Вернутся к фанфику
Глава 1. Откровение
30 марта 2025, 19:49Особняк Корханов — странное место. Точнее, не столько странное, сколько неоднозначное. Любая мелочь здесь имеет двоякую подоплёку.
Ведь у каждого в этом доме есть секреты, из-за чего постоянно присутствовало какое-то эфемерное ощущение тяжести, давления, напряжения. Вроде бы слышишь приветливые речи, даже видишь поддержку членов семьи друг к другу, но что-то вызывало недоверие во всем, что они делают и говорят. Везде ожидался некий подвох или двусмысленность.
Но за последние несколько лет, стоит отметить, что, глядя со стороны, они и правда смогли сплотиться. Особенно сейчас. Каждый из них пытается принять себя и подношения судьбы, какими бы они ни были. Вот только не все вещи можно просто принять, некоторые настолько разрушают тебя изнутри, что жить как раньше становится невозможно.
____
Вечер. Время трапезы. Наконец-то Корханы вернулись в родной дом после своего мучительного изгнания. Вся семья сидит за столом во главе с Хатидже-ханым, пока Халис-ага благополучно в отъезде по состоянию здоровья. Все увлеченно о чем-то разговаривают, смеются. Ифакат — как всегда, одна из самых активных ораторок, ее было слышно чуть ли не чаще остальных вместе взятых. Напротив посмеивался Орхан, рядом Гюльгюн с широкой улыбкой взмахивала руками, переговариваясь то с Феритом и Сейран, то с остальными. А по левую руку от Ифакат гордо восседал Абидин. Словно ничего не произошло. Все делали вид, словно ничего не произошло.
Общее желание хоть один вечер провести без драм и брани — абсолютно понятно. Каждый здесь уже просто вымотался от постоянного хаоса. Сделать вид, что все хорошо — тоже задача выполнимая, но это не значит, что воспоминания испарятся. Не испарятся.
Ифакат играла свою привычную роль, травила байки, не сдерживая приподнятого настроения в моменте, щедро передавала угощения из рук в руки, протягиваясь через весь стол, да и сама активно уплетала горячий ужин. Но ни разу не повернула взгляд на сидящего дискомфортно близко Абидина. Она не забыла.
Гюльгюн ненароком поглядывала на рыжую, стараясь не задерживать на ней взгляд, но подмечая ее мелкие поведенческие особенности, выдававшие всю неприязнь к прокля́тому соседу по трапезе. Как же сильно Ифакат не хотела сидеть рядом с ним, находиться с ним в одном помещении, здании, городе в конце концов! Приходится улыбаться, как ни в чем не бывало, рядом с человеком, который ее похитил и осознанно кинул на растерзание своему психопату-братцу. Это был его план, из-за него все это случилось.
Даже при упоминании его имени в голову колюче, как репейники, цепляются воспоминания того дня. А при виде его лица или слыша его голос Ифакат вообще теряет связь с настоящим, все самое гнусное, что тогда произошло, мучительно остро впивается в мозг иглами, так, что она не в силах просто взять и прогнать навязчивые мысли.
— Ифакат, передай салат, — вдруг сквозь суету множества ртов послышался где-то вдалеке голос Гюльгюн, выдернув старшую невестку из мимолетного забытия, куда она неосознанно погрузилась, когда уловила над ухом ставший ненавистным тембр Абидина.
— Что, прости? — она еле уловимо мотнула головой, стряхнув остатки прицепившихся воспоминаний, переведя взгляд на блондинку.
— Салат, говорю, передай, — повторила та четче, протянув женщине нежную аккуратную руку, к которой прилип взгляд ее тёмных янтарных глаз.
