Вернутся к фанфику
Часть 19 Сломанный домофон, который кричит: «Не ходи по стеклу босиком!»
28 марта 2026, 17:28«Я никогда не боялся умереть. Я, если честно, довольно часто об этом думал. Мысль о том, что мир наконец-то станет тихим, пустым. Я никогда не боялся того, как жизнь пойдет дальше без меня. Наверное, мой папа был бы в истерике. Мой брат написал бы об этом пост и поболтал бы с психологом. Мой шкаф стал бы чуть меньше. И… может быть, Эрик перестал бы покупать клубничное молоко в магазине. Всё равно оно никогда ему не нравилось.
Я никогда не боялся закрыть глаза в последний раз. Может, тяжесть в груди ушла бы и чувство удушья рассеялось бы. Я никогда не боялся. Пока ты не попросил меня остаться.»
Одна точка на бумаге прозвучала как два удара сердца. Итан никогда не думал, что сможет вернуться к своему дневнику. Сама идея вести дневник всегда вызывала у него подозрения. Но почему-то в его жизни он был — этот странный для него момент, который рухнул спустя пару месяцев и семь бессмысленных страниц. И вот он снова взял его в руки.
Слова, написанные в дневнике, казались чужими, написанными кем-то другим. Кем-то, кто позволял себе такие слова — «попросил остаться». Это звучало почти как молитва. Как обещание. Как то, чего он никогда никому не говорил и не собирался говорить.
— Бред, — прошептал он одними губами и захлопнул дневник. Резко, будто тот мог укусить, и засунул его поглубже за коробку с неразобранными вещами. Подальше от глаз. Подальше от себя. Голова гудела. От недосыпа, от боли в ногах, от ожогов, от всего и всех сразу.
Он прикрыл глаза, прислонившись затылком к стене, и попытался не думать. Просто сидеть. Просто дышать. Просто ждать, пока Кайл проснётся, чтобы понять, что делать дальше.
В кладовке было тихо. Зато не пыльно. За дверью, отделяющей его от комнаты, посапывал Кайл. Мерно, тяжело, иногда всхрапывая и что-то бормоча во сне. Итан прислушался — вроде бы ровное дыхание, без свиста и хрипов. Значит, не захлебнётся рвотой во сне. Значит, можно пока посидеть здесь, в этом тесном, забитом коробками и старой одеждой убежище, где пахнет нафталином и пылью, и никто не задаёт вопросов.
Мысли потихоньку таяли, превращаясь в серый, вязкий туман. Он медленно проваливался в какое-то полузабытьё — не сон, а скорее отключение, когда сознание отступает на задний план, оставляя тело в покое. И в этом полусне он услышал вибрацию.
Итан вздрогнул так, будто его ударили в живот ногой. Глаза вынужденно распахнулись. Несколько секунд он сидел неподвижно, пытаясь сориентироваться и убрать чёрные пятна перед глазами. Звук шёл из кармана тех штанов, что валялись тут же, на полу.
«Кто, чёрт возьми, мог писать в такое время?» — Он потянулся, нашарил телефон и поднёс его к лицу. Экран ярко вспыхнул, заставив сощуриться. Слишком ярко для такой тёмной кладовки.
На экране блокировки высветилось имя.
Рубен.
Видеозвонок.
Сердце, которое до этого билось ровно и спокойно, вдруг, предав его, пропустило тяжёлый удар. Сглотнув, он, не моргая, смотрел на имя на экране, и в голове проносился ураган мыслей: «Почему сейчас? Почему не писал, не звонил? Почему видеозвонок? Почему именно сейчас, мать твою?!»
Экран погас. Звонок сбросился.
Итан выдохнул, игнорируя тяжесть в сердце, и уже собирался подняться, как тут же вибрация началась снова. Опять видеозвонок. Опять то же имя. Упрямый, как и всегда, пора бы ему уже привыкать.
— Какого чёрта, — прошептал он, чувствуя, как в груди разрастается что-то странное. Не гнев. Не обида. Не радость. Что-то среднее, что не имело названия, но заполняло всё пространство грудной клетки, вытесняя воздух, а вместе с ним и приток крови к головному мозгу.
Во рту было сухо, язык будто прилип к нёбу. Пальцы дрогнули. Он посмотрел на дверь кладовки — за ней было тихо. Кайл спал. Он перевёл взгляд на свою руку — обычную, спокойную, никаких следов. Потом на штаны — длинные, скрывающие лодыжки. Всё чисто.
Остатки недосыпа исчезли, не оставляя после себя и следа. Он понятия не имел, зачем отвечать на этот звонок. У него была тысяча причин сбросить, проигнорировать, сделать вид, что спит. Но палец сам провёл по экрану, принимая вызов.
Изображение всплыло не сразу: сначала помехи, рябь, проверка соединения. А потом…
Лицо Рубена.
Итан моргнул, вглядываясь в экран и пытаясь понять, что не так. Тусклый свет, падающий откуда-то сбоку, выхватывал из темноты заспанное и усталое лицо. Картинка была достаточно близкой, Рубен, кажется, держал телефон прямо у лица, лежа на боку так, что ему были видны мельчайшие детали: след от подушки на щеке, маленький пластырь на скуле, неестественный блеск пятном на коже — то ли от пота, то ли от чего-то ещё, но ему это смутно напомнило мазь. Растрёпанные, спутанные волосы падали на лоб, глаза — тёмные, с каким-то лихорадочным, болезненным блеском — смотрели прямо в камеру, но казалось, сквозь неё. А потом камера дрогнула, и он наконец-то заметил её.
Трубку. Пластиковую, прозрачную, уходящую куда-то за край экрана, приклеенную пластырем к руке, которую Рубен неловко приподнял, видимо, пытаясь показать что-то. Или просто не контролируя движения.
Несколько секунд они просто смотрели друг на друга, почти не шелохнувшись. Тишина между ними была такой же плотной, как в кладовке. Только эта тишина была ожидающей. Итан молчал, не зная, с чего начать. Слишком много всего накопилось, слишком много вопросов, которых стало больше после того, как он увидел его воочию.
— Привет, — наконец выдавил Рубен. Он неловко махнул рукой с торчащей трубкой, и на его губах появилась тень ухмылки. Голос у него был севшим, будто он не пил несколько дней, либо пил, но очень мало. В любом случае, голос у него звучал более здоровым, чем его помятый вид.
Итан промолчал.
Рубен запнулся, его взгляд метнулся куда-то в сторону, потом вернулся к камере. Он явно не знал, с чего начать, и это было видно по каждому его микродвижению: по тому, как он прикусил губу, как дёрнулся кадык, когда он сглотнул.
— Эм-м-м… — он перевёл дыхание, — Как ты?
— Почему у тебя капельница? — спросил Итан, спокойно проигнорировав вопрос, адресованный ему. Голос его прозвучал ровно, почти равнодушно. Но внутри всё зудело.
На игнорирование Рубен, кажется, не обиделся. Даже не удивился, только замешкался на секунду. Перевёл взгляд на свою руку с трубкой, словно сам забыл о её существовании, и криво ухмыльнулся.
— Потому что я люблю декорации, — сказал он, и в его голосе мелькнула та самая привычная, колючая искра, которую Итан знал. Но сейчас она звучала как плохая актёрская игра. — Это так, для антуража. Решил, что без капельницы я недостаточно драматично выгляжу. Для имитации Каранджи, знаешь? Как тебе? Убедительно? Мне лично нравится. Почти вжился в роль.
Он замолчал, неловко поджав губы и поведя плечом. Шутка повисла в воздухе, плоская, тупая и ужасно не к месту. В тоне не было желания рассмешить или добавить нотку комизма к диалогу, только отмахнуться и перевести всё в юмор.
Глубоко вздохнув, Итан едва заметно качнул головой, подтянул колено к груди, устало опустил на него подбородок.
— Ты в больнице? — спросил он, снова пропуская мимо ушей пустословие.
Рубен выдохнул — то ли с облегчением, то ли с усталостью. Вытащив руку из-под подушки, он провёл пятерней по волосам, убирая мешающиеся пряди растрёпанных волос с глаз.
— Дома, — просто ответил Рубен. — У меня, типа, личный лазарет. Только с одним отличием: мозги ебут не медперсонал, а мой отец, — он невесело усмехнулся, закатив глаза. — Из всего этого, наверное, самое обидное.
Итан молча кивнул, переваривая информацию. Вопросов меньше не стало. Он вглядывался в лицо Рубена, отмечая каждую деталь: и тот пластырь на щеке. Синенький в горошек. И те тени под глазами, которые выглядели глубже из-за освещения. И эти глаза…
Внутри него боролись два чувства: желание спросить, что случилось, и желание бросить трубку, потому что он очень устал и просто непозволительно сильно хотел спать. И ещё потому, что смотреть на Рубена сейчас, видеть его таким, слушать его и разговаривать — было странно. Что-то было неправильно.
— Послушай, Итан…
Он моргнул, кажется, случайно смахивая пелену сна, и вцепился глазами и ушами в экран.
«Неужели?..» — пронеслось в голове.
— Я… — голос Рубена запнулся. Он перевёл взгляд куда-то в сторону, за экран, потом снова на камеру, и вдруг прищурился. — А ты где вообще? Чего у тебя так темно?
Мыслительный процесс Итана дал сбой. Он на секунду завис, а потом прикрыл глаза, сдерживая желание закатить их, и стукнулся лбом об колено. Он совсем забыл про свою каморку. Забыл, что сидит на ворохе старой одежды в трёх метрах от собственной кровати, где спит пьяный брат.
Подняв голову и вернув внимание экрану, он проговорил максимально буднично:
— В кладовке.
