Вернутся к фанфику
Часть 26 Кладбище мертвых детей
25 октября 2026, 21:26В гостиной пахло чаем, который Ники заваривал по всем правилам китайской чайной церемонии, с прогреванием посуды и сливом первой заварки. На журнальном столике, сдвинутом к дивану, стоял поднос с маленькими пиалами, вазочками с орехами, нарезанными яблоками, виноградом и печеньем. Отдельно, в высоком стакане, розовело клубничное молоко. Любимое молоко Итана.
Сам Итан полулежал на диване, укутанный в плед так, что виднелись только нос, глаза и руки, которыми он держал стакан с молоком. Рядом, в такой же позе, только без пледа, просто подложив под спину подушку сидел Ники. На экране телевизора шёл мультфильм. Швейцарский. «Жизнь Кабачка». Итан сам попросил поставить именно его, и Ники, не задавая лишних вопросов, включил. Он вообще в последние дни старался не задавать лишних вопросов. Просто быть рядом со своим ребенком.
Мультфильм был недобрым. Уже с первых минут: мать-алкоголичка, случайная смерть, дети пережившие сексуальное и не только насилие, не вызывающий доверия приют. Ники смотрел на экран и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Слишком знакомые декорации. Только там был ребёнок. А здесь, на диване, рядом с ним его собственный сын, который смотрел на этих нарисованных детей с таким выражением, будто знал их лично.
— Будешь яблоко? — тихо спросил Ники, протягивая вазочку.
Итан покачал головой, не отрывая глаз от экрана.
— У нас есть ещё чай?
Ники кивнул, налил. Итан взял пиалу, сделал маленький глоток. Молоко стояло нетронутым — он пил его медленно, как что-то драгоценное, и Ники смотрел на это и думал о том, что его сын давно не просил клубничное молоко. Слишком давно.
— Ты уже смотрел раньше этот мультфильм? — спросил Ники, чтобы хоть что-то сказать.
— Нет, — ответил Итан.
А ещё, помимо чайной церемонии, они выключили настенные часы. Это было странное предложение, которое высказал Итан, но Ники молча его исполнил, хотя в душе начинал беспокоиться всё больше. Он просто не мог не беспокоиться.
— Мне нравится то, как думает этот мальчик, — сказал Итан через минуту, когда Кабачок на экране пытался понять, почему его мама больше не встанет. — Он не притворяется, что всё хорошо. Просто… думает и действует.
Ники промолчал. Он смотрел на сына и вспоминал себя в его возрасте. Тогда ему тоже казалось, что честность — это когда не притворяешься. Только у него не было мультфильмов. Были другие способы.
На экране дети в приюте рассказывали свои истории. Один мальчик — потому что родители были наркоманами. Девочка — потому что её мать депортировали. Кабачок — потому что его мать умерла, а он остался один.
— Он какой-то мрачный, — произнес Ники, и в его голосе прозвучало не осуждение, а скорее… узнавание.
Итан ничего не ответил. Просто отпил молока.
Когда мультфильм дошёл до момента, где дети в приюте начали понемногу оттаивать — кто-то смеялся, кто-то рисовал, кто-то впервые за долгое время улыбался, — Ники осторожно поставил чашку на блюдце. Звук получился тихим, почти неслышным, но Итану показалось, что он прозвучал как удар.
Ники помолчал. Подыскивал слова. Не находил.
— Итан, — наконец сказал он.
Итан не повернул головы. Только склонил её набок — жест, который у него означал «я слушаю, но не обещаю, что отвечу». Глаза его были прикованы к экрану, где Кабачок и его друг Симон что-то мастерили из цветной бумаги.
Ники кашлянул. Провёл рукой по волосам, заправил за ухо выбившуюся прядь. И спросил — тихо, почти шёпотом, будто боялся, что эти слова изменят всё, но прозвучали они твердо:
— Как давно ты жжёшь себя?
Итан допил молоко. Аккуратно поставил стакан на столик. Развернулся лицом к отцу — медленно, без спешки, так, словно у него было всё время мира.
— Я не знаю.
Ники моргнул. У него было много вариантов ответа — «месяц», «год», «с того случая в больнице». Но не «я не знаю».
— То есть… как? — переспросил он, и голос его дрогнул.
Итан пожал плечами. Плед сполз с одного плеча, и он поправил его — машинально, привычным жестом.
