Вернутся к фанфику

Часть 20 Кажется... я случайно убил президента соединённых штатов

15 апреля 2026, 07:57
Кафе «Уют» — так гласила вывеска над дверью, хотя ничего уютного в этом месте не было. Пластиковые стулья, липкие столики, запах дешёвого кофе и жареного масла, въевшийся в стены так глубоко, что казалось, его не вывести даже генеральной уборкой. Сам он сидел за дальним столиком у окна, откуда открывался вид на безликую улицу с вечно спешащими людьми и редкими машинами, разбрызгивающими лужи после ночного дождя. Смотрел на своё отражение в грязном стекле — бледное, с синяками под глазами, которые даже не пытался замаскировать. Голова всё ещё гудела, но уже не так сильно, как утром. Вода, таблетки и время сделали своё дело. Или, может быть, просто адреналин, который гнал его сюда, заглушал остатки похмелья. Пальцы теребили край стаканчика с остывшим чёрным кофе. Он не пил его — просто сжимал, чувствуя, как капли конденсата стекают по пальцам. Мысли путались, накладывались друг на друга, и он никак не мог сосредоточиться на чём-то одном. Только ждал. Смотрел на дверь и ждал. И в этом ожидании, когда время тянулось медленно, как воск, память сама собой вытащила на поверхность что-то давно забытое. Что-то из тех времён, когда мир ещё не казался таким серым. Тогда ему было восемь. Восемь лет, и он стоял на сцене школьного актового зала, чувствуя, как дрожат колени от нетерпения, а сердце колотится где-то в горле. Творческий кружок юных актёров — смешное название для группы детей, которые просто хотели сбежать от реальности хотя бы на пару часов после школы. Кайл не помнил, что они тогда репетировали. Какую-то короткую сценку, кажется, из пьесы, которую он даже не понял до конца. Но он помнил его. Того парня. Высокий. На голову выше всех остальных, даже тех, кто входил в состав старшей группы. Тёмные волосы, падающие на глаза, и черты лица, которые сразу выдавали азиатское происхождение — тонкие, изящные, почти кукольные. Парень не разговаривал много. Он вообще казался слишком взрослым для этого кружка, слишком спокойным, слишком отстранённым. Вроде бы именно он и ещё две девушки были ответственными за сценарий их маленького кружка, пока дети помладше разбирали роли и обсуждали, что принесут из дома для декораций и костюмов. И почему-то он выбрал Кайла. Не то чтобы они дружили. Они просто несколько раз пересекались и шли в одном направлении после занятий — так уж вышло. Парень, по своим словам, жил в соседнем районе, и их пути совпадали минут на пятнадцать пешком. Кайл тогда говорил без остановки — о школе, о репетициях, о том, как ему нравится этот кружок, о том, что родители — они играют в экси, ты знаешь, что это такое? — и иногда ловил себя на мысли, что слишком много болтает. Но парень не останавливал его. Шёл рядом, засунув руки в карманы потёртой куртки, и слушал. Иногда кивал. Иногда хмыкал. И этого было достаточно. В тот день они подошли к дому Кайла — большому, с аккуратной лужайкой и кованым забором, который Эндрю установил сразу после того, как они переехали. Кайл уже собирался попрощаться, как вдруг выпалил: — Мои родители — они играют за «Ястребов». Папа — вратарь. А Нил — нападающий. Он не знал, зачем сказал это. Может быть, хотел похвастаться. Может быть, просто поделиться частью себя, которую обычно прятал за шутками и бравадой. Парень остановился. Посмотрел на дом, потом на него. Его лицо не изменилось — всё та же спокойная, почти скучающая маска. Только бровь чуть приподнялась — на долю секунды, едва заметно. — Ммм, ну передавай Аполлону и Гиацинту от меня приветствия, — сказал он и усмехнулся — уголками губ, едва заметно, но Кайл запомнил эту усмешку на всю жизнь. — Кого? — переспросил он, не понимая. Но парень уже развернулся и ушёл. А Кайл остался стоять у калитки, чувствуя себя полным идиотом, но почему-то довольным идиотом. На следующий день он взял в школьной библиотеке книгу о греческих мифах. И нашёл историю. О прекрасном юноше Гиацинте, которого любил бог Аполлон. И о том, как Гиацинт погиб, а Аполлон, не в силах вернуть его к жизни, создал из его крови цветок. Кайл тогда не понял, почему этот парень сравнил его родителей с Аполлоном и Гиацинтом. Ведь между ними не было никакой связи. Но почему-то запомнил. Запомнил навсегда. Они больше никогда не говорили о родителях. Да и вообще — через месяц парень перестал ходить в кружок. А после и в школе его следа не было видно. Кайл так и не узнал, как его зовут. Только иногда, когда ему становилось особенно скучно, он вспоминал эту усмешку и те слова: «Передавай приветствия». Он потряс головой, прогоняя воспоминание. Но оно не уходило — просто отступило на задний план, оставив после себя странное, тёплое чувство, которое никак не вязалось с серым утром и холодным кофе в руках. Телефон на столе завибрировал, вырывая его из задумчивости. Экран вспыхнул, высвечивая имя: «Папа». Кайл смотрел на него несколько секунд, чувствуя, как внутри всё сжимается. Потом нажал «отклонить». Через минуту — снова звонок. «Нил». Отклонил. Ещё через минуту — сообщение. Он не стал его открывать. Просто смотрел на уведомление, на эти слова, которые, наверное, были полны тревоги и боли, а потом провёл пальцем по экрану, убирая его в сторону. В мессенджере — сотни пропущенных вызовов. Не вчера. Не сегодня. За последние дни. Наверное, даже недели. Кайл пролистал их механически, не вчитываясь в даты и время, и почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Не от похмелья. От чувства вины, которое разъедало его изнутри, как кислота. «Простите, — мысленно прошептал он, убирая телефон в карман. — Я не могу сейчас. Не могу говорить. Не могу объяснять. Просто… дайте мне время.» Он знал, что это эгоистично. Знал, что они волнуются. Но страх быть непонятым, страх услышать в их голосах разочарование был сильнее. Сильнее всего. Кайл сделал глоток остывшего кофе, поморщился от горечи и снова уставился