— В кладовке? — повторил Рубен, удивлённо приподняв бровь, и на его лице это выглядело комичнее, чем его шутки. — А… зачем?
Итан промолчал и перевёл взгляд на дверь. Где-то за ней, всего в нескольких метрах, лежит Кайл, которому очень нужно проспаться. Но это не является причиной его временной иммиграции в кладовую. В его комнате был ещё целый свободный диван, на котором со вчерашнего вечера лежали нетронутые простыни и подушка, которые Ники ему приготовил.
— Просто, — ответил он коротко.
Рубен смотрел на него долго, пристально. В его взгляде читалось что-то смешанное и непонятное. Он не спрашивал дальше. Не давил. Просто хмыкнул и кивнул, принимая ответ.
— Ясно. Кстати… — вдруг начал он, словно что-то вспомнив, — Кайл. Он у тебя?
Итан кивнул. Поднял руку и устало потёр пальцами глаза, чувствуя, как веки наливаются тяжестью.
— Да. Он ещё спит.
Со стороны экрана послышалось фырканье.
— Это на него похоже, — Рубен покачал головой. — Не знал, что он у тебя на ночь остался, — задумчиво пробормотал он. — Если будет наглеть, а он может, то пни его от души. Скажи, что от меня, а то он и до следующего дня спокойно проспать может…
На губах мелькнула тень ухмылки. Итан покачал головой.
— Пусть спит, — ответил он спокойно. — Он очень много вчера выпил, поэтому сон…
— Он что?
Он не успел договорить, как резкий голос Рубена перебил его собственный. От усталости и былой комичности не осталось и следа ни в голосе, ни на его лице.
— Он… что, пришёл к тебе пьяный? — Рубен нахмурился так, что между бровей пролегла складка. В глазах мелькнула тревога, растерянность и негодование. — Блять, ну он, конечно… огонь. — Он говорил быстро, голос сел на хрип. — Во сколько он пришёл к тебе? С ним сейчас всё в порядке? Он… он тебе ничего не сделал? Если он тебя как-то обидел…
Брови Итана удивлённо поползли вверх. Он моргнул, пытаясь осмыслить услышанное. Вопрос был настолько абсурдным, настолько не соответствующим реальности, что на мгновение он даже растерялся.
— Воу. Да притормози ты, — ему пришлось немного повысить голос, чтобы перебить Рубена и его новый поток тревожных вопросов, — Он в порядке. Просто пришёл и почти сразу лёг спать. Папа в курсе, он вчера мне лекарства дал для него, чтобы совсем плохо не было.
Услышав про его отца, Рубен не успокоился. Для него вмешательство взрослого человека, судя по выражению лица, не имело никакого значения. Он лишь поджал губы и отвёл взгляд, но зато закрыл рот, прекращая поток навязчивых вопросов. Видимо, мысленно оценивал ситуацию в целом и пытался утихомирить свой пыл.
— А ты? — тихо спросил он, снова глядя в камеру.
— А что я?
— Ты сам как? — Рубен взмахнул кистью перед телефоном, показывая, что обобщает. — Ты ведь не так давно операцию перенёс, ещё и ноги твои. Что с ними? У тебя ведь постельный режим, бинты там, а тут… — он пожал плечами, и жест вышел нервным, дёрганным. — Такая ноша. Не надорвался?
Что-то внутри Итана дёрнулось. Он нахмурился, и в его глазах мелькнуло предупреждение.
— Не говори так больше. Кайл не ноша.
Голос прозвучал ровно, но с ощутимой сталью. Слова задели его сильнее, чем он ожидал. Ещё вчера он расстегнул рюкзак Кайла — увидел бутылки, табак и кучу презервативов. Увидел доказательства того, что человек, который всегда казался весёлым и неуязвимым, — тоже ломался. Тоже тонул. И это было не «ношей». Это был…
Это был его брат. Тот, кто нуждался в помощи. Кайл всегда был простым человеком, а от того не менее сложным, но он никогда не был ношей.
Ребёнком – да. Но не обузой.
Рубен на мгновение замер, глядя на него через экран. В его глазах мелькнуло что-то — растерянность?
— Я не… — начал он, но Итан уже не слушал. Вернее, слушал, но слова Рубена отскакивали от него, как горох от стены. Он смотрел на этого человека с капельницей, с пластырем на щеке, с этим лихорадочным блеском в глазах и чувствовал только усталость. Глухую, всепоглощающую усталость. И злость. Не на Рубена — на ситуацию. На то, что приходится всё это объяснять. На то, что его брата называют «ношей». На то, что он вообще должен сейчас сидеть в кладовке, прячась от мира, вместо того чтобы спать.
В глазах не на шутку уже начинали мелькать предобморочные пятна.
— Ладно. С ним всё в порядке, — повторил Итан, глядя прямо в камеру. Его голос был спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась дистанция. Стена, которую он выстроил между собой и этим разговором. — Со мной тоже. Я рад, что… ты позвонил мне. Поправляйся.
Он потянулся к экрану, собираясь нажать «завершить».
— Нет, нет, нет… — сбивчиво пробормотал Рубен, резким, почти испуганным голосом перебивая его. — Подожди. Пожалуйста.
Палец замер в миллиметре от кнопки. Итан снова посмотрел на экран.
Рубен выглядел растерянным. Его глаза, эти тёмные, с больным блеском, смотрели на него с просьбой.
— Я не то сказал, — выпалил он. — Слово «ноша»… ты неправильно понял. Бли-и-ин. Это действительно ужасно звучит, но я не хотел сказать, что Кайл — обуза. Совсем нет. Я так не считаю. Он, вообще-то, мой друг. Я просто… — он запнулся, сглотнул и тяжело выдохнул, принимая более серьёзный вид. — Я… переживаю за тебя, понимаешь? Ты только из больницы, у тебя ноги… а он приходит пьяный, и ты с ним возишься. Я не хотел его обидеть. И тебя не хотел задеть. Я просто…
Он говорил путано, и каждое слово, казалось, давалось ему с трудом. Итан смотрел на него и видел не того Рубена, который всегда был рядом — шумного, яркого, иногда слишком навязчивого. Он видел кого-то другого. Уставшего. Нелепого. Но зато искреннего в своей неуклюжей попытке объясниться.
Итан открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент из-за двери кладовки донёсся звук.
Шорох. Стон. А потом глухой удар — будто что-то упало с кровати.
Итан замер, прислушиваясь. Из комнаты донеслось шарканье и чей-то голос, заставивший его резко обернуться на дверь.
Он быстро перевёл взгляд на экран. Рубен смотрел на него, застыв в ожидании.
— Хорошо. Я тебя услышал, — сказал Итан тихо. — Мне пора.
— Итан, по…
— Встретимся позже, тогда и поговорим, — немного помедлив, он добавил: — Поправляйся, Ру.
Он не стал ждать, пока тот ответит ему, и просто нажал на красную кнопку, и экран погас, погружая кладовку в темноту.
Несколько секунд Итан сидел неподвижно, глядя на чёрный экран телефона. В груди пульсировало что-то тяжёлое. Он не знал, злость это, обида или просто усталость, накопившаяся за этот бесконечный день. А может, всё сразу.
Из-за двери снова донёсся шум. Судя по звукам, кто-то пытался адекватно шевелиться, сопровождая эти попытки сдавленными ругательствами. Причём очень нецензурными.
Итан глубоко вздохнул, убрал телефон в карман и поднялся на ноги. Ноги отозвались болью в мышцах из-за долгого сидения в одном положении и от незаживших ожогов. Он зашипел сквозь зубы, но заставил себя сделать шаг к двери.
Та поддалась давлению и без скрипа открылась, пропуская в его мрачный временный мирок кладовки утренний свет комнаты, а также вид на изголовье кровати. И на его брата.
Он не собирался выходить. Ему и тут было хорошо. Вместо лишних движений он деловито прислонился плечом к стене, наблюдая и ожидая.
Кайла едва ли можно было назвать проснувшимся. Он смог поднять лишь четверть своего тела, остальная часть лежала в отключке.
— Доброе утро, — бодро поздоровался Итан, складывая руки на груди. — Как спалось тебе? Ничего не болит?
— Иди на ху… — А вот Кайл, к сожалению, не успел поздороваться. Его стошнило в заранее приготовленное судно. Теперь одна половина тела покоилась на кровати, а другая свисала с её края вниз головой, сопровождая свисающими патлами.
Какое прекрасное зрелище. Итан и подумать не мог, что когда-нибудь застанет такое зрелище в своей комнате. Его глаз дёрнулся от вида позывов рвоты и её повторного выхода. Он обязательно проведёт полную дезинфекцию всей комнаты с последующей стерилизацией предметов мебели и вообще всего, чего можно. Но явно не сейчас, не тогда, когда перед уборкой существует препятствие в виде пациента в помещении, который нуждается в оказании первой помощи.
Пациент, кстати, не выглядит как человек, который позволит себе помочь. Вероятнее всего, Итану придётся подбираться к нему обходными путями. И, судя по тому, что Кайл без труда показал ему средний палец, при этом продолжая блевать вчерашними накопленными токсинами, он лишь убедился сильнее, что пути будут трудными. Возможно, тернистыми.
— Боже… — простонал Кайл между очередными спазмами, его лоб покрылся испариной, а лицо приобрело нездоровый серо-зелёный оттенок. — Я… кажется, умираю.
— Не кажется, а вполне вероятно, — спокойно отозвался Итан, но в его голосе не было злорадства. У него в мыслях не было потешаться над состоянием брата. Он говорит только то, что знает, и что, видимо, Кайлу необходимо услышать. — Если продолжишь в том же духе, твоя печень тебя опередит и оформит заявление на увольнение.