— Я не помню, когда это началось, — сказал он. — И я не пытался вспомнить, если честно.
Ники откинулся на спинку дивана. Внутри что-то оборвалось, не с грохотом, а тихо, как рвётся старая ткань. Наверное это было его сердце.
— Но как? — вырвалось у него. — Неужели ты… так долго… делал с собой это, а мы — совсем этого не замечали? И ты даже сам не помнишь, как начал… Господи.
Итан чуть-чуть поморщился, уголком рта. И перебил:
— Нет. Ты не прав.
Ники замолчал.
— Дело в том, что я не помню не только того, как начал, — сказал Итан, и голос его был ровным, почти отстранённым, как будто он читал вслух чужую историю. — Я не помню, как делал это с собой. Не помню, что было перед этим и после. Помню только, что приходилось следить за ожогами, чтобы не занести инфекцию. А их историю — увы.
Ники смотрел на него и не знал, что сказать. Он хотел спросить: «Но почему?», «Что случилось?», «Что мы сделали не так?» — но все эти вопросы уже были заданы, и ответы на них были такими же расплывчатыми, как утренний туман за окном.
— Это на тебя не похоже, — сказал он наконец. — Совсем не похоже.
Итан пожал плечами снова. Плед снова сполз.
— Я знаю.
Ники протянул руку, взял край пледа и взмахнул им — так, что ткань шлёпнулась Итану на лицо и накрыла голову целиком.
— Фу! — раздалось из-под пледа. — Пап, ну прямо по лицу!
Ники засмеялся — коротко, невесело, но всё-таки засмеялся. Поднялся с дивана.
— Я принесу ещё фруктов, — сказал он. — И молока твоего.
Итан выбрался из-под пледа, растрёпанный, с порозовевшими щеками, и посмотрел на отца с выражением, которое можно было расшифровать как «ты невозможен» или «ты не исправим». Ники направился на кухню, но весело ему не было.
На кухне он остановился у стола, оперся руками о столешницу и закрыл глаза. Дыхание было ровным, руки были твёрдыми, но внутри всё дрожало. Он думал о том, что нужно что-то делать. Что нельзя просто сидеть и смотреть мультфильмы, когда его сын не помнит, как начал причинять себе боль. Что это не просто «сложный период», как говорили врачи. Это что-то глубже.
И он знал, что не может принять решение один. Эрик должен быть здесь. Эрик должен знать. Но тот приедет только в среду. Они созванивались не так давно: как раз волновались по поводу сбежавшего из дома ребёнка, а тут ещё одна удивительная новость — отец возвращается домой. Вот только… Ники ещё не говорил об этом Итану. Он боялся. После того как Итан отреагировал на отъезд Эрика — замкнулся, ушёл в себя, ещё и сбежал, — Ники боялся, что приезд вызовет ещё худшую реакцию. Что Итан снова почувствует, что его не слышат. Что его снова оставляют. Или наоборот. Или что-то третье, о чём Ники будет беспокоиться каждую ночь, как ненормальный родитель.
«Родитель», — мысленно произнёс он, и по телу пробежала дрожь. А ведь никогда не думал, что доживёт до этого отважного момента. И вот теперь, видимо, настало время по-настоящему принимать на себя всю ответственность. Не то чтобы раньше он этого не делал. Просто раньше к некоторым моментам воспитания можно было отнестись со смехом, так было легче и ему, и Итану. Но сейчас, к сожалению, совсем не до смеха. Пора принимать более серьезные решения, те которые он надеялся, что никогда не придётся принимать.
Ники выпрямился и посмотрел в окно. За стеклом темнело. Он вспомнил тир. Тот, куда он сходил лишь единожды по приглашению Эрика, когда всё стало слишком тяжело. Он не любил оружие. Но ему понравилось ощущение. Тяжёлый пистолет в руке, холодная сталь, которая не задаёт вопросов. Ты стоишь, вытянув руку, и мир сужается до маленькой чёрной точки на мишени. Нет ни прошлого, ни будущего. Только ты, оружие и цель. И когда ты нажимаешь на курок, звук выстрела выбивает из головы всё лишнее. На несколько секунд ты пуст. И это было самое ценное — пустота.
Он не хотел, чтобы Итан искал такую пустоту. Он хотел, чтобы Итан нашёл что-то другое. Что-то, что не оставляет ожогов.
