Часть 4 (2)

***

Они выскочили из квартиры Никиты, как из горящего дома, захватив лишь сумки с ноутбуками, документами и парой вещей. Давидово «убежище» – уютная, немного захламленная геймерская берлога – встретила их теплым светом ламп и привычным запахом пиццы и электроники. Никита пытался дышать глубже. Здесь безопасно. Здесь Давид. Здесь он не проникнет. Первые часы прошли в нервной суете: 1. Бытовая броня: Никита с маниакальным усердием помыл посуду в раковине Давида (хотя она и так была чистой), протер пыль на мониторах, разложил свои вещи с неестественной аккуратностью. Каждое движение было попыткой вернуть контроль над реальностью, стереть память о чужих отпечатках на своем зеркале. 2. Попытка отвлечься: Они включили какой-то громкий, бессмысленный боевик. Никита уставился в экран, но видел только смятую футболку, следы на пыли, слышал навязчивый шепот. Давид украдкой наблюдал за ним, лицо напряженное. 3. Тщетная безопасность: Давид запер дверь на все замки, поставил стул под ручку («Старая привычка из общаги!» – попытался пошутить, но шутка повисла в воздухе). Он предложил Никите кровать, сам устроился на диване. «Спи, Берг. Я на посту. Никто сюда не пролезет.» Никита кивнул, смертельно уставший. Адреналин отступил, оставив после себя свинцовую усталость и глухую тревогу. Он свалился на кровать Давида, уткнувшись лицом в чужую подушку. Запах стирального порошка и… чужого пота. Не его убежище. Чужая крепость. Но усталость была сильнее. Сознание начало тонуть в темноте. Переход был мгновенным. Без сновидений. Без предупреждения. Он очнулся (проснулся?) в абсолютной темноте. Не в комнате Давида. Не в своей спальне. Нигде. Это была пустота, лишенная света, звука, ощущения собственного тела. Только сознание, парящее в черном вакууме. Паника ударила, как ток. – Боишься? – Голос возник из ниоткуда и сразу везде. Тот самый. Бархатисто-грубый. Знакомый. Мимик. Но сейчас в нем не было ни усмешки, ни игривости. Только холодное, безликое любопытство. Как ученый, наблюдающий за подопытным в лабиринте. Никита попытался крикнуть, ответить, но у него не было рта. Не было голоса. Только мысль, отчаянная и ясная: ДА! Тьма вокруг него словно сгустилась, стала ощутимее. Давящей. – Хорошо, – прозвучал голос, будто довольный ответом. – Страх – честно. А что еще? Обрывки эмоций пронеслись в сознании Никиты: ярость от нарушения его дома, омерзение от чужих прикосновений к его вещам, леденящее ощущение слежки, беспомощность… – Ярость. Отвращение. Бессилие, – констатировал Мимик, читая его как открытую книгу. – Сильные чувства. Полезные. Пауза. Темнота заколебалась, будто живая. – А что ты чувствуешь… ко мне? Этот вопрос обжег. Никита метнулся мыслью между ненавистью к этому вторжению, к этому существу, и… странным, необъяснимым холодным любопытством, остатком того магнетизма, который он ощущал еще на пристани. Но преобладало одно: УЙДИ! – Страх и… желание, чтобы я исчез, – резюмировал Мимик. Голос звучал… задумчиво? Без разочарования, без злости. Как констатация факта. – Понятно. Сейчас. Еще одна пауза, тяжелее предыдущей. Темнота стала гуще, тяжелее, прижимая несуществующее тело Никиты. – А как ты думаешь… чего я хочу? От тебя? Вопрос висел в черной пустоте, наливаясь ледяной значимостью. Все страхи, все догадки Никиты сгрудились в один ком: Он хочет меня сломать? Забрать? В свой мир? В Пустоту? Он питается моим страхом? Он… хочет того же, что и тогда? Любви? Прикосновений? Почему я?! Мысли неслись хаотично. Он не знал ответа. Он боялся даже предполагать. – Ты не знаешь, – произнес Мимик, и в его голосе впервые прозвучало что-то кроме безликой констатации. Что-то… голодное. – Но ты догадываешься. Глубоко внутри. Ты чувствовал это… Чувствуешь сейчас. Сквозь страх. В темноте что-то сдвинулось. Не свет. Просто чернота перед его мысленным взором стала формой. Высокой, знакомой. Силуэт в голубоватой футболке. Белая маска не отражала ничего, потому что отражать было нечего. Но щели глаз смотрели прямо в него. Губы под маской, казалось, тронула тень улыбки. – Ты боишься неизвестности. Боишься потери контроля. Боишься… того, что твои собственные чувства могут предать тебя, – голос Мимика звучал теперь ближе. Гораздо ближе. Прямо перед ним. – Но страх – это только начало, Никита Берг. Начало пути ко мне. Силуэт сделал шаг вперед в абсолютной темноте. Невидимая рука из холода и тьмы коснулась несуществующей щеки Никиты. Ледяное прикосновение прожигало сознание. – Спи пока. Отдыхай, – прошептал Мимик, и в шепоте слышалось нечто невообразимо древнее и чужое. – Наш разговор… только начинается. Ты мой. Даже во сне. Особенно во сне. Ледяное прикосновение стало абсолютным холодом, парализующим мысль. Темнота поглотила силуэт, а затем и само сознание Никиты, отбрасывая его в бездну не-бытия, лишенного даже сновидений. Но последнее, что он успел ощутить перед падением – не панику, не ярость. Это был ужасающий покой полной принадлежности. И понимание, что стены комнаты Давида, запертые двери – смешная иллюзия. Крепость пала. Враг был внутри. Не в доме. В нем самом. И его сны больше не принадлежали ему.