на дверь. Ждать оставалось недолго. Примерно через несколько минут дверь кофейни открылась, и внутрь вошёл он. Тот, кто должен быть его спасением либо гибелью воплоти. В зависимости от того, как его сейчас услышат. Его гость был высок, с лёгкой, текучей грацией в движениях. Тёмные волосы, падающие на лоб, тонкие черты лица, которые нельзя было назвать красивыми в обычном смысле — они были какими-то… неправильными. Слишком острыми, слишком резкими. Но в этой неправильности было что-то завораживающее. Парень подошёл к столику, опустился на стул напротив, не спрашивая разрешения. Его взгляд скользнул по лицу Кайла — по синякам под глазами, по бледной коже, по дрожащим пальцам, сжимающим стаканчик. И в этом взгляде не было осуждения. Только спокойное, внимательное изучение. — Ты выглядишь паршиво, — сказал он низким, чуть хрипловатым, без всякой интонации голосом. — Ага, — кивнул Кайл, не пытаясь оправдываться. — Привет. Спасибо, что пришёл. Парень пожал плечами. — Ты сказал, срочно. Я подумал, что если не приду, то ты, возможно, наделаешь глупостей. Или уже наделал. Судя по твоему виду — наделал. Кайл криво усмехнулся. Это была не насмешка — констатация факта. Таким этот парень был всегда. Никакой жалости. Никакой слащавой заботы. Просто правда. Иногда жестокая, но честная. — Хочешь кофе или может какой-нибудь десерт? — спросил Кайл, сам не зная, зачем предлагает, и неловко продолжил: — Тут вроде хорошая выпечка. Парень чуть склонил голову набок, прищурился. На его губах мелькнула тень улыбки. — Благодарю, но откажусь. — А… да, конечно. Кайл помолчал, собираясь с мыслями. Парень смотрел на него долго. Так долго, что Кайл начал чувствовать себя неловко. А потом тот кивнул — едва заметно, будто подтверждая что-то, что знал и без него. — Ладно, — сказал парень, и его голос стал серьёзнее. — Зачем позвал? Ты сказал, нужна помощь. Мне нужна конкретика. Кайл выдохнул. Внутри всё сжалось — от страха, от стыда, от того, что он собирался сказать. Но выбора не было. Он не знал, к кому ещё обратиться. — Есть люди, которые работали с моей биологической матерью, — начал он, и голос его дрогнул, но он заставил себя продолжать. — Они хотят, чтобы я делал то же, что и она. Им нужны деньги, а я — единственный, кто остался. Я не знаю, как от них избавиться, и боюсь, что если не сделаю это сейчас, то потом будет поздно. Парень не перебивал. Слушал, не двигаясь, не меняя выражения лица. Только в его тёмных глазах что-то мелькнуло — может быть, понимание. Может быть, злость. Но он ничего не сказал. Просто кивнул. — Я понял, — сказал он. — Дай мне время. Два дня будет достаточно. Я узнаю, кто они, откуда, с кем связаны. И мы решим, что делать. Кайл хотел спросить — как? Откуда у него такие возможности? Но не стал. Потому что боялся услышать ответ. И потому что доверял этому парню больше, чем кому-либо. Больше чем себе. К тому же в этой ситуации ему не выбирать. — Спасибо, — сказал он, и это слово прозвучало жалко, слишком тихо для того, что он чувствовал. Парень поднялся, накинул капюшон. Эта спешка немного встревожила Кайла, но он не мог выдавить из себя и слова. На пороге он обернулся, бросил коротко: — Не геройствуй. И не делай глупостей. Я свяжусь с тобой. И вышел за дверь. Его шаги исчезли, растворившись за звоном колокольчика на входе. Кайл остался сидеть, глядя на закрывшуюся дверь, и чувствовал, как внутри, где ещё минуту назад всё горело и клокотало, наступает странное, зыбкое спокойствие. Не облегчение. Скорее — принятие. Того, что он сделал первый шаг. И назад дороги нет.

*****

Итан сидел на продавленном диване, обтянутом дешёвым велюром когда-то яркого, а теперь выцветшего синего цвета, и смотрел на свои ноги. Бинты, которые он наспех перемотал перед выходом, снова сползли, и теперь он видел красные, воспалённые пятна на коже — там, где ожоги ещё не зажили. Но боли почти не чувствовал. Только глухое, ноющее жжение, которое стало уже привычным. Студия была маленькой, но не тесной. Заставленной новой мебелью, которую, казалось, легко было разбить на части. Пахло здесь сигаретным дымом и ещё чем-то сладковатым, не приторным — может быть, дешёвым освежителем воздуха, который пытался замаскировать запах запустения, но делал только хуже. Кайл ушёл почти сразу, как они вошли. Сказал, что ненадолго и что он может пользоваться чем угодно в этой квартире, — и вскоре исчез за дверью, оставив его одного в этом чужом, негостеприимном пространстве. Впрочем, Итан не возражал. Он был слишком устал, чтобы спорить, и слишком разбит, чтобы думать о чём-то, кроме того, что случилось сегодня утром. Он снова и снова прокручивал в голове тот телефонный разговор. И слова, которые Ники говорил Эрику на другом конце провода. Почти на другом конце земли. В другой стране. За океаном. Итан сжал пальцы в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль была резкой, отрезвляющей — но не помогла. Мысли продолжали роиться, как осы, ужаленные собственным ядом. Почему он не сказал? Почему никто не сказал? Он думал, что привык к их молчанию. К тому, что они решали всё сами, не посвящая его в свои проблемы. Но сейчас это было другое. Сейчас это была не защита — это было предательство. Итан откинулся на спинку дивана, закрыл глаза. Голова кружилась, и он не понимал — от усталости, от голода или от всего сразу. Он не ел со вчерашнего вечера — с того момента, как Кайл ввалился в дверь пьяный, и вся его жизнь снова пошла кувырком. Телефон в кармане пальто завибрировал. Итан нехотя достал его, посмотрел на экран. Рубен. Снова. Несколько пропущенных звонков. Сообщение: «Ты в порядке? Ответь, пожалуйста». Итан смотрел на эти слова и чувствовал, как внутри, где ещё час назад клокотала злость на родителей, на Кайла, на весь мир, разливается что-то другое. Что-то тёплое, живое, что он пытался заглушить, но не мог. Он не ответил. Пролистал список звонков. И в конце концов, заметив пропущенные звонки