Ники взял вазочку с виноградом, стакан молока и вернулся в гостиную.
Итан снова смотрел мультфильм. Кабачок и Симон уже смеялись, и Итана это, кажется, забавляло. Ники поставил перед ним молоко, сел рядом.
— Спасибо, — сказал Итан, не отрываясь от экрана.
Ники кивнул. Помолчал. Потом сказал:
— Знаешь, я тоже иногда не помню, как что-то началось. Как будто память — это решето. Что-то держится, что-то просачивается.
Итан повернул голову. Посмотрел на отца, так внимательно, без насмешки.
— Это ты сейчас меня утешаешь? — спросил он.
— Нет, — честно ответил Ники. — Я просто говорю, что понимаю. Не всё, но кое-что.
Итан отпил молока. Потом повторил свои же слова:
— Он мне нравится. Кабачок. Он не пытается быть кем-то другим.
— Да, — вздохнув согласился Ники. — Это редкость.
Они досмотрели мультфильм. Потом Ники включил ещё один — про девочку, которая потерялась в лесу, — но Итан уже клевал носом. Бессонница последних дней давала о себе знать: глаза слипались, голова падала на плечо отца. Ники не стал его будить. Просто подложил под голову сына подушку — ту самую, в форме собачки, которую Итан презрительно называл «глупой и декоративной», но при этом всегда клал под голову, когда засыпал на диване.
Итан пробормотал что-то неразборчивое, обнял собачку и затих.
Ники смотрел на него и думал о том, что многое ещё предстоит обсудить. Что впереди — разговоры, которые будут трудными. Что Эрик приедет, и это будет ещё одно испытание. Но сейчас, в этой гостиной, пахнущей чаем и клубничным молоком, его сын спал, обнимая дурацкую подушку, и дышал ровно. И это было больше, чем Ники смел надеяться.
Он укрыл Итана пледом — тем самым, который шлёпнул ему по лицу, — и тоже закрыл глаза.
Итан засыпал и чувствовал, что впервые за долгое время ему не хочется бежать. Он думал о том, как завтра пойдёт в школу — или не пойдёт, — как встретит Рубена, Кайла, Райли, Дейва. Думал о том, что, может быть, стоит написать Саше. Думал о том, что папа рядом. И это было странно, но… хорошо.
Он уснул, обнимая собачку, и впервые за несколько дней ему ничего не снилось.
*****
Утро началось с того, что Райли возненавидела всё. Сначала — будильник, который орал так, будто ему платили за каждый децибел. Потом — одеяло, которое было слишком тёплым, слишком уютным, слишком её, чтобы просто взять и вылезти из него. Потом — собственное обещание, данное вчера, что она пойдёт в школу. Кто вообще придумал, что обещания нужно выполнять? Наверное, какой-нибудь древний философ, у которого не было тёплой постели и повода её не покидать. Райли полежала ещё минуту, гипнотизируя взглядом потолок, а потом всё-таки встала. Поежилась — в доме было не холодно, просто по-утреннему свежо, — и первым делом поплелась в туалет. После — в ванную. Внизу уже шумели: родители проснулись и завтракали. Она уже взялась за ручку двери, когда услышала мамин голос: — Доброе утро! И папино, с интонацией человека, который сегодня уже успел выпить кофе и даже не притворяется, что рад: — С воскрешением. — Ага, и вам, — буркнула Райли и закрыла дверь. Сборы прошли в том же темпе, в каком обычно проходят детские мечты и ожидания: не успела она моргнуть, как уже стояла на улице, застёгивая куртку. Морозец щипал за щёки, воздух был чистым и колким, и дышать им было почти приятно. Снега в этом году выпало больше, чем в прошлом, и это Райли одобряла. Она любила зиму. Не за праздники или каникулы — за сам факт. За то, как всё вокруг становилось другим: тише, чище, будто мир на время замирал и давал передохнуть. Ей часто говорили, что у неё холодные руки. Она раньше думала, что это из-за того, что она родилась зимой. Теперь, когда выросла, поняла, что дело не в этом. Просто руки холодные. И всё. Первым уроком была химия. Райли замедлила шаг, увидев впереди