Ифакат безмолвно выполнила просьбу, но Гюльгюн заметила, что прежний настрой у нее ушел, как только Абидин подал голос на застолье. Она видела, как рыжая отклонялась от него подальше, как незаметно пыталась прикрыть левое ухо, лишь бы не слышать его. Как он вообще посмел так бесстыдно сесть рядом, после всего что он наделал? Ответы, увы, и так известны, и от этого все равно ничего не изменится. Вряд ли его мучает совесть за то, что он сделал с ней, главной невесткой особняка, учитывая их крайне напряженные взаимоотношения в прошлом.
По окончании ужина наконец-то все разбежались. Как это прекрасно — уединение в своей собственной комнате, своем драконьем логове, крепости, в которой можно спрятаться, где никто не достанет. Или почти никто.
Ифакат утомленно опустилась на кровать, небрежно скинув туфли, запрокинула голову назад, с глубоким вздохом прикрывая глаза. Как же хочется просто сидеть так и ни о чем не думать, лишь сосредоточенно следить за своим дыханием и... Внезапный стук в дверь, затем скрип.
— Ифакат, это я. Хотела проведать тебя, — с порога выпалила Гюльгюн, даже не думая ждать разрешения пройти. Это, судя по многолетнему опыту, единственный верный способ втянуть ее в диалог.
— Нормально все со мной, не понимаю, о чем ты. С чего это ты решила мной озаботиться? — прохладно откликнулась рыжая, явно недовольная нарушением своего покоя. И без Гюльгюн голова раскалывается.
Незваная гостья бесцеремонно прошла ближе к старшей невестке и уселась рядом на кровати. Негодование хозяйки комнаты ей сейчас было безразлично, ее беспокоило другое.
— День был не из легких. После всего... Абидин теперь тоже здесь. Поэтому хотела знать, в порядке ли ты, — женщина старалась мягко вывести ее на диалог.
В голове крутился тот злосчастный день, когда Ифакат вышвырнули из такси в одном сером одеяле. Гюльгюн и подумать не могла, что однажды доведется увидеть Ее в таком состоянии. Разбитую, зашуганную, буквально сломленную, уничтоженную изнутри и снаружи. Даже представить, что с ней творили, по-настоящему страшно. Что бы там ни было между ними двумя, склоки, ревность — неважно, но такое пережить ни одной женщине не пожелаешь.
Гюльгюн вспоминала, как прижимала к себе Ифакат, пока та, дрожа, еле плела босыми ногами к дому. Как билась к ней в дверь, умоляя открыть, впустить, дать помочь. Гюльгюн хотела быть ей опорой. Ифакат не позволяла.
Старшая невестка невольно зацепилась взглядом за свой образ, кротко выглядывавший из-за чужой спины, в огромном тяжелом зеркале напротив кровати. Со дня похищения она начала лишний раз избегать своего отражения. Человеческое достоинство было перемолото в труху, любоваться осталось нечем. Глаза заблестели горечью, стыдом, ненавистью, стоило только болезненным воспоминаниям подняться из глубин сознания. Снова.
— Хватит. Мне уже все равно, не хочу о нем слышать. Что было — то было, ничего не изменить. Если ты пришла лишний раз потрепать мне нервы, то лучше уходи сейчас, — резко прыснула рыжая, пытаясь удержать внутри зародившуюся бурю.
— Нет, вовсе нет! Я же вижу, что с тобой сегодня что-то не так, подумала, возможно, тебе захочется выговориться...?
На некоторое время воцарилась пауза. Гюльгюн сочувственно свела брови, поджимая губы и не отрывая от женщины взгляда. Та чуть наклонилась вперед, опуская плечи, с глубоким вздохом отвернула от блондинки лицо, спрятавшись за своей ладонью.
— Я не понимаю, Гюльгюн, что ты хочешь от меня услышать? Да, он выводит меня из себя, бесит, раздражает, я его ненавижу, его и тем более его гребанного братца-психопата, и мамашу их, всех их! Из-за них я не могу даже в зеркало на себя спокойно смотреть, меня все еще постоянно мучают эти воспоминания. Это тебе услышать хотелось? — в грозном отчаянии вырвалось из груди Ифакат на одном дыхании.