Лицо Кайла сморщилось. Он попытался что-то ответить, наверное, хотел выкинуть что-то язвительное, но очередной позыв заставил его снова склониться над судном. Итан молча наблюдал, прикидывая, сколько времени потребуется, чтобы привести его в более-менее человеческий вид. Судя по интенсивности рвоты и тому, как тряслись руки Кайла, процесс обещал быть долгим.
Спустя ещё каких-то пару минут спазмы прекратились. Кайл обессиленно откинулся на кровать, прикрыв глаза. Его грудь тяжело вздымалась, дыхание было хриплым и прерывистым. Несмотря на количество рвоты, ни одна капля не попала на волосы и не задела вещи и одежду. Опыт говорил о своём.
Итан отлепился от стены и, стараясь ступать осторожно, чтобы не тревожить больные ступни, прошёл к тумбочке, где ещё с вечера стояла приготовленная бутылка. Открутил крышку и протянул её Кайлу.
— Пей маленькими глотками, — сказал он, сквозь туманный разум вспоминая наставления Ники. — Иначе снова выйдет обратно.
Кайл послушно взял бутылку дрожащими пальцами. Сделал несколько мелких глотков, потом ещё. Пару капель стекли по подбородку, но он не обращал внимания, продолжая осторожно глотать и морщась, видимо, от боли в горле после рвотных позывов.
Итан присел на край кровати, на безопасном расстоянии, но достаточно близко, чтобы в случае чего успеть подставить то самое судно. Кайл выглядел паршиво, но держался молодцом и довольно быстро приходил в себя. Это не могло не радовать, но так же именно это и расстраивало, ведь это получается, что тот пьёт в таких количествах не впервые. И, возможно, такой же поворот событий уже происходил раньше. Вот именно это и напрягало.
Очнувшись от своих размышлений и попыток разлепить глаза, Итан смог только после того, как услышал стук бутылки о прикроватную тумбочку. Кайл закончил смачивать горло и теперь просто сидел и смотрел в одно место, слишком знакомыми, слишком пустыми глазами. Итан знал, что взгляд был направлен в никуда и ничто, но почему-то проигнорировал это. Вместо этого он спросил, подождав, когда дыхание Кайла более-менее выровнялось:
— Зачем ты столько выпил?
Вопрос повис в воздухе, как и расстояние между ними. Кайл молчал, глядя в пустоту. Если бы не его едва заметное шевеление грудной клетки, Итан бы подумал, что он отключился.
— Затем, — наконец ответил Кайл, и голос его звучал глухо, безжизненно.
— Это не ответ.
Поджав губы и немного промычав, Кайл всё же повернул голову и посмотрел на Итана. Взгляд его был мутным, но сквозь алкогольный туман пробивалось что-то ещё.
— Захотел, — Кайл пожал плечами с показной небрежностью, и это движение заставило его поморщиться. — Это считается за ответ?
Итан молчал, глядя на него. Усталость пульсировала в висках вместе с болью, и ему отчаянно хотелось спать, но он заставлял себя сидеть здесь. Потому что это было правильно, а не потому, что он хотел.
— Считается, — наконец сказал он, поднимаясь. — Но не за хороший.
Кайл фыркнул.
— А ты у нас знаток хороших ответов?
— Лучше, чем ты, алкоголик.
Кайл фыркнул. Звук вышел сдавленным, болезненным, но в нём всё равно читалась та самая привычная колючесть, которую Итан знал с детства.
— Алкоголик, значит, — пробормотал Кайл, отворачиваясь к стене. Его голос звучал глухо, почти безразлично. — Громко сказано.
— Правдиво, — парировал Итан, не повышая тона.
Он откинулся на спинку кровати, чувствуя, как пружины матраса противно скрипят под его весом. Ноги гудели, напоминая о себе тупой, пульсирующей болью. Бинты немного съехали, и под ними чувствовалось противное саднение — наверное, кожа стёрлась о ткань, пока он тащил Кайла наверх, а потом сидел в кладовке в неудобной позе. Но сейчас он не обращал на это внимания. Сейчас он смотрел на брата — на его ссутуленную спину, на вздрагивающие лопатки, на то, как нервно дёргаются пальцы, комкающие край одеяла.
Кайл молчал. Долго. Так долго, что Итан уже начал думать, что тот снова отключился — то ли от похмелья, то ли от нежелания продолжать этот разговор. Но потом Кайл всё же заговорил. Голос его был тихим, севшим, и в нём не было и следа той напускной бравады, что звучала минуту назад.
— Ты не знаешь, о чём говоришь, — сказал он, и в этих словах прозвучало что-то, от чего у Итана внутри всё сжалось. — Вообще не знаешь.
— Тогда объясни, — спокойно ответил Итан, хотя внутри всё клокотало. Усталость пульсировала в висках, голова раскалывалась, и ему отчаянно хотелось спать. Но он заставлял себя сидеть здесь, потому что это было правильно. Потому что Кайл пришёл к нему, а не к кому-то другому. Потому что если не он, то кто?
Кайл резко обернулся. В его глазах, красных, воспалённых, с неестественно расширенными зрачками, плескалось что-то тёмное, тяжёлое. Он смотрел на Итана так, будто хотел что-то сказать, выплюнуть, выкричать — но слова застревали где-то в горле, превращаясь в сухой, хриплый комок.
— А нахуя тебе это? — выдохнул Кайл, и в его голосе прозвучала неприкрытая агрессия. — Какая тебе разница, зачем я пил? Моя жизнь, мои проблемы, моё… — он запнулся, дёрнул плечом, — моё всё. Не лезь.
Итан почувствовал, как в груди поднимается глухое раздражение. Не на Кайла — на ситуацию. На этот бесконечный, выматывающий день, на боль в ногах, на головную боль, на то, что он опять должен что-то кому-то доказывать, объяснять, уговаривать.
— Ты пришёл ко мне, — сказал он, и голос его прозвучал жёстче, чем он ожидал. — Пьяный. В три часа дня. С рюкзаком, полным бутылок. Ты упал на меня, когда открылась дверь, и если бы я не подхватил тебя, то ты бы разбил себе голову о косяк. Ты спал в моей кровати, блевал в моё ведро, и сейчас ты сидишь в моей комнате, в моей одежде, и говоришь мне, что я не имею права спрашивать?
Кайл замер. Его лицо, и без того бледное, стало серым. Глаза расширились, в них мелькнуло что-то, похожее на испуг — не перед Итаном, а перед тем, что он услышал.
— Я… — начал он, но голос сорвался. Он сглотнул, провёл дрожащей рукой по лицу, смахивая пот, прилипшие ко лбу волосы. — Я не хотел… Я просто…
— Я знаю, — тихо сказал Итан, и его голос снова стал спокойным, ровным. Усталость брала своё, раздражение отступало, оставляя место чему-то другому — той самой глухой, непрошеной заботе, которая заставила его вчера тащить Кайла наверх, а не выставить за дверь. — Я знаю, что ты не хотел. Но это не отменяет того, что случилось.
Кайл молчал. Он сидел, ссутулившись, обхватив себя руками, и выглядел таким потерянным, таким маленьким — несмотря на свой рост, несмотря на всю ту браваду, которой он обычно прикрывался. Итан смотрел на него и вдруг с острой, почти физической болью осознал, что никогда раньше не видел Кайла таким. Кайл всегда был тем, кто смеётся громче всех, кто организовывает тусовки, кто первым ввязывается в драку, защищая младших. Кайл был тем, на кого можно положиться. А сейчас он сидел на чужой кровати, в чужой одежде, с красными глазами и дрожащими руками, и был похож на того самого испуганного мальчишку, которого когда-то привели в дом к Нилу и Эндрю.
— Папа в курсе, — сказал Итан, нарушая затянувшуюся тишину. — Я рассказал ему вчера. Он дал мне лекарства на случай, если тебе станет плохо.
Кайл дёрнулся так резко, будто его ударили. Он повернулся к Итану, и в его глазах плескался настоящий, неприкрытый ужас.
— Что?! — голос его сорвался на хриплый, испуганный шёпот. — Ты сказал дяде Ники? Зачем? Я же... Он теперь... Блять, Итан, зачем?!
— Затем, что ты мог умереть, — спокойно ответил Итан, хотя внутри всё сжалось от вида этой паники. — Алкогольное отравление — это не шутка. Ты был без сознания, я не знал, сколько ты выпил, и не мог рисковать.
— Но я же... Я же в порядке! — Кайл говорил быстро, сбивчиво, его голос дрожал. — Со мной всё нормально, я просто... Я бы просыпался, и всё!...
— Ты блевал полчаса, — перебил его Итан. — У тебя тряслись руки, и ты не мог стоять без поддержки. Это не «нормально», Кайл. Это — повод звонить в скорую. И я выбрал позвать папу, а не врачей. Потому что ты бы этого не хотел.
Кайл замолчал. Его лицо, и без того бледное, стало пепельно-серым. Он смотрел куда-то в стену невидящим взглядом, его пальцы судорожно комкали край футболки — той самой, которую Итан дал ему переодеться, когда вчерашняя, пропахшая перегаром и потом, отправилась в стирку.
— Он хочет со мной поговорить, да? — спросил Кайл, и голос его был тихим, обречённым. — Дядя Ники.
Итан кивнул, хотя внутри всё сжалось от того, как прозвучали эти слова. Кайл не спрашивал — он утверждал. Знал. Понимал. И боялся.
— Он сказал, что посмотрит на твоё состояние утром, — ответил Итан, стараясь говорить ровно, спокойно. — И если всё будет нормально — мы просто сделаем вид, что ничего не было. Но если будет плохо…
— То он позвонит отцу, — закончил Кайл, и в его голосе прозвучала такая горечь, что у Итана защемило в груди. — Конечно. Конечно, позвонит. Он же… он же ответственный. Он всегда такой.