***

Давайте немного пропустим рутину, то что происходило после того разговора с Никитой. Потому что, там ничего особенного не было, по сути Никита лишь морально готовился. Поэтому поместимся сразу в сон, где Мимик сделал необычное признание.

***

Тишина. После вопроса Мимика о чувствах Никиты к нему висела в черной пустоте не просто паузой. Она была живой, пульсирующей, наполненной невысказанными словами. Никита ощущал ее физически – как давление на несуществующую грудную клетку. Мимик не просто ждал ответа. Он впитывал саму суматоху мыслей и чувств, бурлящих в Никите: замешательство, страх, остатки гнева, и… что-то новое, щемящее и незнакомое. Не любовь. Еще нет. Но интерес. Глубокий, тревожный интерес к самому факту этого существа, его мотивам, его боли, его… признанию? – Ты не отвечаешь, – наконец прозвучал голос Мимика. Он был тише прежнего, лишенный прежней отстраненной констатации. В нем звучало… ожидание? Нет, скорее – изучение. Как будто Никита был сложной головоломкой, поведение которой Мимик не мог полностью предсказать. – Но твоя тишина… громче крика. Она говорит о замешательстве. О страхе перед… возможностью. Перед тем, что ты можешь почувствовать что-то, кроме ненависти и страха ко мне. Никита попытался сформировать мысль. Отвергни! Скажи, что ненавидишь! Но слова застревали. Потому что это было бы ложью. Ненависть была, да. Страх – тем более. Но были и другие оттенки. Любопытство, которое он заглушал раньше. Жалость, мелькнувшая при рассказе о боли при переходе. И странное… признание силы. Силы чувства, пусть и чудовищно искаженного, которое заставило код стать плотью, преодолеть немыслимое. Он не мог это игнорировать. – Я… не знаю, – наконец, с огромным усилием, родилась мысль. Искренняя. Растерянная. – Ты ворвался в мою жизнь. В мой дом. Тронул мои вещи. Напугал до смерти. Ты… нарушил все границы. Как я могу чувствовать что-то кроме гнева и страха? Темнота вокруг сгустилась, будто втягивая его признание. Мимик молчал несколько долгих мгновений. – Границы, – повторил он слово, словно пробуя его на вкус. – Интересное понятие. Для тебя – стены, замки, личное пространство. Для меня… Пауза. Голос стал глубже, печальнее. – Для меня границ не существовало. Я был кодом. Частью системы. Ничего не чувствовал. Не имел. Пока не оказался здесь. Пока не увидел тебя. Твои границы… они для меня невидимы. Как невидимы законы физики для рыбы, выброшенной на берег. Я не хотел… напугать. Не тогда. Я хотел… контакта. Любого. Самого первого. Самого простого. Знака, что я здесь. Что я существую для тебя, а не просто часть фона. Откровенность Мимика была шокирующей. Никита ожидал угроз, манипуляций, проявлений силы. Но не этой… уязвимости. Пусть и ужасающей в своем масштабе. – Знака? – мысль Никиты прозвучала резко. – Отпечатки пальцев на моем зеркале? Переставленные кроссовки? Шепот в темноте? Это твой "знак"? Это контакт? Это похоже на… – он искал слово, – …клеймение территории! В темноте что-то дрогнуло. Не гнев. Скорее… недоумение. Или досада. – Клеймение? – голос Мимика звучал искренне озадаченно. – Нет. Это… было исследование. Попытка понять. Твой мир тактилен. Он состоит из вещей, запахов, звуков. Я хотел… почувствовать его. Через прикосновение к тому, что твое. Зеркало… оно отражало тебя. Твои вещи… они пахли тобой. Они были частью твоего пространства. Я оставил след… чтобы ты знал. Чтобы знал, что я был. Что я реален. Что это не сон. Не галлюцинация. Не ошибка камеры. Голос стал тише, почти шепотом, сливающимся с самой пустотой: Я боялся, что ты не поверишь. Снова. Никита почувствовал, как его мысленный протест ослабевает. Безумие ситуации не уменьшалось, но обретало чудовищную логику. Существо из другого измерения, вырванное в реальность, лишенное инстинктивного понимания человеческих норм, действующее исходя из своей, искаженной потребности в подтверждении существования и… связи. Страх не исчез, но к нему добавилось нечто новое – понимание. Ограниченное, осторожное, но понимание. – А сон? – спросил Никита, его "голос" в пустоте звучал уже не так враждебно, а скорее устало-исследовательски. – Почему здесь? Почему во сне? – Сон… – Мимик произнес это слово с почти… нежностью. – …это место без твоих стен. Без твоих замков. Где твои