Гюльгюн опешила от неожиданно эмоционального откровения. Рыжая взглянула на нее блестящими от копившихся слез глазами, стискивая зубы в попытке сдержать свою слабость. Она ненавидела, когда кто-то видел ее слезы, вообще любые эмоции, которые заставляли ощущать себя уязвимой. Казалось, будто теряет контроль в ситуации, неважно какой.
Ифакат снова отвернулась, взгляд нервно забегал по комнате. Блондинка вдруг осторожно приблизилась, мягко вложив в нежные ладони ее руку, чуть сжимая и поглаживая большими пальцем по тыльной стороне.
— Я не хотела тебя задеть... Извини, правда, — почти шепотом заговорила она. Уголки ее губ тронулись печальной улыбкой, а яркие черные брови потянулись наверх, — Просто знай, что ты можешь поговорить не только с Сейран.
Если бы Ифакат была в настроении, то непременно пошутила бы про ревность крашеной блондинки к своей же невестке. И Гюльгюн ждала этого, но вывести рыжевласую бестию из эмоционального упадка оказалось задачей намного сложнее.
Гюльгюн временами, чаще, когда оставась наедине с собой, все крутила в голове тот необычайно искренний разговор с Ифакат накануне ее похищения. Еще тогда задумалась, что же действительно чувствовала к ней все эти годы, что искала, и что изменилось теперь. Прямо сейчас, сидя в её комнате, держа за руку, что ощущает, почему хочет быть здесь, с женщиной, с которой муж изменял ей долгие годы, с которой сама постоянно ссорилась, от которой частенько в ее сторону шло надменное ехидство и снисходительное пренебрежение? Хотя, последние два года, когда младшая невестка была на пороге добровольного развода с Орханом, отношения с Ифакат начали, своего рода, налаживаться, да и без мужа вообще жизнь пошла намного легче и приятнее.
Однако сердце все равно не оставалось равнодушно к этим неоднозначным переглядкам бывшего мужа с рыжевласой чертовкой, что-то внутри болезненно сжималось, когда она видела их вместе. Неважно, что Орхан крутил романы с другими женщинами, пусть горький осадок предательства и надолго прилипал к языку. Особой любви к нему в общем-то не было, лишь привычка, привязанность после всего пережитого, сохранилось нечто дружеское даже. Но когда дело касалось взаимодействия с Ифакат — вот где Гюльгюн не могла заглушить жгучую ревность. Так, может, дело здесь вовсе не в Орхане..?
Гюльгюн давно задумывалась, что к Ифакат у нее сложное отношение, очень... двоякое. Часто она даже не знает, что о ней думать. Она злится на рыжую справедливо или просто обижается на правду, которую та прямолинейно и грубо не боится высказывать? Она завидует или хочет на нее ровняться, ненавидит или восхищается? Она ревнует к ней или ее..? После потрясения от похищения Ифакат женщина действительно захотела разобраться в своих воспросах, надоело жить в этом беспорядке чувств, когда все может легко оборваться, ведь неизвестно, что будет дальше, а возможно, что угодно, особенно, когда у семьи действительно появился опасный враг. Обстрел особняка Корханов все еще снится в кошмарах... А если бы это закончилось хуже?
С ответом на все вышеперечисленное, пожалуй, Гюльгюн было непросто для себя свыкнуться. Принять, что ее странным, неправильным образом тянуло к этой целеустремленной, грозной, расчестливой, самоуверенной, манипулятивной, постоянно пытающейся все контролировать бесстыжей интриганке. Она уже не помнит, всегда ли Ифакат была такой? Когда появилась вся эта язвительность, озлобленность?
Ей так хотелось посмотреть, что скрывается под этой непробиваемой драконьей чешуей, которую она себе отрастила за столько лет. И она увидела.