Кайл говорил это не с осуждением, не со злостью. В его словах была какая-то странная, надрывная тоска — как будто он и сам понимал, что по-другому нельзя, но принять это не мог.
— Он не хочет тебе навредить, — тихо сказал Итан, хотя сам не был до конца уверен, что говорит правду. Или, может быть, уверен был, но не знал, как это объяснить Кайлу. — Он просто…
— Я знаю, — перебил его Кайл. Голос его звучал глухо, устало. — Я знаю, что дядя Ники хороший. Что он не сделает ничего плохого. Что он… что он просто волнуется. Но…
Он замолчал, сжав зубы так, что желваки заходили на скулах. Его руки, лежавшие на коленях, дрожали мелкой, едва заметной дрожью.
— Но я не могу, — наконец выдохнул Кайл, и в этом выдохе было столько отчаяния, что у Итана перехватило дыхание. — Я не могу с ним сейчас говорить. Не могу. Я… у меня дела. Я должен уйти. Прямо сейчас. Пока он не спустился.
Итан нахмурился, не понимая. Кайл выглядел так, будто собрался бежать, спасаться бегством — от разговора, от объяснений, от самого факта, что кто-то из взрослых знает о его состоянии. Но было в его словах что-то ещё. Что-то, что заставило Итана насторожиться.
— Дела? — переспросил он, и в его голосе прозвучало что-то, чего он сам не смог бы определить. Не скепсис. Не недоверие. Скорее — осторожное, настороженное любопытство. — Какие у тебя могут быть дела в таком состоянии?
Кайл дёрнул плечом, не глядя на него.
— Важные.
— Ты полчаса назад блевал в ведро.
— И что? — Кайл наконец повернулся к нему, и в его глазах, всё ещё красных, воспалённых, мелькнул знакомый, колючий вызов. — Я в порядке. Уже. Продышался, воды попил, голова почти не болит. Со мной всё нормально.
— Ты дрожишь.
— Это от холода, — отрезал Кайл, хотя в комнате было тепло, и на нём была та толстая футболка, которая доходила ему почти до колен. — Итан, прекрати. Я не ребёнок. Я знаю, что делаю.
— Не выглядит так, — тихо сказал Итан, и эти слова повисли в воздухе тяжёлым, невысказанным упрёком.
Кайл дёрнулся, будто его ударили. Его лицо, и без того бледное, стало серым, а в глазах мелькнуло что-то — боль? стыд? — но он быстро взял себя в руки, сжал челюсть и отвёл взгляд.
— Я знаю, — повторил он, и голос его звучал глухо, почти безжизненно. — Знаю, что не выглядит. Но мне правда нужно идти. Просто дай мне пять минут. Я приду в себя и уйду. Тихо. Пока дядя Ники не спустился.
— А если услышит? — спросил Итан, пристально глядя на него. — Если он выйдет на кухню, пока ты будешь спускаться? Или увидит, как ты выходишь из дома?
Кайл замер. Его взгляд снова метнулся к двери — быстрый, испуганный, как у загнанного зверька, который в любой момент готов сорваться с места.
— Не узнает, — сказал он, и в его голосе прозвучала такая отчаянная уверенность, что Итану стало не по себе. — Я тихо выйду. Через… ваш гараж. Он даже не услышит. А ты скажешь, что я ушёл, пока ты спал. Или что я позвонил кому-то и меня забрали. Или…
— Кайл, — перебил его Итан, и в его голосе не было ни злости, ни раздражения. Только усталость и что-то ещё, что он не мог определить. — Ты слышишь себя?
Кайл замолчал. Его лицо, освещённое тусклым утренним светом, пробивающимся сквозь неплотно задвинутые шторы, казалось чужим — измождённым, потерянным, старым. Не таким, каким Итан привык его видеть.
— Мне правда нужно идти, — повторил Кайл, и в его голосе не было упрямства. Была мольба. — Ты не понимаешь. Это важно. Очень важно. Я не могу это пропустить. Не сейчас.
— Что именно? — спросил Итан, и в его груди снова заворочалось то самое чувство — тяжёлое, липкое, не дающее нормально дышать. — Что за дело, ради которого ты готов сбегать из дома, едва держась на ногах?
Кайл молчал. Долго. Так долго, что Итан уже начал думать, что он не ответит. Но потом Кайл поднял на него глаза — красные, воспалённые, но в них, сквозь алкогольный туман и усталость, пробивалось что-то живое, настоящее.
— Я не могу тебе сказать, — тихо сказал он. — Не сейчас. Просто… доверься мне, хорошо? Я знаю, что делаю.
— Не уверен, — ответил Итан, и это было честно. — Ты вчера пришёл ко мне пьяный в стельку, и я до сих пор не знаю, почему. Ты не хочешь разговаривать с папой, хотя он мог бы помочь. Ты хочешь сбежать, даже не объяснив ему, где ты и что с тобой. И теперь ты говоришь мне, что у тебя есть какие-то дела, о которых ты не можешь рассказать. Как я должен тебе доверять?
Кайл дёрнулся, будто от пощёчины. Его лицо исказилось — не от злости, а от чего-то другого, более глубокого, что Итан не мог прочитать.
— Потому что я прошу, — сказал Кайл, и голос его дрогнул. — Потому что я никогда тебя ни о чём не просил. Никогда. Ты помнишь хоть один раз, когда я приходил к тебе и говорил: "Итан, мне нужна помощь"? Ни разу. А сейчас я прошу. Просто… дай мне уйти. Пожалуйста.
Итан молчал, глядя на него. Внутри всё клокотало — усталость, боль в ногах, головная боль, которая пульсировала в висках с каждой секундой всё сильнее, и это странное, липкое чувство, которое не давало покоя. Что-то было не так. Что-то было очень, очень не так.
— Хорошо, — наконец сказал он, и слово далось ему с трудом. — Я не буду тебя останавливать.
Кайл выдохнул — так, будто только что выиграл что-то важное. Его плечи расслабились, руки перестали дрожать. Он даже попытался улыбнуться — криво, неуверенно, но это всё равно была улыбка.
— Спасибо, — сказал он. — Ты не представляешь, как это важно для меня. Я…
— Но, — перебил его Итан, и улыбка на лице Кайла тут же погасла. — Я хочу знать, куда ты идешь. И когда вернешься. И если до вечера от тебя не будет вестей, я позвоню дяде Нилу. Понял?
Кайл напрягся. Его лицо снова стало жестким, непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то — может быть, благодарность, а может быть, сожаление.
— Понял, — все же, помедлив, сказал он. — Я… я обещаю.
Он поднялся со стула, на этот раз медленнее, осторожнее, проверяя равновесие. Ноги держали его лучше — видимо, вода и время сделали свое дело. Кайл потянулся за своей одеждой, сложенной на спинке стула, и начал переодеваться, двигаясь с той же осторожностью, с какой сапер разминирует бомбу.
Итан смотрел на него, не двигаясь с места. В голове шумело, мысли путались, накладывались друг на друга, и он никак не мог ухватить ту единственную, самую важную, которая билась где-то на периферии сознания.
«Что-то не так, — думал он, глядя на то, как Кайл натягивает джинсы, стараясь не делать резких движений. — Что-то очень не так».
Он хотел спросить снова, надавить, заставить Кайла рассказать правду. Но сил не было. Голова раскалывалась, ноги гудели, а в груди разрасталось то самое чувство — тяжелое, липкое, которое не давало дышать.
Ему нужно было спуститься на кухню. Воды. Лекарств. Может быть, кофе. Что-то, что поможет ему прийти в себя и понять, что делать дальше.
Он подошел к двери, что не осталось незамеченным Кайлом, который обернулся и вопросительно посмотрел на него.
— Я за лекарствами и водой, — ответил Итан ему и, заметив встревоженный и напряженный взгляд, более твердо и жестко продолжил: — Папа не на кухне. Не паникуй, я ничего ему не скажу.
И, не дождавшись ответа, он вышел в коридор, придерживаясь за стену. Каждый шаг давался с трудом, но он заставлял себя двигаться, не обращая внимания на боль. Мысли путались, накладывались друг на друга, и он никак не мог сосредоточиться на чем-то одном. Вопросы роились в голове, не находя ответов. Итан чувствовал, как в груди разрастается то самое чувство — тревога, смешанная с глухой, непонятной виной. Но он слишком устал, чтобы бороться. Потому что голова раскалывалась, а ноги гудели, и все, чего ему хотелось, — это лечь и забыться.
Он дошел до кухни и остановился в дверях, опираясь плечом о косяк. Внутри было пусто, только слышалось тихое гудение холодильника и отдаленные звуки из кабинета — Ники был там, разговаривал с кем-то по телефону.
Он остановился и прислушался. Голос отца был тихим, расслабленным, без того напряжения, которое чувствовалось вчера. Он говорил по-немецки — быстро, легко, иногда посмеиваясь чему-то. Итан нахмурился. Это был разговор с кем-то близким. С кем-то, с кем можно быть собой.
Но с кем можно разговаривать на такой ноте в такую рань?
Медленно, стараясь не шуметь, он подошел ближе к двери кабинета. Она была приоткрыта, и голос Ники слышался отчетливее.
— Ja, ich weiss, — говорил он, и в его голосе слышалась мягкая, теплая улыбка. — Ich habe dich auch vermisst. Wann kommst du zurück?
Итан замер. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, тяжело, гулко.
«Нет. Это не может быть… Это совпадение», — резко пронеслось в мыслях, но не успел он додумать, как другой голос, надменно, насмешливо засмеялся:
«Малыш, ну ты же знаешь, что это не так. Ты же прекрасно знаешь, с кем он разговаривает. Зачем ты себя обманываешь?»