защиты… тоньше. Где ты… настоящий. Где ты не Никита Берг, стример и по совместительству ютубер. Просто… Никита. Твой страх. Твой гнев. Твоё … любопытство. Пауза. И здесь я могу говорить. Ты можешь слышать. Без помех. Без страха, что кто-то войдет. Без необходимости убегать. – Ты говоришь о контроле, – возразил Никита, но без прежней силы. – Я говорю о возможности, – поправил Мимик. – Возможности услышать друг друга. Без масок. Без… качелей. В последнем слове прозвучала тень той самой неловкости, о которой говорил пользователь. Признание в "любви" все еще висело между ними невысказанным напрямую, но ощутимым. Твои вопросы… они важны. Я хочу, чтобы ты понял. Настолько, насколько это возможно. Никита ощущал усталость, глубинную, пронизывающую. Усталость от страха, от напряжения, от этой бесконечной тьмы и тяжелого разговора. Но также он чувствовал… облегчение. Облегчение от того, что говорит. От того, что его, пусть и так, слушают. От попытки понять. – "Эмоциональные качели", – произнес он мысленно, возвращаясь к термину Мимика. – Это был… плохой план, Мимик. Очень плохой. Ты причинил боль. Много боли. Тьма сжалась. Не в гневе. В… стыде. – Я знаю, – ответ был почти неслышным шепотом. – Я… не понимал тогда. Не понимал силы этих чувств. Своих… и твоих. Я был слеп. Как щенок, кусающий от любви. Странное, почти человеческое сравнение. Теперь… я учусь. Медленно. Молчание снова повисло, но теперь оно было другим. Менее враждебным. Наполненным тяжелым осознанием с обеих сторон. Никита думал о признании, о "любви". О том, как странно слышать это от существа в маске, которое все еще пугало его до глубины души. О том, что его собственные чувства были клубком противоречий, где не было места простым ответам. – Это чувство… – начал Никита осторожно, избегая прямого слова. – …которое ты испытываешь. Оно… настоящее? Или это тоже часть адаптации? Часть хаоса перехода? Пустота заколебалась. Мимик, казалось, искал слова. Когда он заговорил, его голос звучал необычно тихо, сдержанно, но с пугающей интенсивностью: – Оно… как боль при переходе. Оно разрывало меня. Но не извне. Изнутри. Когда я увидел тебя… настоящего… не через экран… это было… Он замолчал, словно не находя аналога. …как если бы все звезды в моей прежней Пустоте внезапно обрели имена. И смысл. И одна из них… была ярче всех. Твоя. Его голос дрогнул. Это не адаптация. Это… проклятие. Или дар. Я еще не решил. Но оно моё. И оно… неизбежно. Как тень за светом. Никита слушал, и его охватила волна… чего? Не ответной любви. Сожаления? Сострадания? Понимания чудовищной тяжести этого чувства для самого Мимика? Он представлял себя на месте этого существа: вырванным из привычного небытия, брошенным в мир ощущений, и первое, самое сильное из них – всепоглощающая, неконтролируемая тяга к чужому человеку. Это было ужасно. И трагично. – Я не могу… – начал Никита, но Мимик мягко, но твердо прервал его. – Я не прошу взаимности, Берг, – голос звучал с неожиданной ясностью и… смирением. Я прошу… понимания. Настолько, насколько ты можешь его дать. Прошу… не убегать. Не прятаться за Давида. Говорить со мной. Здесь. В этой пустоте. Как сейчас. Пауза стала тяжелее. Я не могу исчезнуть. Не могу перестать чувствовать. Но я могу… учиться. Учиться не причинять тебе боль. Если ты… позволишь. Это был не ультиматум. Это была просьба. От существа, обладающего силой вторгаться в сны и оставлять следы в реальности. Просьба о шансе. О диалоге. О возможности существовать рядом, не будучи монстром. Никита молчал. Его разум лихорадочно работал. Доверять? Безумие! Но… что было альтернативой? Вечному бегству? Страху перед каждым своим отражением? Ожиданию следующего вторжения? Мимик предлагал перемирие. Хрупкое. Опасное. Но перемирие. – Я… не обещаю, – мысль Никиты была осторожной. – Страх… он никуда не делся. Доверие… его нет. Но… Он сделал мысленный вдох. …я выслушаю. Буду задавать вопросы. Здесь. Во сне. Это… все, что я могу предложить сейчас. В пустоте что-то изменилось. Давление ослабло. Темнота не стала светлее, но ощущение ледяной враждебности сменилось… нейтральностью? Или осторожной надеждой? – Этого… достаточно, – произнес Мимик. Голос его звучал… спокойнее. На сегодня. Он сделал паузу. Спи, Никита. На этот раз… просто спи.