школьные ворота, и на секунду ей захотелось развернуться. Химичка — женщина, которая, казалось, искренне верила, что готовит будущих лауреатов Нобелевской премии, а не подростков, половина из которых не знает, чем отличается пробирка от мензурки. Единственной причиной, по которой Райли вообще шла в эту сторону, был Рубен. Они не виделись с Нового года, и ей было что ему сказать. Может, даже удастся вытащить его на перемене в библиотеку — там тепло, а на улице холодно. Убедить его будет непросто, но она попробует. Она почти дошла до входа, когда остановилась. У соседнего корпуса — того самого, где была младшая школа, — вырос стихийный мемориал. Она видела его и раньше, но каждый раз внутри что-то дёргалось. Цветы — много, разных сортов, в целлофане и без, уже привядшие и совсем свежие. Мягкие игрушки, насквозь мокрые от снега и дождя, сидели на асфальте, будто ждали хозяев. Свечи в стеклянных банках, некоторые погасли, другие ещё горели, и огоньки дрожали на ветру. Бумажные самолётики, детские рисунки в файлах, чьи-то фотографии. И тишина — не настоящая, а та, которая бывает, когда люди перестают кричать и начинают просто стоять. Забор был повреждён. Через дыру было видно окна первого этажа, заколоченные фанерой, и тёмные пятна на стенах, которые никто не пытался отмыть. Райли смотрела на это и ничего не чувствовала — слишком много всего было за последние недели, чтобы ещё и это её пробило. Но она думала о детях. О тех, кто ходит в эту школу каждый день и видит это. О тех, кто был там. О тех, кто не вернулся. Она бы стояла так ещё долго, но её грубо толкнули плечом. Группа девочек — из тех, кто всегда ходит стаей и смеётся так, будто им кто-то сказал, что это признак ума. Райли стояла в стороне, никого не загораживая, но им всё равно удалось её задеть. Они обернулись, хихикнули и пошли дальше. Райли подняла руку и показала им средний палец. Не самый достойный жест, но зато честный. Они сделали вид, что не заметили, и это было даже лучше. В раздевалке было хуже. Всегда хуже. Куча людей, толкотня, гул голосов, кто-то ищет свои ботинки, кто-то пытается перекричать остальных, кто-то просто стоит и мешает. Райли скинула куртку, переобулась в кеды и выбралась оттуда как можно быстрее. Сегодня она взяла мало вещей. Только ноутбук остался дома, так что шкафчик ей не понадобился. Это сэкономило минуты две, которые она потратила на то, чтобы подняться на третий этаж и дойти до кабинета химии. В кабинете было пустовато. Несколько человек сидело на местах, кто-то стоял у окна, кто-то листал телефон. Райли прошла к своему месту — последняя парта среднего ряда. Рядом с ней, у окна обычно сидел Рубен, но его вещи были, а самого его не было. Она села, огляделась, поняла, что нет никого нормального, с кем можно было бы поговорить, и достала наушники. Проводные, потому что она забыла зарядить беспроводные. Включила тетрис и уставилась в экран. Музыка отрезала её от мира. Она не слышала, как кто-то вошёл, как кто-то сел, как кто-то что-то уронил. Только когда её ногу задели, она вынырнула обратно. Сняла наушники и увидела Рубена. Он нёс в руках стопку листов А4 и выглядел так, будто не спал неделю. Увидел её, хмыкнул. Она помахала. Он, проходя мимо, отвесил ей лёгкий подзатыльник. Райли фыркнула, но ничего не сказала — это была их старая традиция, и она не собиралась её отменять. Рубен положил часть листов на её парту и сел на своё место. Она вопросительно посмотрела на него, потому что листы ей были не нужны, тогда он наклонился к ней. — Лабораторная, по последним пяти темам, — сказал он. — Сейчас будет. Райли посмотрела на листы. Потом на него. Потом снова на листы. — Нет, — сказала она. Это был не отказ. Это было неверие. И обречённость. В первый день возвращения в школу — лабораторная. Первым уроком. Химия. Она положила голову на парту и посмотрела на Рубена тоскливо. — Молю, дай списать. Рубен не успел ей ответить или как-то пошутить, потому что в класс вошла учительница. Все встали. Райли тоже, хотя ей хотелось остаться сидеть из принципа. Химичка оглядела класс, кивнула и велела разобрать принадлежности. Класс застонал.*****