от папы, вырубил звук и просто убрал телефон обратно в карман, снова судорожно закрывая глаза. В квартире было тихо. Только слышалось, как где-то за стеной капает вода — ритмично, успокаивающе, как считалка. Итан прислушался к этому звуку и почувствовал, как напряжение, сковавшее его плечи, понемногу отпускает. Не полностью. Не насовсем. Но хотя бы настолько, чтобы дышать стало легче. Он не знал, сколько времени прошло. Минуты? Часы? Но когда дверь открылась и в квартиру вошёл Кайл — бледный, но с каким-то странным, новым выражением на лице, — Итан понял, что ждал его. И что, несмотря на всё, он рад, что тот вернулся. — Всё в порядке? — спросил Итан, и голос его прозвучал хрипло, срываясь на шёпот. Кайл кивнул, скинул куртку на пол и тяжело опустился на диван рядом. — Пока не знаю, — честно ответил он. — Но скоро узнаю. Они сидели молча, глядя в одну точку на противоположной стене, где обои пузырились от сырости, и чувствовали, как время течёт медленно, вязко, как тот самый кофе, который Кайл так и не допил в кафе. Итан хотел спросить — куда он ходил, с кем встречался, что за помощь ему нужна. Но не стал. Потому что знал: Кайл расскажет сам, когда будет готов. А пока достаточно просто быть рядом. Как тогда, в детстве, когда они сидели на крыше дома Джостенов-Миньярдов и смотрели на звёзды, а Кайл говорил, что боится темноты, хотя на самом деле боялся совсем другого. Итан протянул руку и сжал его пальцы — холодные, дрожащие, но живые. — Всё будет хорошо, — сказал он, и сам не знал, кому это говорит — Кайлу или себе. Кайл не ответил. Только сжал его руку в ответ. За окном всё так же моросил дождь, и серое небо опускалось всё ниже, грозя раздавить этот хрупкий, непрочный мир. Прошло несколько минут, прежде чем со стороны послышался смешок, заставивший его обернуться и смежить веки. Кайл больше не выглядел подавленным, скорее… впечатлённым. Словно что-то задумал, и ему это жутко нравилось. — Правильно ли я понимаю, что ты не особо торопишься домой? — заинтересованно протянул Кайл, приподнимая бровь. — Нет, — не до конца уверенным тоном произнёс Итан. Рука взметнулась вверх и убрала пару мешающихся прядей назад. — Отлично, — удовлетворённо протянул Кайл, хмыкнул и развернулся полностью к нему с предвкушением в глазах. — Как ты смотришь на поход в клубешник на конце города?

*****

Рубен лежал на кровати, уставившись в потолок, и чувствовал, как каждая капля физраствора вливается в его вену с ритмом, напоминающим звук шагов надоедливого соседа сверху. Кап. Кап. Кап. Это сводило с ума. Не потому, что было больно — нет, боль уже давно отступила, оставив после себя только тупую, ноющую тяжесть в пояснице. А потому, что эта чёртова трубка мешала ему делать что бы то ни было. А ещё потому, что существует такая пытка: китайская пытка каплями воды. Это, конечно, не выглядит столь ужасно, учитывая, как часто люди прибегают к водным процедурам. Но представьте себе: капля воды капает на вашу голову в течение нескольких дней. Сдохнуть можно, либо выжить из ума. Вот и Рубен уже чувствует себя выжитым. — Ненавижу, — пробормотал он, с ненавистью глядя на пластиковый пакет, подвешенный к штативу. — Ненавижу это. Ненавижу всё. Он попытался перевернуться на бок, но трубка натянулась, и игла в вене неприятно кольнула. Рубен зашипел сквозь зубы и замер, чувствуя, как по телу разливается волна раздражения. — Да чтоб тебя, — прошипел он, откидываясь обратно на подушку. — Двадцать первый век на дворе, а они до сих пор не придумали, как ставить капельницы без этих долбаных трубок? Беспроводные, блять, капельницы? Нет? Конечно нет. Потому что мир — дерьмо. Он закрыл глаза, пытаясь успокоиться, но мысли снова и снова возвращались к одному и тому же. Итан. Его лицо в тусклом свете экрана. Тёмные круги под глазами. Этот странный, пустой взгляд. И слова, которые он сказал перед тем, как сбросить звонок: «Поправляйся, Ру». Рубен дёрнулся, снова забыв про трубку, и снова зашипел от боли. — Идиот, — пробормотал он себе под нос и прикрыл глаза. — Конченый идиот. Надо было не звонить. Надо было написать. Надо было что-то другое, не это дурацкое «как ты?», когда он сам выглядит так, будто его переехал поезд… Хоть и всё равно прекрасно выглядит, даже так… Он провёл здоровой рукой по лицу, чувствуя, как щетина царапает ладонь — он не брился уже дня три, и это было ещё одним напоминанием того, в каком состоянии он находился. «Как ты» — боже, какая тупая, бесполезная фраза. Он спрашивал, как Итан, хотя должен был спросить: «Ты в порядке? Тебе нужна помощь? Что случилось? Почему ты сидишь в какой-то кладовке посреди ночи?». А Итан ответил тем же: «Почему у тебя капельница?». Не «я скучал», не «ты мне нужен», не «что с тобой случилось?». Просто факт. Просто вопрос из слов. Как будто они оба были врачами на консилиуме, а не двумя людьми, между которыми случилось то, что случилось. Рубен сжал зубы, чувствуя, как в груди разрастается то самое чувство — липкое, тяжёлое, которое он пытался заглушить всеми возможными способами, но оно только крепло. Поцелуй. Он всё ещё помнил его. Каждую секунду. Холодный воздух на балконе, запах больницы и страха, его собственное бешеное сердцебиение, и губы Итана — мягкие, чуть приоткрытые от удивления, такие неожиданно податливые под его собственными. — Чёрт, — прошептал он, прикрывая глаза ладонью. — Чёрт, чёрт, чёрт. Он не должен был этого делать. Знал, что не должен. Но в тот момент, когда Итан стоял перед ним, дрожащий от холода, с этими своими безумными, затравленными глазами, он не смог удержаться. Это было как приказ. Как инстинкт. Как последний шанс что-то сказать, когда все слова уже давно потеряли смысл. А потом он сбежал. Просто развернулся и ушёл. Не объяснил, не извинился, не спросил, как тот отреагировал. Просто исчез, как трус, забился в свою нору и начал гнить заживо. — Сука, — повторил он, и в этом слове было столько ненависти к