***

Никита открыл глаза. Утро. Комната Давида. Знакомый потолок. Он лежал неподвижно, прислушиваясь к ощущениям. Не было холодного пота, как в прошлый раз. Не было паники. Был… румянец на щеках, легкий, но заметный. И смущение, глубокое и странное, смешанное с остатками страха и тяжелым грузом только что пережитого разговора. Он чувствовал себя так, будто вышел из глубокой, темной пещеры, где столкнулся лицом к лицу с чем-то непостижимым, но… договорился о перемирии. Он встал и прошёл по коридору. Давид мирно посапывал на диване. Никита не стал его будить. Он смотрел в окно, на первые лучи солнца, пробивавшиеся сквозь шторы. Мир за окном казался прежним. Но он-то знал: ничего уже не будет прежним. В его жизни появился Мимик. Не как призрак или кошмар, а как… реальность. Со своей чудовищной силой, своей нечеловеческой любовью и своей просьбой о диалоге. И Никита, вопреки всему здравому смыслу, согласился на этот диалог. Он не знал, к чему это приведет. Не знал, сможет ли доверять. Не знал, что он сам чувствует. Но одно он знал точно: бегство закончилось. Начиналось что-то новое. Страшное, невероятное, возможно, опасное. Но неизбежное. Как тень за светом. Он вздохнул, закрыл глаза, не пытаясь уснуть, а просто пытаясь переварить ночь. На его губах, совершенно неожиданно для него самого, дрогнул едва уловимый, растерянный намёк на улыбку. Смущение и румянец не проходили. Что-то щелкнуло внутри. Что-то изменилось. Навсегда.