Зачем он себя обманывает? Наверное, затем, что не хотел смотреть правде в глаза. Затем, что хотел верить, что ошибается. Но вот она — правда, пришла и настигла его этим поганым утром. Даже если Итан и не разбирал дословно их речь, то чувствовал ее — по интонациям, по паузам, по тому, как голос отца становился мягче, теплее. И ясно понимал, к кому она обращена.
К отцу.
К Эрику. Потому что его не было в доме.
Итан знал это. Заметил это. Вчера, когда он спустился на кухню за лекарствами, отца там не было. И сегодня, когда он шел по коридору, он не слышал его шагов, не заметил куртки в прихожей, не увидел ботинки, когда встречал Кайла, и не чувствовал его присутствия. Вообще.
Эрик был не здесь.
Итан отступил от двери, чувствуя, как в груди разрастается что-то тяжелое, липкое. Он не понимал, что происходит, но тело реагировало раньше, чем сознание — пальцы похолодели, дыхание перехватило, в висках застучало с новой, невыносимой силой.
«Папа в Германии, — понял Итан, и эта мысль ударила его под дых, как физический удар. — Он уехал. И мне никто ничего не сказал».
Он прислонился к стене, чувствуя, как ноги подкашиваются. Головная боль пульсировала, застилая глаза, и он никак не мог сделать нормальный вдох.
«Почему? — думал он, и вопрос бился в висках в такт пульсирующей боли. — Почему мне не сказали? Почему он даже не попрощался?»
В памяти всплыл тот самый разговор, подслушанный перед операцией. Слова Эрика: «Эту семью хотел только ты». Молчание Ники. Напряжение, повисшее в воздухе. Та отстраненность между ними в больнице.
Они врали ему все это время. Оба. Они не помирились. Они не разговаривали. Они были в разных странах, и никто не сказал ему об этом. Никто и не собирался!
— Сука, — прошептал Итан, и голос его сорвался на хриплый, сдавленный шепот. — Сука, сука, сука…
В груди разрасталось что-то темное, что-то очень тяжелое — не гнев, не обида, а что-то другое, что не имело названия, но заполняло все пространство грудной клетки, вытесняя воздух. Это было что-то хуже, чем злость на них. Хуже, чем обида, потому что обида на кого-то обычно не вытекает в самого себя. А ему было обидно и злостно. На них. На себя. На то, что он находится в неизвестности и ничего не может сделать и никому не может помочь.
Не им. Не себе. Не… другим.
Из кабинета донесся смех Ники — тихий, теплый, такой родной и спокойный, словно от этого звонка тот был на седьмом небе от счастья.
— Ja, ich weiss, — снова сказал Ники, и в его голосе слышалась улыбка. — Ich liebe dich auch. Bis bald.
Итан отшатнулся от двери, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Он не мог здесь оставаться. Не мог слышать этот голос, эти слова. Развернувшись и, придерживаясь за стену, он быстро пошел обратно к лестнице, минуя скрипучие места ступеней и шустро поднимаясь наверх.
Ноги гудели, боль в ступнях была зудящей, но терпимой так, что на нее можно было не обращать никакого внимания. Он не хотел больше ничего знать, ничего слышать. Не хотел больше думать. Не хотел больше…
Да плевать.
Шаги давались механически — левая, правая, левая, правая. Перила скользили под влажной ладонью, но он не чувствовал ни холодного дерева, ни боли в ступнях, которая еще минуту назад казалась невыносимой. Была только пульсация в висках, тяжелая, ритмичная, и слова, которые отказывались укладываться в связную картину.
Итан толкнул дверь и вошел.
Кайл стоял у кровати, натягивая джинсы, и его движения, ещё минуту назад неуклюжие и сбивчивые, обрели ту самую, привычную резкость и уверенность. Он был одет — джинсы, чёрная футболка, тёмная толстовка на молнии, которую он, кажется, стащил из чьего-то гардероба, потому что она была ему великовата и болталась на плечах, создавая впечатление небрежной, почти вызывающей элегантности. Волосы, ещё вчера растрёпанные и липкие от пота, теперь были аккуратно зачёсаны назад, открывая высокий лоб и тонкую линию бровей, сведённых к переносице.
Он выглядел… нормально. Почти как всегда. Если не знать, что час назад его выворачивало наизнанку, что руки у него дрожали так, что он не мог удержать стакан, что он едва стоял на ногах, опираясь на стену. Сейчас от всего этого не осталось и следа — только лёгкая бледность, которая в тусклом свете комнаты почти не бросалась в глаза, и неестественно яркий блеск глаз — слишком яркий, слишком живой для человека, который только что пережил алкогольную интоксикацию.
Кайл услышал шаги и обернулся. На его лице мелькнуло облегчение — такое быстрое, что Итан едва успел его заметить, — и тут же сменилось привычной, чуть насмешливой улыбкой.
— А, фух — показательно выдохнул Кайл, застёгивая молнию на толстовке. — Я уж думал, ты там уснул. Или решил сдать меня дяде Ники с потрохами.
В его голосе слышалась та самая, привычная бравада, которой он прикрывался всегда, когда чувствовал себя неуверенно. Итан знал этот тон, как знал и все остальные. Он стоял, держась за косяк, и смотрел на брата невидящим взглядом. Голова раскалывалась, в ушах шумело, и сквозь этот шум пробивались обрывки немецкой речи, тёплый смех. Наглая ложь.
— Папа в кабинете, — сказал Итан, и голос его прозвучал ровно, почти безразлично, хотя внутри всё ещё клокотало. — Разговаривает по телефону. Не выйдет.
Кайл выдохнул с таким облегчением, что это было заметно даже в полумраке.
— Отлично, — он потянулся за рюкзаком, стоящим у кровати, и, закинув его на плечо, двинулся к двери. — Тогда я пошёл. Спасибо за ночлег, за лекарства, за... ну, в общем, спасибо. Я в долгу.
— Я иду с тобой.
Тишина.
Кайл медленно повернулся. На его лице не было удивления — был шок. Чистый, неприкрытый, почти детский шок.
— Что? — переспросил он, и голос его сел на полуслове, превратившись в хриплый, сдавленный шёпот. — Ты… ты совсем, что ли? Ты же только что из больницы, у тебя ноги… ты-
— Ноги почти зажили и тебя не касаются, — перебил его Итан, и это была правда. Почти. Не совсем, но достаточно, чтобы он мог передвигаться без посторонней помощи. Ожоги, которые до сих пор саднили под бинтами, он предпочёл не упоминать. — Я в порядке.
— Ты в порядке, — повторил Кайл, и в его голосе появилась та самая колючая, язвительная нотка. — Ты только что из больницы, у тебя обморожение, и ты говоришь мне, что ты в порядке?
— А сам-то? — спросил Итан, и вопрос прозвучал так же спокойно, как и всё, что он говорил до этого. — Ты только что протрезвел после того, как чуть не отравился алкоголем, ты едва стоял на ногах час назад, и ты собираешься идти куда-то один. И ты говоришь мне, что я не в порядке?
Кайл открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Его лицо, ещё минуту назад такое непроницаемое, дрогнуло, и Итан увидел в его глазах то, что Кайл так старательно прятал за маской бравады — растерянность. Настоящую, неприкрытую, такую знакомую, что у Итана защемило в груди.
— Это другое, — наконец выдавил Кайл, и голос его звучал глухо, почти безжизненно. — У меня… у меня дела. Я не могу их отложить.
— Какие дела? — спросил Итан, и в его голосе не было агрессии, только усталое, ровное любопытство. — Ты так и не сказал.
Кайл промолчал. Он стоял, ссутулившись, вцепившись пальцами в лямку рюкзака, и смотрел куда-то в стену, за которой было окно, за окном — серая, пасмурная улица, а за улицей — что-то, чего Итан не мог понять, не мог разглядеть, не мог даже представить.
— Я не могу тебе сказать, — наконец произнёс Кайл, и в его голосе не было упрямства, только усталость и какая-то странная, почти обречённая покорность. — Не сейчас. Просто… поверь мне, ладно?
— В таком случае и я не могу тебе сказать, почему пойду с тобой прямо сейчас, — повторил Итан, и голос его прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Я не доверяю твоим словам. Не после того, что было вчера. И я хочу убедиться, что с тобой всё будет в порядке.
Кайл дёрнулся, будто от пощёчины. Его лицо, и без того бледное, стало пепельно-серым, а в глазах мелькнуло что-то — может быть, испуг, а может быть, что-то другое, более сложное и болезненное.
— Я не знаю, когда мы вернёмся, — наконец сказал Кайл, и в его голосе не было привычной насмешки. Было что-то другое — усталость, может быть, или смирение. — Не знаю точно, когда вернусь я. Я не могу тебе ничего обещать…
— Я и не прошу обещаний, — ответил Итан, и это была правда. Единственное, что ему было нужно сейчас — это не оставаться здесь. Не сидеть в этой комнате, где на столе всё ещё стояли лекарства для Кайла, а на кровати лежало утяжелённое одеяло, пахнущее кондиционером, который покупал Эрик. Не слышать голос Ники, который смеялся в телефон, разговаривая с мужем, которого не было рядом. Не думать о Рубене, о его капельнице, о его пластыре, о его вопросе, который так и остался без ответа.
— Блять. Ладно, — сказал Кайл, и в его голосе прозвучало что-то, чего Итан не ожидал — облегчение. — Ладно, чёрт с тобой. Идём. Но с одним условием.
— С каким? — спросил Итан, чувствуя, как внутри него что-то расслабляется. Не напряжение — оно никуда не делось, — а та самая, выматывающая, изматывающая борьба, которую он вёл сам с собой все эти минуты.