себе, что, казалось, она могла прожечь дыру в потолке. — Мне нужно было остаться. Поговорить. Объяснить. А я… Он не договорил. Потому что в дверь постучали — тихо, неуверенно, как стучится ребёнок, который боится, что его прогонят. — Войдите, — буркнул Рубен, хотя голос прозвучал хрипло, срываясь на шёпот. Дверь приоткрылась, и в проёме показалась знакомая взлохмаченная голова. Джошуа. Он зашёл в комнату с таким видом, будто переступал порог минное поле. В руках у него был поднос с чашкой чая и тарелкой с печеньем. Его большие карие глаза, такие похожие на мамины, тревожно скользили по лицу Рубена, по капельнице, по сползшему одеялу. — Привет, — тихо сказал Джошуа, подходя ближе. — Я… принёс тебе поесть. Папа сказал, что ты почти ничего не ел со вчерашнего дня. — Спасибо, — ответил Рубен, и это слово прозвучало искренне, хотя внутри всё ещё клокотало. Джошуа поставил поднос на тумбочку, поправил салфетку и на секунду замер, глядя на капельницу. В его взгляде мелькнуло что-то — страх? Жалость? — но он быстро взял себя в руки и сел на стул, который до этого стоял у стены. — Как ты? — спросил он, и в его голосе слышалась та самая, детская осторожность, которая всегда появлялась, когда он говорил о чём-то, что могло причинить боль. — Норма-а-ально, — весело протянул Рубен, хотя это было не совсем правдой, но он всё равно это сказал и чуть ухмыльнулся. — Уже лучше. Почки почти не болят. Только эта чёртова капельница бесит. Джошуа тоже хмыкнул, и на его губах мелькнула тень улыбки. — Выглядит жутковато, — признался он. — Я думал, такое только в больницах бывает. — Ну, как видишь, теперь у нас дома больница, — усмехнулся Рубен, но Джошуа не повелся, а отвел взгляд. Повисла пауза. Неловкая, тягучая, как тот самый кисель, который подавали в школьной столовой. Рубен смотрел на брата — на его растрёпанные волосы, на пижаму с динозаврами, которая была ему уже маловата, но он всё равно её носил, потому что она была подарком мамы на последний день рождения, который они успели отпраздновать вместе. — Ты… видел Уильяма? — спросил Джошуа, и в его голосе появилась какая-то странная, осторожная нотка. Рубен напрягся. Одно упоминание этого имени заставило его внутренне сжаться, хотя он пытался не показывать этого. — Видел, — ответил он коротко, отворачиваясь к стене. — Он… вроде нормальный, — продолжил Джошуа, и в его голосе слышалась неуверенность. — Я с ним поговорил немного. Пока ты спал. Он спросил, как у меня дела в школе, чем я увлекаюсь. Сказал, что у него есть племянник примерно моего возраста, и они вместе ходят в музеи. Рубен фыркнул. Значит, мало того, что этот человек появился в их жизни, так он ещё и к его младшему брату в доверие втирается. Какая восхитительная тварина. — Конечно, нормальный. Они все нормальные, пока не узнаешь их поближе. Джошуа нахмурился. — Ты его совсем не знаешь, Ру. Он даже ничего плохого тебе не сделал. Ты просто… — Что? — резко спросил Рубен, поворачиваясь к нему. — Что «просто»? Джошуа замолчал, сжав губы. В его глазах мелькнуло что-то — обида? Испуг? — но он не отступил. — Ты просто злишься на папу, — тихо сказал он, и слова ударили точнее, чем любой удар. — На то, что он… что у него кто-то появился. Но это же несправедливо, Ру. Папа не может быть один вечно. И он не замена маме. Никто не замена кому-либо. Уильям… он просто, вроде неплохой. Мне он понравился. Рубен смотрел на брата и чувствовал, как внутри, где ещё минуту назад всё горело и клокотало, разливается что-то тяжёлое, липкое. Не злость. Не обида. Скорее — бессилие. — Ты слишком маленький, чтобы понимать, — сказал он, и это прозвучало жалко, как оправдание. — Мне двенадцать, — нахмурившись, возразил Джошуа, и в его голосе появилась твёрдость, которой Рубен раньше не замечал. — Я не маленький. И я всё понимаю. Просто ты не хочешь слушать. Он замолчал, и в комнате снова повисла тишина. Только капельница продолжала своё монотонное «кап-кап-кап», отмеряя секунды, которые тянулись медленно, как резина. — Ладно, — наконец сказал Рубен, и это слово далось ему с трудом. — Может, ты и прав. Может, я действительно злюсь на папу. Но это не значит, что я должен принимать этого… этого типа. У нас своя семья. И чужим здесь вообще не место. Ему же лучше, если он уйдет. Джошуа покачал головой, и на его лице появилась та самая, взрослая грусть, которая всегда пугала Рубена — потому что она напоминала ему, что его брат растёт, и он не может его защитить от всего. — Печенье очень вкусное, — сказал Джошуа, поднимаясь. — И чай. Пей, пока не остыл. Он направился к двери, но на пороге обернулся. — Ру… — начал он, и в его голосе слышалась та самая, детская неуверенность, которая появлялась, когда он хотел что-то спросить, но боялся ответа. — Ты… ты ведь не будешь с ним ссориться? С Уильямом? Пожалуйста. Папе и так тяжело. Рубен молчал, глядя на брата. Внутри него боролись два чувства: желание сказать «нет, не буду», чтобы успокоить Джошуа, и желание сказать «отвали», потому что он не мог ничего обещать. — Я не знаю, — честно ответил он. — Постараюсь. Но ничего не обещаю. Джошуа кивнул, и на его лице мелькнуло что-то, похожее на понимание. — Ладно, — сказал он. — Спасибо хотя бы за это. И вышел, прикрыв за собой дверь. Рубен остался один, глядя в потолок, и чувствовал, как капельница продолжает своё монотонное «кап-кап-кап». Он потянулся к чашке с чаем — она была ещё тёплой, и пар поднимался над ней тонкой, едва заметной струйкой. А ведь, мелкий был прав. Глаза медленно поднялись к потолку. Он действительно злился на папу. Не только на него. На многое. Просто… Его злость, недоверие не являлось единственной причиной его скептицизма насчёт появления Уильяма в их жизни. Просто… просто он не хочет его знать. Не хочет, чтобы он был здесь. В их доме. В их жизни. Не хочет его присутствия, не хочет знать и узнавать что-либо о нём, потому что… Он поставил чашку обратно на поднос и снова уставился в