Лабораторная прошла. Точнее, она закончилась, и это было главное. Рубен, к его чести, не отказал, не то чтобы он был отличником, но в химии он шарил лучше неё. К тому же лабораторные щёлкал как орешки. Райли списала, переписала, что-то поняла, что-то нет, и когда прозвенел звонок, выдохнула с облегчением. Перемена — пять минут. Смешно. Нет, это серьезное издевательство. Она дождалась Рубена у выхода, и они пошли в сторону следующего кабинета. — Как ты? — спросила она. — Херово, — ответил он. — А чего так? — Школа. Райли кивнула. Логично. Другого ответа и быть не могло. Она знала, что Рубен редко сам заводит разговоры, но сегодня было видно, что ему не до этого. Не то чтобы она навязывалась — это было не в её стиле. Просто шла рядом и молчала. В кабинете они сели на свои места. До звонка оставалось пару минут, и Рубен вдруг сам повернулся к ней. — У тебя есть что-нибудь от головы? — Тебе плохо? — Не совсем. Просто в голове неуютно. Райли не стала переспрашивать. Достала из сумки тайленол — она всегда носила его с собой, в основном для Джуди, у которой голова болела от всего, что движется, — и протянула ему. Рубен взял таблетку, проглотил на сухую и уткнулся в телефон, подперев лоб рукой. Райли хотела сделать то же самое, но он вдруг отложил телефон, так резко, как будто бы откинул от себя и посмотрел на неё. В той же позе, с рукой у лица. — Ты сама как? Райли убрала наушники обратно в сумку, откинулась на спинку стула и сложила руки на груди. — Скучно, — сказала она. — Хочется домой. Но в основном как обычно. Рубен мыкнул. Поджал губы. О чём-то задумался. А потом выдал: — Ты давно не красилась. Это был не вопрос. Райли посмотрела на него вопросительно и немного недовольно. С чего вдруг? У неё дома краски в принципе не водились — ну, кроме той, что осталась от Джуди. — В каком смысле? Рубен показал на свою голову. — Волосы. Корни проступают. Райли подняла руку, оттянула прядь и посмотрела. Он был прав. Природный цвет смешивался с белым не так уж заметно, но если присмотреться — да, корни были. Она откинула прядь. — Едва ли видно. Но да, надо обновлять. Как раз скоро собиралась. Она не собиралась. По крайней мере, потому что ей пока лень. Но говорить это вслух было бы странно. Рубен снова задумался. Райли ждала. Он молчал минуту, потом спросил — неуверенно, будто не был уверен, что стоит это говорить: — Как думаешь, а мне пойдёт, если я покрашусь? Райли удивилась. Настолько, что даже выпрямилась. — В белый?! — Нет! — он мотнул головой. — В другой. Какой-нибудь… Просто… Может, не все волосы, а пару прядей. Или часть. Не знаю честно. Райли подумала. — Думаю, тебе пойдёт, — сказала она. — Если хочешь. Но честно — тебе и так идёт. Без красок. А если настроен серьёзно, скажи хоть, какие цвета на примете? Рубен растекся по парте, буквально разложился на ней, как будто собирался спать. — Не знаю… Просто мысли вслух. Райли нахмурилась. Хотела спросить, что происходит, но не успела — к ним подошёл кто-то, шаркающий. Встал между ними. — Как хорошо, что вы пришли. Приятно снова видеть вас в школе. Райли обернулась. Дейв. Конечно. У них же математика. Как она могла забыть, что он тоже будет здесь? Она улыбнулась и протянула руку — он пожал. Рубен даже не поднялся, только лениво улыбнулся и помахал рукой. — Ооо, — протянул он. — Не знал, что стариков ещё пускают в школу. Как твоя пенсия? Дейв, не меняясь в лице, стукнул его тростью по ноге. Рубен шикнул