Кайл подошёл ближе, и в его глазах, в этих странно блестящих, слишком ярких для человека, который только что пережил алкогольную интоксикацию, мелькнуло что-то, похожее на вину.
— Я оставлю тебя в квартире, — сказал он, и голос его был тихим, но твёрдым. — Там, куда мы едем, есть одна квартира. Моя… моего бывшего. Он пускал туда своих друзей, ну, тусовались иногда. Сейчас она пустая, там никто не живёт. Я… мне нужно кое-куда сходить одному. По делам. И я оставлю тебя там. Ты посидишь, отдохнёшь, а я вернусь, и мы решим, что делать дальше. Договорились?
Итан нахмурился. В словах Кайла было что-то, что заставило его внутренне напрячься. «Квартира бывшего». «Тусовались иногда». Это звучало… неправильно. Слишком расплывчато, слишком неопределённо, слишком похоже на ту ложь, которую он только что услышал из кабинета Ники.
— Что за квартира? — спросил он, и его голос прозвучал резче, чем он ожидал, но сейчас было не до мягкости. Весь его мыслительный процесс лихорадочно искал в памяти обрывки давних разговоров с Кайлом. А именно — забытые имена. — Что за бывший? Кто он?
Кайл дёрнул плечом — небрежно, почти лениво, но Итан заметил, как напряглись его пальцы, вцепившиеся в лямку рюкзака.
— Да так, — сказал Кайл, и в его голосе прозвучала та самая, привычная небрежность, которой он прикрывался всегда, когда не хотел говорить правду. — Встречались, разбежались. Не о чем рассказывать. Квартира — обычная студия, где можно было собраться с друзьями, ну, знаешь, там… разное. Сейчас она пустая, он уехал, но ключи остались. Вот и всё.
— И ты идёшь туда один, — сказал Итан, и это было не вопросом. — В пустую квартиру. В квартиру бывшего.
Кайл поморщился — так, будто слова Итана причиняли ему физическую боль.
— Итан, не начинай, а? — сказал он, и в его голосе появилась та самая, колючая нотка, которую Итан знал так хорошо. — Я сказал, что мне нужно кое-куда сходить. И я не хочу, чтобы ты тащился со мной. Не потому, что я не хочу, чтобы ты видел, и… Ну, типо, ты только из больницы, у тебя ведь ноги…
— Перестань. Ты уже говорил это, — перебил его Итан, и голос его был ровным, спокойным, таким, каким он говорил всегда, когда нужно было прекратить этот бессмысленный спор. — Я иду с тобой. Подожду тебя в квартире. А потом ты вернёшься, и мы поговорим. Обо всём.
Кайл открыл рот, чтобы возразить, но Итан не дал ему этого сделать.
— Ты вернёшься сегодня и будешь отвечать на сообщения в течение дня, — продолжил он, и в его голосе звучало последнее предупреждение. — А когда вернёшься, тогда и поговорим, но на ночь в чужой квартире мы не остаёмся.
Кайл смотрел на него долго. Так долго, что Итан уже начал думать, что тот передумает. Что скажет что-то вроде: «Знаешь, это была плохая идея» или «Оставайся здесь, я сам справлюсь». Но Кайл молчал. Он стоял, прислонившись к стене, и его лицо, освещённое тусклым утренним светом, было непроницаемым, как маска.
— Ладно, — наконец сказал Кайл, и в его голосе прозвучало что-то, чего Итан не ожидал — смирение. — Ладно, я тебя понял. Идём.
Развернувшись, Кайл направился к двери. Его шаги были уверенными, почти бесшумными — он ступал на носки, обходя скрипучие половицы. Итан последовал за ним, стараясь двигаться так же тихо, хотя каждый шаг отдавался тупой, пульсирующей болью в забинтованных ступнях.
Коридор второго этажа встретил их тем же полумраком, что и десять минут назад. Шторы в конце коридора всё так же были задёрнуты, и только тонкая полоска серого утреннего света пробивалась через щель, рассекая темноту на две неравные половины. Из кабинета Ники по-прежнему доносились приглушённые голоса — отец, кажется, всё ещё говорил по телефону, и в его голосе, даже сквозь закрытую дверь, слышалась та самая, тёплая, мягкая интонация, которая ещё час назад заставила Итана замереть на пороге, чувствуя, как внутри всё обрывается.
Он заставил себя не думать об этом. Не сейчас. Сейчас нужно было спуститься вниз, выйти из дома, не скрипнув дверью, не оглядываясь, не позволяя себе слышать этот голос, который, казалось, преследовал его повсюду, въедаясь в память, как тот самый запах антисептика, который он ненавидел больше всего на свете.
Кайл шёл впереди, и Итан смотрел на его спину — широкие плечи, обтянутые чёрной тканью толстовки, напряжённая линия шеи, чуть ссутуленная, как всегда, когда он был сосредоточен. Он двигался бесшумно, с той кошачьей грацией, которая всегда удивляла Итана — Кайл, при всей внешней небрежности и вечной спешке, умел быть тихим, когда это было нужно.
Лестница. Первая ступенька, вторая, третья. Итан считал их машинально, стараясь не думать о том, что каждый шаг отдаётся болью в ногах, которая, казалось, становилась всё сильнее с каждой секундой. Бинты, наложенные ещё в больнице, сползли, и теперь ткань натирала обожжённую кожу, вызывая неприятное, зудящее жжение, которое он игнорировал, заставляя себя думать о чём-то другом. О чём угодно. О том, как пахнет кофе по утрам, когда Ники заваривает его в турке, и этот запах разносится по всему дому, смешиваясь с запахом корицы и ванили. О том, как Эрик надевает очки, когда читает, и они всё время сползают на кончик носа, и он поправляет их привычным жестом, не отрывая глаз от страницы. О том, как Рубен улыбнулся ему в тот вечер, когда они катались на коньках, и эта улыбка была такой яркой, такой настоящей, что у него перехватило дыхание.
Он зажмурился, прогоняя это воспоминание, и чуть не споткнулся на последней ступеньке, но вовремя ухватился за перила, чувствуя, как дерево впивается в ладонь.
Кайл обернулся, и в его глазах мелькнула тревога.
— Всё нормально? — прошептал он, и в его голосе не было насмешки, только искреннее беспокойство.
Итан кивнул, не доверяя голосу. Голова гудела, пульсирующая боль в висках, казалось, усилилась после того, как он закрыл глаза, и теперь каждый шаг отдавался в затылке глухим, выманивающим ударом. Но он заставил себя двигаться дальше, следом за Кайлом, который уже направился к прихожей, где на вешалке висела его куртка, а у двери стояли ботинки.
Прихожая была маленькой, тесной, заставленной обувью и зонтами, которые Ники вечно забывал убирать на место. Здесь пахло кожей, деревом и чем-то ещё — тем неуловимым, домашним запахом, который Итан знал с детства, запахом дома, который теперь казался чужим.
Кайл натянул ботинки, не развязывая шнурков — просто просунул ноги и потянул на себя, — и Итан заметил, как дрогнули его пальцы, когда он застёгивал молнию на куртке. Мельком, на секунду, но он заметил. Заметил и запомнил, как запоминал всё, что касалось тех, кто был ему дорог.
Итан шагнул к вешалке, снимая пальто с крючка. То самое чёрное пальто, в котором он когда-то пошёл с Рубеном на каток. Ткань была прохладной, почти ледяной на ощупь — он не носил её со дня выписки, и она успела выстыть, впитав в себя холод прихожей. Он накинул её на плечи, не застёгивая, чувствуя, как тяжёлая ткань оседает на плечах, принося с собой запах улицы, снега и чего-то ещё — того самого, неуловимого, что было связано с тем днём. С катком. С Рубеном. С поцелуем.
— Обувь, — напомнил Кайл, и в его голосе слышалась лёгкая насмешка, но Итан знал, что это только маска, за которой пряталось беспокойство. — Или ты собрался идти босиком? В твоём состоянии это было бы логично.
Итан молча опустился на корточки, чувствуя, как боль в ногах вспыхивает с новой силой. Бинты, сползшие ещё на лестнице, теперь натирали так, что, казалось, кожа вот-вот лопнет. Он заставил себя не обращать на это внимания, сосредоточившись на шнурках — они были тугими, не поддавались, и пальцы, всё ещё холодные, не слушались.
— Давай помогу, — сказал Кайл, и, не дожидаясь ответа, опустился рядом, ловко подхватывая ботинок и распутывая узел, который Итан, кажется, затянул слишком сильно.
Итан хотел возразить, сказать что-то вроде «я сам», но слова застряли в горле, когда он увидел лицо Кайла — сосредоточенное, почти напряжённое, с той самой складкой между бровями, которая появлялась только тогда, когда тот был по-настоящему взволнован.
— Спасибо, — тихо выдавил он сквозь сжатые зубы, и Кайл, не поднимая головы, кивнул, продолжая возиться со шнурками.
Когда ботинки были зашнурованы, Кайл поднялся, протягивая Итану руку. Итан взял её, чувствуя, как крепкие, горячие пальцы смыкаются вокруг его запястья, помогая подняться. На секунду их взгляды встретились — и в глазах Кайла, в этих странно блестящих, слишком ярких для человека, только что пережившего алкогольную интоксикацию, мелькнуло что-то, чего Итан не мог разобрать. Может быть, благодарность. Может быть, вина. А может быть, что-то другое, более сложное, для чего у него не было названия.
— Пошли, — сказал Кайл, и голос его был тихим, почти беззвучным.
Он толкнул дверь, и та открылась без скрипа — Эрик когда-то смазал петли ещё месяц назад, после того как Ники пожаловался, что скрип будит его по ночам. Серая, пасмурная улица встретила их холодом и сыростью — мелкий, противный дождь, который шёл, кажется, всю ночь, намочил асфальт, превратив его в скользкое, неприятное месиво.