потолок, чувствуя, как мысли путаются, накладываются друг на друга, превращаясь в сплошной, тягучий комок. Итан. Капельница. Уильям. Папа. Джошуа. Всё смешалось в один огромный, бесконечный кошмар, из которого не было выхода. — Ненавижу, — снова прошептал он, и в этом слове было столько всего, что он не мог выразить иначе. Дверь открылась без стука. Рубен даже не удивился — кто ещё мог врываться в его комнату, не спрашивая разрешения? Уильям. Он вошёл с тем же спокойным, профессиональным видом, который бесил Рубена больше всего. В руках у него был блокнот и какая-то папка — наверное, с результатами анализов или ещё какой-то медицинской ерундой. — Добрый вечер, — сказал Уильям, присаживаясь на стул, который до этого занимал Джошуа. — Как самочувствие? Рубен промолчал, отвернувшись к стене. — Температура не поднималась? — продолжил Уильям, не обращая внимания на его молчание. — Голова не болит? Почки? Кап. Кап. Кап. Чёртова капельница. Чёртов Уильям. Чёртов Итан, который не отвечает на сообщения, и чёртов он сам, который не может даже нормально позвонить, потому что эта долбаная трубка выпадает из руки, если сделать лишнее движение. — Всё замечательно, — процедил Рубен, не глядя на доктора. — Просто великолепно. Я бы даже сказал, оргазмически прекрасно. Вот только капельница немного мешает мне сделать ручкой. Знаете, в каком направлении? Уильям вздохнул — тихо, почти беззвучно, но Рубен услышал. И это его обрадовало. Хоть какая-то реакция, а не эта вежливая, профессиональная маска, которая бесила больше всего. — Рад, что у тебя есть силы на ёрничество, — ровно ответил Уильям, раскрывая папку. — Это хороший знак. Значит, антибиотики работают. — Ага, — Рубен наконец повернул голову и уставился на него. — А вы, я смотрю, прямо расцвели. Как вам тут у нас? Уютно? Может, чаю принести? Или вы уже освоились настолько, что сами найдёте дорогу к чайнику? Уильям поднял на него взгляд. В его глазах, тёмно-карих, почти чёрных, мелькнуло что-то — может быть, усталость, а может, лёгкое раздражение, которое он тут же подавил. — Спасибо, я уже выпил. Твой отец угостил. — Конечно, угостил, — Рубен дёрнул здоровой рукой, чуть не задев штатив, и капельница жалобно качнулась. — Вы же теперь свои. Свои в доску. Почти родственники. А мы, бедные сироты, только мешаемся под ногами. Уильям глубоко вздохнул и что-то черкнул в своём блокноте, параллельно оглядывая капельницу. — Вы не котята, чтобы под ногами мешаться, — сухо ответил он, — к тому же в собственном-то доме. — А ты у нас оказывается ещё и комик, — усмехнулся Рубен, чувствуя, как внутри закипает злость. Она была сладкой, пьянящей, почти такой же приятной, как первый глоток виски после долгой воздержки. — Спектакль, блин, «Один дома, но с капельницей». В главной роли — я. В роли назойливого соседа — вы. Только без дубляжа, потому что ваш голос я и так наизусть выучил. Гипнотический, доложу я вам. Прямо усыпляет. — Рад, что ты оценил, — всё так же ровно ответил Уильям. Он даже бровью не повёл, продолжая что-то помечать в своём блокноте. — Но, может, перейдём к делу? Мне нужно проверить твоё давление и пульс. А потом, если ты не возражаешь, я осмотрю живот. Почки, — уточнил он, поднимая наконец взгляд. — Не пугайся, раздеваться до нижнего белья не придётся. — О, какая жалость, — Рубен театрально прижал здоровую руку к груди. — А я уже приготовился устраивать стриптиз. Правда, с этой дурацкой трубкой в вене это будет больше похоже на реанимацию неудачного фокусника. Но вы, как медик, наверное, видели и не такое. Уильям вздохнул. Вздох получился чуть громче, чем обычно, и Рубен уловил в нём нотку усталости. Не той, профессиональной, а человеческой. Усталости от него. От его бесконечного, колючего, как ёж, сарказма. Это принесло странное, извращённое удовлетворение. Он достал до живого. Задел. Отлично. — Ладно, — сказал Уильям, откладывая блокнот на тумбочку. — Давай без цирка. Просто полежи спокойно минуту. Я измерю давление. Он достал тонометр — обычный, механический, с резиновой грушей и фонендоскопом. Рубен смотрел на эти приборы так, будто перед ним разложили орудия пыток. — Вы меня ещё градусником под мышку поцелуйте, — проворчал он, но руку всё же протянул. Здоровую, левую. Ту, в которой не торчала игла. — Знаете, есть же электронные тонометры. Нажал кнопку — и готово. А вы тут как в прошлом веке. Романтика, блин. Только Шопена не хватает для антуража. — Электронные врут при аритмии, — спокойно пояснил Уильям, накладывая манжету на его предплечье. — А у тебя пульс, скажем так, нестабильный. Это нормально для твоего состояния. Но я хочу точные показатели. — Ах, какой заботливый, — пропел Рубен, закатывая глаза. — Прямо слёзы умиления. Вы бы ещё одеяльце мне поправили и колыбельную спели. — Поправлю, если будешь ёрзать, — парировал Уильям, затягивая манжету чуть сильнее, чем следовало. Рука Рубена онемела на секунду, и он возмущённо дёрнулся. — Не дёргайся. И дыши ровно. Так, молча, пожалуйста. Секунд тридцать. Рубен замер, глядя в потолок, и чувствовал, как манжета сжимает руку, а в голове всё ещё бьётся мысль об Итане. «Не отвечает. Сбросил звонок. Написал «поправляйся» и всё. Как будто мы — просто знакомые, которые случайно пересеклись в коридоре больницы. А не… А не те, кто… Чёрт». Манжета ослабла. Уильям снял её, что-то записал в блокнот. — Сто двенадцать на семьдесят. Пульс — девяносто. Тахикардия, но в пределах допустимого. Хорошо. — Я весь в пределах допустимого, — буркнул Рубен, потирая онемевшую руку. — Можно мне уже в туалет нормально сходить, а не в это дурацкое судно? Кстати, спасибо, что подсунули его под кровать. Очень эстетично. Прямо украшение комнаты. Уильям поджал губы. Впервые за всё время его профессиональное спокойствие дало трещину — совсем чуть-чуть, на миллиметр, но Рубен заметил. Уголок губ дёрнулся, бровь приподнялась, а в глазах мелькнуло что-то, похожее на… раздражение? Азарт? Неважно. Главное — он пробил броню. — Судно, — медленно, чеканя каждое слово, произнёс Уильям, — необходимо, потому что ты не можешь вставать. Если ты, конечно, не хочешь снова получить гидронефроз и провести следующую неделю в настоящей больнице, с настоящими катетерами и настоящими медсёстрами, которые будут заходить к тебе каждые полчаса. Выбор за тобой. — О, угрозы? — Рубен прищурился, и на его губах заиграла хищная, почти маниакальная улыбка. — А я думал, вы — весь из себя такой положительный, понимающий, в белом пальто и с блокнотиком. А вы, оказывается, умеете кусаться. Какая прелесть. Папа знает, что вы такой… страстный? Уильям медленно положил тонометр на тумбочку. Очень медленно. И повернулся к Рубену всем телом. Его лицо было спокойным, но в глазах горело что-то — не злость, нет. Скорее, холодная, ледяная решимость, которая заставила Рубена на секунду сжать зубы и внутренне напрячься. — Знаешь, Рубен, — сказал Уильям, и его голос, всё такой же ровный, вдруг стал ниже, глубже, почти опасным, — я понимаю, что тебе больно. Понимаю, что ты злишься на весь мир, на отца, на себя, на то, что жизнь не складывается так, как ты хотел. Я даже понимаю, почему ты срываешься на мне. Потому что я — безопасная мишень. Чужак, которого можно ненавидеть, не боясь последствий. Он сделал паузу, и в этой тишине капельница снова издала своё «кап-кап-кап», как метроном, отмеряющий время до взрыва. — Но, — продолжил Уильям, и его голос стал жестче, — у всего есть предел. И мой предел, поверь, очень близко. Я не обязан терпеть твои оскорбления. Я здесь не ради денег, как ты любишь повторять. Я здесь, потому что твой отец — мой друг. Потому что я видел, как он плакал, когда думал, что ты умираешь. Потому что он не спал ночами, сидя у твоей койки в реанимации, и молился всем богам, в которых не верил, лишь бы ты открыл глаза. Он встал со стула, и Рубен, несмотря на всю свою браваду, почувствовал, как по спине пробежал холодок. Уильям был выше, чем казалось, когда тот сидел. И сейчас, в тусклом свете ночника, его фигура казалась почти угрожающей. — Поэтому, — сказал Уильям, нависая над кроватью, — ты сейчас заткнёшься. И дашь мне проверить твой живот. А потом ты выпьешь чай, съешь печенье и, может быть, даже поспишь. И без истерик. Ясно, ребёнок? Рубен открыл рот, чтобы выдать очередную колкость, что-то вроде «ой, как страшно, сейчас описаюсь», но слова застряли в горле. Потому что в глазах Уильяма, в этих тёмных, почти чёрных глазах, он увидел нечто такое, что заставило его замолчать. Не страх. Не уважение. А что-то другое — понимание того, что этот человек действительно не враг. И что его терпение, как бы бесконечно оно ни казалось, имеет границы. — Делайте своё дело, — буркнул Рубен, отворачиваясь к стене. — Только быстро. Уильям выдохнул — не облегчённо, а скорее устало — и снова сел на стул. Его руки, когда он приподнял край его футболки и начал осторожно пальпировать живот, были тёплыми и уверенными. Никакой лишней боли, никакого дискомфорта. Профессионально, быстро, почти невесомо. — Здесь больно? — спросил Уильям, надавив на область чуть выше лобковой кости. — Нет, — ответил Рубен, хотя на самом деле было немного неприятно. Но он не собирался признаваться. — А здесь? — Тоже нет. Уильям закончил осмотр, поправил его футболку и снова взял в руки блокнот. — Почки уже не увеличены. Отёк спадает. Ещё день-два — и можно будет снять капельницу. Будешь принимать антибиотики в таблетках. — Ура, — вяло сказал Рубен, не поворачиваясь. — Свобода. Счастье. Можно будет наконец сходить в туалет по-человечески, а не в это унизительное ведро. — Судно, — машинально поправил Уильям. — Плевать, — отозвался Рубен. Несколько секунд они молчали. Капельница капала. Где-то за стеной слышались приглушённые голоса — Кевин, кажется, разговаривал с кем-то по телефону. Наверное, снова с юристами. Или с Нилом. Или с кем-то ещё, кто мог помочь решить их бесконечные проблемы. — Знаешь, — вдруг сказал Уильям, и в его голосе не было прежней стали, только усталость и, как ни странно, искренность, — твой отец очень переживает, что ты не принимаешь его выбор. Не то чтобы он ждал твоего благословения. Но ему важно, чтобы ты хотя бы… не ненавидел. — Я не ненавижу, — ответил Рубен, и это было почти правдой. Почти. — Я просто… не понимаю. Зачем ему кто-то ещё? У него есть мы. Есть Джошуа. Есть работа. Есть друзья, лисы. Неужели этого мало? — Дружба, — тихо сказал Уильям, — это не про «мало» или «много». Это про то, что не выбирают, потому что это часть доверия. Она просто случается. Даже если не ждёшь. Даже если не хочешь. Даже если кажется, что ты уже навсегда один и никому не нужен… Но вот случается дружеское плечо, которое просто так не собирается бросать тебя в беде. Так бывает. Рубен молчал, глядя в стену. В голове снова всплыло лицо Итана: его глаза, тёмные, глубокие, с каким-то вечным, вымораживающим спокойствием, которое бесило и притягивало одновременно. «Дружбу не выбирают», — повторил он про себя. — «Она просто случается». — Чушь, — сказал он вслух, но голос его дрогнул. Уильям не ответил. Просто поднялся, забрал поднос с остывшим чаем и нетронутым печеньем и направился к двери. — Чай принесу свежий, — сказал он на пороге. — И печенье. То, которое ты любишь. С шоколадной крошкой. Твой отец сказал, ты их обожаешь. — Он много чего обо мне говорит, — проворчал Рубен, но в его голосе не было привычной язвительности. Уильям кивнул и вышел, прикрыв за собой дверь. Рубен остался один, глядя в потолок, и чувствовал, как капельница всё так же монотонно отсчитывает секунды. Мысли об Итане, об отце, об Уильяме, о Джошуа — всё смешалось в один огромный, тягучий комок, который, казалось, невозможно распутать. Он закрыл глаза и провалился в тревожное, беспокойное забытьё, где вместо снов были только обрывки телефонных разговоров, холодный ветер на балконе и чужие губы на его губах, которые он так и не смог забыть.