и схватился за колено. Дейв вздохнул: — Придурок. Без обиды. Скорее, с привычной усталостью человека, который давно смирился с тем, что его друзья — идиоты, и научился получать от этого удовольствие. Райли смотрела на них и думала о том, что хотела бы сейчас оказаться где угодно, только не здесь. Может, они втроём пошли бы куда-нибудь. Прогулялись. Посидели в кафе. Поговорили о чём-нибудь, что не касается лабораторных, школы и людей, которые толкаются в раздевалке. Но — звонок. Все трое вернулись к своим местам, и урок начался. Математика тянулась. Райли смотрела в окно, где снег падал медленно и красиво, и думала о том, что, возможно, зря она вообще пришла сегодня. Но потом вспомнила, что если бы не пришла, то не увидела бы Рубена, не поговорила бы с ним, не узнала бы, что он думает о том, чтобы покрасить волосы. Мелочь. Но из таких мелочей и состояла жизнь. Даже в школе. Даже после всего.*****
С самого утра в школе его не радовало ничего. От слова «совсем». Всё вокруг было слишком шумным, слишком ярким, слишком чужим. Рубен хотел домой. В свою комнату, к ноутбуку, к тупому реалити-шоу, которое не требовало от него ничего, кроме пассивного потребления. Но он не мог. Потому что вчера, когда Ники спросил, пойдёт ли он в школу, Рубен сам, своими руками, выковал себе приговор: «Да, я пойду». Он сделал это назло. Назло себе, своему больному организму, который до сих пор ныл отголосками почечной инфекции, и, может быть, назло отцу, который смотрел на него с такой осторожной, выверенной нежностью, что хотелось выть. И вот он здесь. С дыркой в голове после лабораторной, с ноющей тяжестью в боку и с твёрдым намерением не сдохнуть до конца дня. Хорошо хоть сейчас большая перемена. Ему удалось вытащить Райли и Дейва на улицу. Не потому что он жаждал общения, а потому что стены школы давили, а воздух, пусть и холодный, казался единственным, чем можно было дышать. Они шли к раздевалке, и Рубен, чтобы чем-то занять рот, спросил у Дейва, что тот думает насчёт обновления для новой игры. Дейв начал было отвечать, но Райли, которая, как оказалось, прошла игру легко, вклинилась в разговор. — Разработчики зажопились на персонажей, — заявила она, и в её голосе появилась та самая, редкая нотка оживления, которая бывала у неё, когда речь заходила о вещах, которые её действительно волновали. — В первой части, десять лет назад, они выглядели круче. Рубен слушал их вполуха. Он то вклинивался в разговор с каким-то комментарием, то выпадал из него, витая где-то между реальностью и собственными мыслями. В раздевалке они забрали свои куртки — Дейв свою, Райли свою, он свою, — и вышли на улицу. Их любимое место было у ворот школы, за садом. Старая лавочка под деревом, откуда было видно всех, но тебя не видел никто. Здесь можно было курить, если постараться, чтобы не поймали, громко смеяться и на несколько минут забыть, что ты в школе. Дейв и Райли почти сразу сели. Рубен остался стоять, сунув руку в карман за пачкой сигарет. Он как раз думал о том, что неплохо было бы закурить, если никто из учителей не выйдет на улицу, и уже почти достал пачку, когда взгляд его зацепился за них. За воротами, у соседнего корпуса, стояли они. Ровные, белые кресты. Детские игрушки, цветы, свечи. Памятные надгробия, выросшие на месте недавней трагедии. Рубен замер. Не потому что его это удивило — он видел их в новостях, слышал от отца, — а потому что они выглядели слишком… правильными. Слишком ухоженными. Слишком чистыми. Они были живыми укором, напоминанием, которое никуда не денешь. — Я тоже не рада была, когда увидела, — тихо сказала Райли, проследив за его взглядом. — Эти кладбища детей… они правильные. Но от этого не легче. Дейв обернулся, посмотрел и ничего не сказал. Только покачал головой — коротко, резко. Рубен