Они шли молча. Кайл — быстро, уверенно, будто знал, куда идёт. Итан — чуть позади, стараясь не отставать, но каждый шаг давался ему с трудом. Ноги гудели, бинты давили, и сквозь плотную ткань кроссовок пробивалась та самая, знакомая боль — не глубокая, не острая, а какая-то тягучая, вязкая, которая растекалась от ступней вверх, захватывая колени, бёдра, поясницу. Он старался не обращать на это внимания, сосредоточившись на спине Кайла, на ритме его шагов, на том, чтобы не отстать, не упасть, не дать себе слабину.
Город просыпался — зажглись огни в окнах, захлопали двери подъездов, зашумели машины. Но всё это было где-то далеко, за стеклянной стеной, которая отделяла их от этого мира. Итан чувствовал себя чужим здесь — в этом городе, в этой стране, в этой жизни, которая продолжалась, несмотря на то, что его собственная рушилась на куски. Он шёл и думал о том, что случилось. О том, что Ники смеялся в трубку, а Эрик, возможно, никогда не вернётся. О том, что Кайл надрался в хлам и теперь куда-то бежит, едва держась на ногах. О том, что Рубен звонил ему ночью с капельницей и пластырем на щеке, и смотрел на него так, будто хотел что-то сказать, но не мог.
Когда они, минуя пешеходный переход, уже были на другой стороне, Кайл вдруг остановился и, не глядя на Итана, спросил:
— Этот твой… соавтор. Он красивый?
Итан замер. Вопрос был настолько неожиданным, настолько не соответствующим ситуации, что он на мгновение потерял дар речи. А потом — он не знал, откуда это взялось, — из его груди вырвался звук, похожий на смех. Короткий, хриплый, сдавленный, но это был смех.
— Что? — переспросил он, не веря своим ушам.
— Ну, соавтор, вроде, — повторил Кайл, и на его лице, несмотря на всю серьёзность момента, мелькнула та самая, привычная, кривая усмешка. — Ты же говорил, что уже списывался с ним. Ну и как он? Красивый хоть?
— Пошёл ты, — сказал Итан, и в его голосе не было злости. Только усталость и что-то ещё, что он не мог определить.
Кайл прыснул — так, по-детски, с вызовом, и в этом звуке, несмотря на всё, что случилось, была та самая, знакомая, тёплая нотка, которая всегда появлялась, когда они были вместе.
— Значит, красивый, — сделал он вывод и, не дожидаясь ответа, двинулся дальше.
Итан пошёл за ним, чувствуя, как в груди, где ещё минуту назад всё горело и клокотало, разливается что-то странное, незнакомое. Не тепло. Не облегчение. Скорее — пустота. Но пустота эта была не мёртвой, а какой-то… ожидающей. Будто мир замер на мгновение, давая ему передышку, короткую, вымученную, но необходимую.
— Долго ещё? — спросил Итан, и голос его прозвучал глухо, почти безразлично, хотя внутри всё ещё клокотало.
Кайл обернулся, и на его лице мелькнула та самая, привычная кривая усмешка, которая всегда появлялась, когда он чувствовал себя в своей тарелке.
— Устал? — спросил он, и в его голосе не было насмешки, только любопытство. — Мы только вышли.
— Нет, — ответил Итан, и это было правдой. Усталость была другой — не физической, а какой-то глубинной, выматывающей, которая тянулась изнутри, откуда-то из-под рёбер, из-за грудины, из того самого места, где ещё час назад клокотала злость, а теперь была только пустота. — Просто интересно, сколько мы будем идти.
Кайл хмыкнул и замедлил шаг, пропуская Итана вперёд. Теперь они шли рядом, и Итан чувствовал, как тот поглядывает на него искоса, словно оценивая состояние.
— Ну, если идти быстрым шагом, без пробок и приключений, — сказал Кайл, и в его голосе слышалась та самая, ленивая, расслабленная нотка, которая всегда появлялась, когда он говорил о чём-то незначительном, — то минут двадцать. Может, полчаса. С твоими ногами — чуть дольше.
— С моими ногами всё в порядке, — отрезал Итан, хотя это было не совсем правдой. Ожоги жгли, и с каждым шагом это жжение становилось всё сильнее, но он не собирался признаваться в этом. Не сейчас. Не Кайлу, который и так выглядел так, будто нёс на себе груз, о котором не говорил вслух.
Кайл фыркнул.
— Конечно, в порядке, — сказал он, и в его голосе появилась та самая, колючая нотка, которую Итан знал так хорошо. — Ты идёшь, как старик, который забыл свою трость дома. Но да, полный порядок.
Итан промолчал, и они снова пошли молча. Дождь, казалось, усиливался — мелкие, противные капли били в лицо, заставляя щуриться, и Итан опустил голову, прячась за капюшоном пальто, который накинул, как только они вышли из дома. Ткань была влажной, холодной, и он чувствовал, как вода стекает по воротнику, забираясь за шиворот, вызывая неприятную дрожь.
— Слу-ушай, — вдруг протянул Кайл, нарушая затянувшееся молчание. — А этот твой соавтор… Он что, реально существует, что ли? Или ты его выдумал, чтобы издательство от тебя отстало?
Итан вздохнул, чувствуя, как в висках снова начинает пульсировать знакомая, тягучая боль.
— Он существует, — ответил он коротко, надеясь, что этого будет достаточно.
Но Кайл, казалось, только раззадорился.
— Оооо! И что, он пишет? — спросил он, и в его голосе слышалось искреннее любопытство, смешанное с той самой, ленивой насмешкой, которая всегда появлялась, когда он хотел поддеть кого-то из друзей. — Как он вообще? Нормальный? Или из тех, кто считает себя гением с синдромом бога, а остальных — быдлом?
Итан поджал губы и почти невидимо повел плечом. Мысли путались, накладывались друг на друга, и он никак не мог сосредоточиться на чём-то одном. В ушах всё ещё звучал голос Ники — тёплый, мягкий, такой родной, и эти слова, которые он не хотел слышать, но запомнил навсегда: "Ich liebe dich auch. Bis bald." Он зажмурился, прогоняя это воспоминание, и ответил, стараясь, чтобы голос звучал ровно, безразлично:
— Он обычный. Мы не общались. Только один раз созванивались.
— И как? — не унимался Кайл. В его голосе появилась та самая, хитрая нотка, которая всегда появлялась, когда он чувствовал, что нащупал что-то интересное. — Он красивый? У него голос милый? Он вообще в твоём вкусе?
— В моём вкусе? — переспросил Итан, и в его голосе прозвучало искреннее удивление. — Откуда мне знать, какой у меня вкус?
Кайл хмыкнул, и в этом звуке было что-то такое, что заставило Итана внутренне напрячься.
— Ну, ты же писатель, — сказал Кайл, и в его голосе появилась та самая, ленивая, расслабленная нотка, которая всегда появлялась, когда он говорил о чём-то, что считал очевидным. — Ты должен знать, что тебе нравится. В книгах, в фильмах, в людях. Неужели никогда не задумывался? Даже когда пишешь?
Итан промолчал, чувствуя, как головная боль пульсирует в висках с новой, невыносимой силой. Он думал об этом. Конечно, думал. После того поцелуя, после того, как Рубен позвонил ему ночью с капельницей и пластырем на щеке, после того, как посмотрел на него так, будто хотел что-то сказать, но не мог. Он думал об этом всё время, и эти мысли были как ожоги — саднили, зудели, не давали покоя.
— Это не то, о чём я думаю, когда пишу, — ответил он, и это было правдой. Когда он писал, мир вокруг исчезал. Оставались только слова, образы, чувства, которые он мог контролировать, которыми мог управлять, которые не причиняли боли. А здесь, в реальности, всё было иначе. Здесь чувства приходили без спроса, и он не знал, что с ними делать.
На первый взгляд Кайл не был удовлетворен этим ответом. Небрежно закатив глаза он шёл рядом, засунув руки в карманы толстовки, и его лицо, освещённое тусклым утренним светом, было сосредоточенным, почти серьёзным.
— Тц, скучно. Ну а голос у него, какой, а? — спросил он, и в его голосе прозвучало то самое, настойчивое любопытство, которое Итан знал с детства. — Ну, когда вы созванивались. Он говорил секси или как?
Итан закатил глаза, чувствуя, как головная боль пульсирует в висках, и ответил, стараясь, чтобы голос звучал как можно более равнодушно:
— Не знаю. Я не обратил внимания.
Кайл прыснул — так, по-детски, с вызовом, и в этом звуке, несмотря на всё, что случилось, была та самая, знакомая, тёплая нотка.
— Как это — не обращал внимания? — спросил он, и в его голосе появилась та самая, насмешливая нотка, которая всегда появлялась, когда он чувствовал, что собеседник что-то скрывает. — Мне казалось, ты на всё обращаешь внимание. Да и как можно не обратить внимание на голос, интонации и тембр человека. Это же хлеб для писателей, разве нет?
Итана откровенно начинало раздражать уже не первое по счёту сравнение с его профессией. Как будто всё должно сводиться к ней.
— Мой хлеб — это слова, — всё же ответил Итан, и удивился, ведь это была в какой-то степени правда. Слова были его стихией, его убежищем, его единственным надёжным инструментом, с помощью которого он мог объяснить мир. А голоса, тембры, интонации — это было что-то другое. Это было слишком близко, слишком реально, слишком… по-человечески.
Кайл не унимался.
— И что, совсем никак? — спросил он, и в его голосе появилась та самая, ленивая, расслабленная нотка, которая всегда появлялась, когда он говорил о чём-то, что считал забавным. — Даже не запомнил, говорит он басом или тенором? Может, он вообще заикается?