*****

Райли шла быстро, не оглядываясь. Её шаги были бесшумными — привычка, выработанная годами, когда она предпочитала оставаться незамеченной. Каталина едва поспевала за ней, путаясь в корнях и то и дело смахивая с лица ветки, которые Райли, казалось, замечала за секунду до того, как они могли хлестнуть по лицу. — Райли, мать твою, — прошипела Каталина, отступая в сторону от очередной нависающей ветлы. — Ты скажешь мне наконец, какого хера мы тут делаем? Или мне просто начать кричать, чтобы какой-нибудь маньяк нас нашёл быстрее? Райли не ответила. Она продолжала идти, время от времени сверяясь с телефоном, на экране которого горели какие-то координаты и схематичная карта, больше похожая на детский рисунок, чем на навигатор. — Я серьёзно, — Каталина ускорилась, поравнявшись с ней. — Ты позвала меня, сказала, что нужно помочь. Я подумала — ладно, может, реально что-то серьёзное. А ты притащила меня в лес. В чёртов лес, Райли. Где нет связи. Где нас могут убить. Где… — Заткнись, — спокойно сказала Райли, останавливаясь. — Мы пришли. Каталина замерла, оглядываясь. Вокруг были только деревья — старые, корявые, с облезлой корой, покрытые мхом с северной стороны. Земля под ногами была влажной, усыпанной прошлогодней листвой и мелкими ветками, хрустевшими при каждом шаге. Где-то вдалеке каркнула ворона, и этот звук показался Каталине зловещим предзнаменованием. — Пришли? — переспросила она, скептически подняв бровь. — Куда? В никуда? Мы в лесу, Райли. В лесу, блять. Тут нет ничего, кроме… — Кроме этого, — перебила её Райли, подходя к старому, искривлённому дубу, ствол которого был испещрён глубокими трещинами, похожими на морщины древнего старика. Она опустилась на корточки, запустила руку в дупло — глубокое, тёмное, пахнущее гнилью и сыростью — и через несколько секунд извлекла оттуда небольшой, туго замотанный чёрной изолентой свёрток. Каталина уставилась на этот свёрток, потом на Райли, потом снова на свёрток. — Это… что это, блять, такое? — Закладка, — ответила Райли, не глядя на неё. Она ловко размотала изоленту, и на свет появилась маленькая, ничем не примечательная сим-карта в прозрачном пластиковом контейнере. — Ох, да это точно она… Анонимка. Не отслеживается. Класс. — Зачем тебе анонимная симка? — голос Каталины стал тише, осторожнее. В нём появилось то, чего Райли раньше не слышала — страх. Не показной, не наигранный, а настоящий, животный. Райли подняла на неё взгляд. Её лицо, освещённое тусклым, пробивающимся сквозь кроны деревьев светом, было спокойным. Слишком спокойным. Как у человека, который давно перестал бояться, потому что привык к тому, что пугает других. — Затем, — сказала она, — что иногда, чтобы защитить тех, кто тебе дорог, нужно делать то, что другие не решатся. Она достала из рюкзака ноутбук — старый, потрёпанный, с потускневшим логотипом на крышке, — и уселась прямо на землю, прислонившись спиной к стволу дуба. Каталина смотрела на неё, не веря своим глазам. — Ты… ты сейчас серьёзно? Ты собралась тут, в лесу, сидеть с ноутбуком? Как в каком-то дешёвом хакерском триллере? Райли, ты… — Кэт, — перебила её Райли, и в её голосе впервые за всё время появилась сталь, — ты либо помогаешь, либо уходишь. Выбирай. Но если остаёшься — заткнись и дай мне работать. Каталина открыла рот, чтобы ответить — резко, язвительно, как умела только она, — но слова застряли в горле. Потому что в глазах Райли, в этих холодных, серых, как зимнее небо, глазах, она увидела то, что заставило её замолчать. Не просьбу. Не приказ. А что-то другое — отчаяние, смешанное с решимостью. Отчаяние человека, который уже всё потерял и которому больше нечего терять. — Какая же ты… — выдохнула Каталина, но рука уже потянулась к луку, висевшему за спиной. — Блять. Ладно. Делай своё дело. А я посмотрю, чтобы нам в затылок не дышали. Она достала стрелу, проверила натяжение тетивы — привычное, почти медитативное движение, которое успокаивало её лучше любых таблеток — и опустилась на корточки рядом с Райли, вглядываясь в лесную чащу. Каждое дерево, каждый куст, каждая тень теперь казались ей подозрительными. Где-то слева хрустнула ветка — Каталина натянула тетиву, но через секунду увидела белку, перебежавшую дорогу, и медленно выдохнула, ослабляя хватку. Райли тем временем уже вставила симку в ноутбук, запустила какую-то программу — на экране замелькали строки кода, зелёные на чёрном, как в старых фильмах про хакеров. Её пальцы бегали по клавиатуре с пугающей скоростью, глаза не отрывались от монитора, на котором сменяли друг друга окна, графики, какие-то схемы. — Ты хоть понимаешь, что делаешь? — тихо спросила Каталина, не оборачиваясь. — Не всегда, — честно ответила Райли. — Но обычно это срабатывает. — Обычно? — Каталина резко повернулась к ней. — Райли, это не «обычно»! Это… — Тсс, — Райли подняла руку, заставляя её замолчать. — Сейчас. Ещё немного. Время тянулось медленно, как смола. Каждая минута казалась часом. Каталина вслушивалась в каждый шорох, вздрагивала от каждого дуновения ветра. Её пальцы, сжимающие лук, онемели, но она не ослабляла хватку. Где-то вдалеке ухнула сова — и Каталина мысленно