знал, о чём он думает. Он тоже помнил тот день. Как они с Кайлом бежали сюда, надеясь, что их братья живы. Как Дейв потом звонил ему, и голос у него был такой, будто он постарел на десять лет. Но не только это заставило Рубена стоять неподвижно. Эти кресты, эти подарки, эта чистота — всё это слишком живо напомнило ему другое кладбище. То, которое не было публичным. То, о котором он старался не думать. То, где его самого, его душу, закопали в землю. Воспоминание пришло не как картинка. Как приступ тошноты. Как внезапный обжигающий пот, выступивший на лбу, хотя на улице было не жарко.*****
Кладбище за низким забором оказалось не таким, как он представлял. Рубен ожидал увидеть что-то мрачное, заброшенное, как в фильмах, где по плитам ползают крысы, а между ними пробивается сухая трава. Но здесь всё было иначе. Ровные ряды крестов, аккуратно подстриженная трава, свежие цветы у некоторых надгробий, игрушки и прочие вещи. Слишком чисто. Слишком правильно. Как будто смерть здесь была частью расписания или ещё одним пунктом в списке процедур. Врач шёл впереди, заложив руки в карманы белого халата, и говорил. Не оборачиваясь, не проверяя, слушает ли его Рубен. Просто говорил, ровным и спокойным голосом, каким читают лекции. — Джеймс Харрис. Шестнадцать лет. Попал к нам после второй передозировки. Родители — адвокаты, дом — полная чаша, но мальчик с тринадцати лет сидел на колёсах. Говорил, что иначе не может спать. Мы его вытащили. Он продержался восемь месяцев. А потом вернулся к старым друзьям. Рубен слушал вполуха. Он знал такие истории. Он их слышал на групповых терапиях, читал в брошюрах, которые им выдавали. «Джеймс Харрис» — имя, которое ничего не значило. Просто ещё один крест. Они прошли дальше. — Мия Чен. Пятнадцать. Пришла к нам с зависимости от героина. Мать-одиночка, работала на двух работах, чтобы оплатить лечение. Мия была чиста одиннадцать месяцев. Сорвалась за неделю до выписки. Ночью, в туалете, одна. Никто не успел. Рубен снова не отреагировал. Но внутри что-то дрогнуло. Одиннадцать месяцев. Почти год. Он сам был чист чуть больше полугода, и иногда ему казалось, что это только вопрос времени. Он смотрел на плиту Мии и думал: а что она чувствовала в ту ночь? Знала ли, что это конец? Или думала, что ещё успеет остановиться? — Ты знал кого-нибудь из них? — спросил врач, остановившись у очередной плиты. — Нет, — соврал Рубен. Он знал. Не лично, но знал. На групповых терапиях были ребята, которые рассказывали похожие истории. Один парень, Марк, с которым они вместе чистили картошку на кухне, однажды сказал, что боится выписываться, потому что «там» его ждут те же люди, что и раньше. Рубен тогда пожал плечами. Теперь он думал: а что случилось с Марком? Он не видел его имени на плитах, но это ничего не значило. Может, его родители забрали тело домой. Может, его похоронили в другом месте. Может, он до сих пор жив — и это было ещё страшнее. — А ты? — спросил Рубен, останавливаясь. — Ты знал кого-нибудь из них? Врач посмотрел на него. Долго. С этими своими выраженными эмоциями в глазах и с теплой улыбкой. — Я работаю здесь больше двадцати лет, мой мальчик, — сказал он наконец. — Я знал их всех. Некоторых — лично. Рубен отвернулся. Он не хотел знать этого. Не хотел думать о том, что человек, который водит его по кладбищу и рассказывает истории мёртвых детей, сам знал их живыми. Что он, возможно, сидел с ними в одной комнате, слушал их исповеди, а потом видел их имена на этих плитах. Что он, возможно, держал их за руку, когда они умирали. — Пойдём, — сказал врач. — Осталась последняя. Последняя плита была такой же, как остальные. Белый камень, ровные буквы, дата рождения и дата смерти. Рубен прочитал имя и почувствовал, как земля уходит из-под ног.Рубен Дэй. 1998 — 2012.