— Он не заикается, — ответил Итан и, сказав это, понял, что попался.
Кайл довольно хмыкнул, и на его лице появилась та самая, хитрая, довольная улыбка, которая всегда появлялась, когда он добивался своего.
— Ага, — протянул он, и в его голосе появилась та самая, насмешливая нотка. — Значит, ты всё-таки обратил внимание. Ну давай, колись. Он красивый? У него секси голос? Он вообще тебе нравится?
Итан сжал зубы, чувствуя, как в висках пульсирует боль. Он не хотел говорить об этом. Не сейчас. Не тогда, когда голова раскалывалась, а ноги жгло огнём, и в ушах всё ещё звучал голос Ники, который говорил с Эриком так, будто тот был рядом, хотя на самом деле был за тысячи километров.
— Он обычный, — ответил он, и это было не совсем правдой. Александр был… ярким. Слишком ярким, слишком громким, слишком… живым. И в этом было что-то, что заставляло Итана чувствовать себя неловко, хотя он не мог объяснить почему. — Голос у него нормальный. Не высокий, не низкий. Просто… голос.
— Просто голос, — повторил Кайл, и в его голосе появилась та самая, ленивая, расслабленная нотка. — Ну а внешне? Он хотя бы симпатичный? Или такой себе?
Итан пожал плечами, стараясь не думать о том, как Александр улыбался в камеру — широко, открыто, будто они были старыми друзьями, а не случайными соавторами, которых свело издательство.
— Обычный он, — ответил он, и это было правдой. У Александра были русые волосы, салатовые глаза и лицо, которое казалось слишком мягким для мужчины его возраста. Но в этом не было ничего особенного. Ничего такого, что заставило бы его обратить внимание.
Кайл повёл бровью показывая, что нихрена не поверил.
— Нормальный, — повторил он, и в его голосе появилась та самая, насмешливая нотка. — Ты так говоришь, будто описываешь погоду. «Сегодня пасмурно, возможны осадки. Мой соавтор — нормальный. Голос у него — просто голос». Ну хоть что-то интересное в нём есть? Или он такой же серый, как твои описания?
Итан хотел ответить, что ему всё равно, какой Александр, что он вообще не думал об этом, что у него есть более важные вещи, о которых стоит беспокоиться. Но слова застряли в горле, потому что в голове вдруг всплыло лицо Рубена — его глаза, тёмные, с каким-то лихорадочным, болезненным блеском, его голос, севший, хриплый, который спрашивал: «Как ты?», и этот пластырь на щеке, и эта капельница, и это чувство, которое он не мог объяснить, но которое разрывало грудь на куски.
— Он… громкий, — наконец сказал Итан, и это было единственное, что он мог сказать об Александре без лжи и додумок. — Слишком громкий.
— Громкий? — переспросил он, и в его голосе появилось искреннее любопытство. — Это в каком смысле? Он кричит, когда говорит? Или просто много болтает?
— Много болтает, — ответил Итан, и в его голосе прозвучала такая усталость, что Кайл наконец замолчал.
Они снова пошли молча, и Итан чувствовал, как головная боль пульсирует в висках, как ожоги на ногах жгут всё сильнее, как мысли путаются, накладываются друг на друга, превращаясь в сплошной, тягучий комок, который не поддаётся никакой логике. Он думал о Рубене, о его капельнице, о его пластыре, о его вопросе, который так и остался без ответа. Он думал о Ники, о его голосе, о его смехе, о том, как он говорил с Эриком так, будто тот был рядом, хотя на самом деле был за тысячи километров. Он думал о Кайле, о том, почему он напился, куда он так спешит, что за квартира, в которую они идут, и почему он так боится, что Ники узнает.
Итан смотрел на спину Кайла — широкие плечи, обтянутые чёрной тканью толстовки, напряжённая линия шеи, чуть ссутуленная, как всегда, когда он был сосредоточен. Он думал о том, что, возможно, никогда не поймёт, что происходит в голове у этого человека. О том, что, возможно, это и не нужно — понимать. Достаточно просто быть рядом. Как тогда, когда Кайл ввалился в дверь пьяный, и он подхватил его, не давая упасть. Как сейчас, когда он шёл за ним, стараясь не отставать, несмотря на боль, которая жгла ноги.
— А этот чел, — вдруг снова заговорил Кайл, и в его голосе появилась та самая, игривая нотка, — он вообще знает, что ты пишешь? Или вам двоим просто сказали: «Вот тебе партнёр, иди работай»?
Итан вздохнул, мысленно давая себе оплеуху, хотя это было необязательно, потому что головная боль вернулась быстрее, а раздражение затмило переживания.
«Да когда ж ты угомонишься…» — промычал он в мыслях, а вслух сказал:
— Знает, — ответил он, и это была правда. Александр говорил, что читал его сборник сказок, и это было странно — знать, что кто-то, с кем он даже не знаком, читал его детские, наивные истории, которые он написал, когда мир казался ему простым и понятным. — Он сказал, что ему понравилось.
Кайл довольно присвистнул.
— Ого, — протянул он, и в его голосе появилась та самая, насмешливая нотка. — Значит, он не только красивый, но ещё и умный. Сразу видно, что хороший вкус.
— Я не говорил, что он красивый, — отрезал Итан, хотя в груди снова заворочалось что-то странное, незнакомое.
— Ты и не говорил, что он страшный, — парировал Кайл, и на его лице появилась та самая, хитрая, довольная улыбка. — Значит, он как минимум симпатичный. И голос у него секси. И он читал твои книги. И ему понравилось. Слушай, а может, это не просто соавторство? Может, это судьба?
Итан приостановился. Его ноги, которые и так гудели, вдруг показались ватными, и он почувствовал, как земля уходит из-под ног. Голова кружилась, в ушах шумело, и сквозь этот шум пробивался голос Кайла — насмешливый, лёгкий, такой далёкий.
— Не смешно, — пробормотал он, и голос его прозвучал почти шёпотом.
Он остановился и, прислонившись к фонарному столбу, чувствуя, как холодный металл впивается в лопатку сквозь ткань пальто, посмотрел на свои ноги. Бинты, наложенные ещё в больнице, окончательно сползли, и теперь он чувствовал, как влажная ткань носков натирает обожжённую кожу, вызывая неприятное, зудящее жжение. Но это было ничто по сравнению с тем, что творилось у него в голове.
Кайл, заметив, что он остановился, вернулся на пару шагов назад. На его лице, освещённом тусклым утренним светом, пробивающимся сквозь плотную пелену облаков, мелькнуло что-то, похожее на беспокойство, но он быстро спрятал это за привычной, чуть насмешливой улыбкой.
— Ну что, привал? — спросил он, и в его голосе, несмотря на лёгкость, слышалась та самая, настороженная нотка, которая появлялась всегда, когда он чувствовал, что собеседник на пределе. — Может, передохнём? Вон, скамейка.
Итан покачал головой. От этого движения голова, казалось, наполнилась свинцом, и он зажмурился, дожидаясь, пока пройдёт очередная волна тошноты.
— Идём, — сказал он, и голос его прозвучал хрипло, срываясь на шёпот. — Не нужно.
Кайл хотел что-то сказать, но, видимо, передумал. Вместо лишних слов он кивнул, и на его лице появилась та самая, кривая, немного усталая улыбка, которая, казалось, была его единственной защитой от всего, что могло причинить боль.
— Пошли, — сказал он, и его рука снова легла на плечо Итана — тяжёлая, горячая, успокаивающая. — Осталось немного. Как ноги? Точно не устал?
Итан покачал головой, хотя ноги гудели, а голова раскалывалась так, что, казалось, вот-вот лопнет.
— Всё нормально. Пойдём, — сказал он, и это слово было единственным, что он мог сказать сейчас.
Они пошли дальше, и Итан чувствовал руку Кайла на своём плече — тяжёлую, уверенную, такую знакомую. Он чувствовал, как тот поддерживает его, почти незаметно, почти невесомо, но эта поддержка была. И этого было достаточно.
— Э-э-эй, — вдруг снова заговорил Кайл, и с воодушевлением, как будто бы что-то вспомнил, ахнул: — а что, если я тебе скажу, что твой соавтор — это мой бывший?!
Итан замер на мгновение, переваривая услышанное. А потом из его груди снова вырвался звук, похожий на смех. Короткий, хриплый, сдавленный и немного истеричный, но это был живой смех.
— Это было бы слишком даже для тебя, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то, чего он сам не ожидал, — теплота вперемешку с весельем.
Кайл тоже рассмеялся — тихо, почти беззвучно, но в этом смехе, несмотря на всё, что случилось, была та самая, знакомая, тёплая нотка, которая всегда появлялась, когда они были вместе.
— А что? — сказал он, и в его глазах, в этих слишком ярких для человека, который только что пережил алкогольную интоксикацию, мелькнул тот самый, знакомый, озорной огонёк. — Был бы сюжет для твоей книги. «Как я встретил своего соавтора в постели у бывшего».
— Пиздец. Боже, да пошёл ты, — сказал Итан, и в его голосе не было злости. Только усталость и что-то ещё, что он не мог определить.
Кайл рассмеялся, и его рука, лежавшая на плече Итана, чуть сильнее сжала ткань пальто. Они пересекли ещё одну улицу, и каждый новый шаг давался Итану всё легче. Впереди виднелся высокий многоэтажный дом среди таких же муравейников с яркой перламутровой краской на фасаде и чёрной, выделяющейся на фоне ярких красок, дверью. Одни многоэтажки были пониже, другие повыше, но Кайл уверенно направился именно к самому высокому с тем слишком приторным цветовым фасадом, и Итан понял: они пришли.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!