выругалась, потому что совы днём не ухают. Значит, или ей показалось, или в лесу было что-то ещё, кроме них. — Сколько ещё? — прошептала она, не оборачиваясь. — Не знаю…, — ответила Райли. В её голосе появилось напряжение — первое за всё это время. — Почему программа зависла… — В смысле — зависла? — В прямом. Сука.. — Райли несколько раз нажала на клавиши, но экран не реагировал. — Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Она начала перезагружать ноутбук, но вместо привычного экрана загрузки на мониторе появилась рябь — зелёная, пульсирующая, похожая на сердцебиение какого-то чудовищного зверя. Потом экран погас. Потом загорелся снова, высвечивая искажённые, рваные строки кода, которые Райли не узнавала. — Нет. — Что это? — спросила Каталина, забыв о луке и полностью развернувшись к ноутбуку. — А…, — едва ли выдавила из себя Райли, и в её голосе впервые прозвучало что-то, похожее на риск состоящий только из страх. — Я… я не запускала эту программу. Экран мигнул ещё раз, и на нём появилось окно — чёрное, с белым текстом, который медленно, буква за буквой, выводился на экран, будто кто-то печатал его в реальном времени. «ДОСТУП ПРЕДОСТАВЛЕН. ЗАГРУЗКА ФАЙЛОВ…» — Райли, — голос Каталины сорвался на шёпот. — Что происходит? Что ты наделала? — Я не… — Райли не договорила. Ноутбук издал звук — странный, высокочастотный, похожий на смесь писка и скрежета, от которого заложило уши. Потом ещё один. И ещё. Каталина прижала ладони к ушам, но звук, казалось, проникал сквозь кожу, сквозь кости, в самое нутро. Рядом с ней Райли сидела не двигаясь, глядя на экран расширенными, безумными глазами. Её лицо, ещё минуту назад такое спокойное, теперь было искажено гримасой ужаса — не показного, не наигранного, а настоящего, первобытного. — Выключи это! — крикнула Каталина, но Райли не слышала её. Она смотрела на экран, на котором теперь, сквозь помехи и рябь, проступало видео. Размытое, тёмное, снятое на дешёвую камеру или, может быть, телефон. Но даже сквозь эту рябь Каталина узнала комнату. Узнала лица. Узнала… Ноутбук издал последний, протяжный писк — и экран погас. Навсегда. Тишина, наступившая после этого, была оглушительной. Каталина слышала только собственное дыхание — частое, сбивчивое, как у загнанного зверя. И сердцебиение Райли, которое, казалось, гремело на всю округу. — Райли, — позвала Каталина, и её голос прозвучал жалко, испуганно. — Райли, что случилось? Что это было? Райли не отвечала. Она сидела, уставившись на чёрный экран ноутбука, и её лицо было белым, как бумага. Глаза — пустыми, невидящими. Она напоминала статую — застывшую, мраморную, безжизненную. — Райли! — Каталина толкнула её в плечо, и та покачнулась, но не ответила. — Твою мать, Райли, ответь мне! Что случилось?! Райли медленно повернула голову. Очень медленно, будто каждое движение давалось ей с трудом, будто она боялась того, что увидит, когда её взгляд встретится с взглядом Каталины. — Кажется, — сказала она, и её голос был таким тихим, что Каталина едва расслышала слова, — …. я случайно слила в мировую сеть педофильский компромат с участием нашего президента. И открыла доступ к архивам белого дома… всем. Всем. Несколько секунд Каталина просто смотрела на неё, не в силах осмыслить услышанное. Её мозг отказывался принимать эту информацию. «Случайно», «слила», «педофильское видео», «президент» — эти слова не складывались в связную картину, они висели в воздухе, как осколки разбитого зеркала, каждый из которых отражал свой кусочек кошмара. — Ты… — начала она, но голос сорвался. Каталина хотела что-то сказать, закричать, ударить её — что угодно, лишь бы вывести из этого оцепенения. Но в этот момент где-то в чаще леса раздался хруст. Сухой, отчётливый, слишком громкий для случайного зверя. Обе замерли. Каталина медленно, очень медленно, потянулась к луку, валявшемуся на земле. Её пальцы дрожали, но она заставила себя сжать древко, натянуть тетиву. Райли не двигалась. Она сидела на земле, прижав к груди мёртвый ноутбук, и смотрела в ту сторону, откуда раздался звук, с выражением человека, который уже смирился. Хруст повторился. Ближе. — Бежим, — прошептала Каталина, поднимаясь на ноги. — Райли, вставай. Бежим. Райли покачала головой, всё ещё гипнотизируя взглядом ноутбук. — Нет…, — сказала она. — Если это они — то уже всё равно. Я должна… я должна попытаться. — Райли, мать твою, нахуй, вставай! — закричала Каталина, и в её голосе было столько отчаяния, что даже деревья, казалось, содрогнулись. Одним уверенным, жёстким рывком она подняла Райли с колена, вставая попутно сама. Спохватившись Райли взяла ноутбук под мышку, поправив рюкзак на плече. Её лицо всё ещё было белым, как мел, но в глазах появилось что-то — не страх, нет. Решимость. Они рванули с места одновременно, продираясь сквозь кусты, не разбирая дороги, не оглядываясь. Ветки хлестали по лицу, корни норовили сбить с ног, но они бежали. Бежали так, будто от этого зависела их жизнь — потому что, возможно, так оно и было. Сзади снова раздался хруст. А потом — тишина. И это... было страшнее любых звуков.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!