерской и смотрит на монитор с изображением Дэниела. О том, как он волнуется и не знает, что делать. Он думал о себе. О том, как он здесь, в этом новом мире, среди этих новых людей. И о том, как он боится, что не справится. Он закрыл глаза и позволил себе просто дышать. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Дыхание было ровным и успокаивающим. — Я справлюсь, — прошептал он. — Я справлюсь.

***

Прошла неделя. Дэниел освоился в кампусе, но чувство одиночества не проходило. Он не говорил об этом Уиллу, не говорил об этом Питеру, не говорил об этом Тони. Он просто молчал и ждал, когда всё изменится. Однажды вечером, когда он лежал на кровати и смотрел в потолок, его телефон зазвонил. На экране загорелось имя: «Питер». — Привет, — сказал Дэниел, принимая вызов. — Привет, — голос Питера звучал устало. — Я скучаю по тебе. — Я тоже скучаю по тебе. — У тебя всё хорошо? — Нормально. Учусь. Знакомлюсь с людьми. — Есть кто-то, кто тебе нравится? — Один парень. Уилл. Он… нормальный. Не знает о моём прошлом. Не лезет в душу. — Это хорошо, — сказал Питер. — Я рад, что ты нашёл кого-то. — Ты ревнуешь? — спросил Дэниел, и в его голосе появилась лёгкая улыбка. — Нет, — ответил Питер, но в его голосе слышалась лёгкая нотка. — Ну… может быть, чуть-чуть. — Не ревнуй. Я люблю только тебя. — Ты никогда не говоришь это так просто… — Я учусь. Питер засмеялся. — Ты ужасный человек, — сказал он. — Я знаю. — Но я тебя люблю. — Я тоже тебя люблю. Они замолчали. Тишина была не пустой — она была наполнена тем, что не требовало слов. — Когда мы увидимся? — спросил Питер. — В выходные. Я приеду. — Я буду ждать. — Я знаю. Они поговорили ещё несколько минут, а потом попрощались. Дэниел положил телефон на тумбочку и закрыл глаза. Внутри было пусто. Но в этой пустоте, где-то на самом дне, разгорался маленький огонёк. Тот самый, который зажигался, когда Питер был рядом. Он не знал, что будет завтра. Не знал, будет ли легче. Не знал, сможет ли он справиться. Но он знал, что он не один. И это было самым важным.