— Что это за херня? — вырвалось у него. Голос прозвучал чужим, высоким, почти детским. Его напрягло имя на надгробии, но разные временные периоды жизни хоть как-то успокоили его. И всё равно — это было то, чего он даже не ожидал увидеть. Могила с его именем. С его фамилией. С датой смерти, которая была бы его, если бы он родился на десять лет раньше. Врач не ответил. Он взял его за плечи — мягко, но так, что Рубен не мог вырваться, — и подвёл ближе к плите. Камень был холодным. Рубен чувствовал его холод даже через ткань худи. — Слушай меня внимательно, — сказал врач. — Сейчас я расскажу тебе историю. И это будет история о тебе. Рубен хотел засмеяться. Это была шутка. Тупая, злая шутка, чтобы его напугать. Но врач начал говорить, и смех застрял в горле. — Мальчик родился в семье спортсменов. У него была мама, папа, а ещё младший брат. Он был счастливым ребёнком — до определённого момента. В восемь лет родители заметили странное поведение у ребенка и решили обратиться к специалистам. А в двенадцать лет он впервые попробовал наркотики. Сначала это казалось игрой. Потом — необходимостью. Он не справился. В четырнадцать лет его сердце остановилось. Каждое слово было ударом. Рубен стоял и слушал, как его собственная жизнь пересказывается в прошедшем времени. Как будто он уже умер. Как будто его уже нет. Как будто всё, что было после, — просто длинный, затянувшийся сон, из которого он никак не может проснуться. Он смотрел на плиту и видел не камень, а себя. Своё тело, лежащее под землёй. Своё имя, выбитое на холодном белом камне. Свою жизнь, сведённую к двум датам. — Читай, — сказал врач. Он протянул ему стопку листов — помятых, исписанных от руки. — Читай мне это вслух. Но не историю этого мальчика. Читай мне свою историю. Рубен взял бумаги. Они дрожали в его руках. Он посмотрел на первую страницу и увидел знакомые слова. Имена. Даты. Всё то, что он пытался забыть. Он начал читать. Слова шли тяжело. Он спотыкался, запинался, глотал окончания. Он читал о себе — о мальчике, который родился в семье спортсменов, о мальчике, у которого была мама, папа и младший брат. О мальчике, который в двенадцать лет впервые попробовал наркотики — они находились в тумбочке у мамы и имели вид её лекарственных препаратов от рака. О мальчике, который не справился, после её ухода. Когда он дошёл до имени матери, горло сжало так, что он не мог дышать. Он произнёс его — тихо, почти шёпотом — и почувствовал, как что-то внутри него оборвалось. Он читал о её смерти. О том, как она умирала. О том, как он был рядом. О том, как он не смог её спасти, ничего сделать. Он читал о том, как держал её за руку, когда она перестала дышать. О том, как смотрел в её глаза и видел, как они пустеют. О том, как кричал, но никто не слышал. Дальше шло имя отца. Имя брата. Своё собственное имя — в прошедшем времени. Он не дочитал. Бумаги выпали из рук, и он сам едва не упал. Паника накрыла его, как волна — настоящая, животная, от которой темнеет в глазах и подгибаются колени. Он закричал. Или заплакал. Или всё сразу. Врач пытался его удержать, но он вырвался и побежал. Он бежал не из клиники, ведь знал, что далеко не убежит, его найдут, вернут еще и накачают успокоительными. Он бежал в свою палату. По дороге он чуть не сбил медсестру, потом ещё одну. Все они что-то спрашивали, но он не мог ответить. Он не мог говорить. Он просто бежал, пока не оказался в своей комнате, где закрыл дверь и сполз по ней на пол. В тот день ему разрешили не ходить на групповую терапию. И на следующий день тоже. Но это было не потому, что ему стало легче. А потому что ему стало страшно. Ему было так страшно, что он готов был делать всё, что скажут, лишь бы его выписали. Лишь бы уйти от этих плит, от этого кладбища. После этого он больше никогда не смог смотреть на клинику так, как раньше.*****
— Ру? Голос Райли выдернул его из воспоминания. Он моргнул. Пальцы всё ещё сжимали пачку сигарет, но он даже не достал их. — Ты чего? — спросила она, и в её голосе было беспокойство. Он не ответил. Ему было тошно. И душно. Слишком много воздуха, слишком много света, слишком много всего. Он засунул сигареты обратно в карман. — Я в туалет, — бросил он и сорвался с места. Он шёл быстро, почти бежал. Лавировал между людьми, не видя их лиц. В туалет он не пошёл. Вместо этого он свернул в компьютерный класс — тот самый, в конце коридора, где всегда было тихо. Там сидело несколько человек в наушниках, занятых своими делами. Рубен прошёл мимо них, сел у окна, подальше от всех. Он отдышался. Или попытался. Потом достал телефон. Экран загорелся, и он уставился на него. Он даже не помнил, как открыл контакт. Но перед глазами висела вкладка с номером. Номер Итана. Он смотрел на него и понимал, что не может позвонить. Не сейчас. Итану и так хватило. Но он смотрел. Просто смотрел, как будто в этих цифрах было спасение. Как будто, если он будет смотреть достаточно долго, всё станет на свои места. За окном падал снег. Медленно, красиво. Рубен смотрел на него и ждал, когда сможет нормально дышать и не чувствовать тошноту и горечь.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!