Гюльгюн лишь недавно осознала, насколько же Ифакат чувствует себя одинокой, насколько она при всей своей силе духа и уверенности уязвимая, ранимая внутри и почему вообще делает то, что делает. Младшая невестка ловила себя на мысли, неужели она не замечала этого раньше? Хотя, наверное, предполагала, просто не обращала внимания, поскольку была поглощена чем-то своим, пока старшая заняла враждебную позицию. В любом случае, отрицать, что в Ифакат разгляделось нечто-то чувственное и притягательное еще много лет назад, она больше не может. Что-то, во что можно влюбиться. Теперь Гюльгюн видит возможность сломать ту самую некогда упомянутую Ифакат стену, которую сама неосознанно возвела между ними. Ведь "рыжая драконица" или, по настроению, "ледяная королева" оказалась не так воинствена, какой представала. А значит есть шанс изменить между ними все.
Темно-янтарные глаза Ифакат недоверчиво сверлили лицо Гюльгюн, когда та плавно втекла в границы ее личного пространства и оказалась ближе привычного.
— Послушай, я знаю, что история у нас с тобой местами очень напряженная. Все вспоминаю наш недавний разговор... Там, внизу, у террасы. Хочу, чтобы ты знала, я правда никогда не желала быть тебе соперницей. Ты говорила, что я возвела между нами "стену". Может быть, пришла пора ее разрушить? Столько лет мы жили в этом непонимании, бессмысленной борьбе. Но я не хочу враждовать. И сейчас тебе не нужно переживать все в одиночку. Я больше не оставлю тебя одну во тьме, — Гюльгюн будто бы днями напролет готовила эту речь, вмешивая когда-то высказанные метафоры самой же Ифакат. Но она была искренна.
— Ты думаешь, это все так легко? Что можно взять и просто начать сначала? Забыть все эти годы? — в ответ отозвалось возмущение, тонкие рыжие брови скептично свелись к изячной переносице.
— Я не предлагаю забыть, да и разве это возможно... Лишь хочу попытаться простить подруга подругу. За все. Больше не быть врозь, — в голосе младшей невестки четко звучала неподдельная решимость, — Я хочу быть рядом.
Рука Гюльгюн мягко, но уверенно легла на плечо Ифакат, чуть поглаживая. Искренний взор больших кофейно-черных глубоких очей встретился с недоверчивым блеском острых, юрких янтарных глаз.
— Пх, простить! А что насчет ситуации с Орханом, просто замнем, будто ничего не было, или начнем делить по четным и нечетным дням? — рыжая в привычной манере всколыхнулась, не забыв подкинуть язвительную фразочку с легким смешком, — А то, кажется, ты вернуть былое решилась, крутитесь с ним, будто и не расходились...
— Ох, Ифакат, уж чья бы корова мычала! Прекрати, вот об этом я и говорю. Я с тобой пытаюсь отношения наладить, а ты в своем репертуаре. Уверена, что это именно я между нами стену возвела? — перебила ту белобрысая. — Ты хоть себя слышишь? Знаешь, я вот что скажу: до Орхана мне теперь дела нет и уже давно. Что хочешь делай. Раньше меня страшно доводила вся эта ситуация, да, но я смогла осознать, что мне нужен не он, и быть я с ним как раньше больше не хочу. Но я не собираюсь все и всех здесь бросить, даже его, ведь мы все, и ты, и я, и он, и Ферит, Сейран, и все остальные, мы — семья. А вот сможешь ли и ты принять, что тебе самой нет нужды отчаянно впиваться в него, чтобы не чувствовать себя одинокой — вот это вопрос.
— А в кого мне впиваться? В тебя что ли, в кого? — внезапно рыжая взорвалась словно вулкан, вскочив с кровати, — Ты хоть представляешь, насколько это давит, постоянно, каждый день ощущать себя беспросветно одинокой в полном доме людей? Бесполезной, ненужной там, куда всю жизнь, всю себя положила без остатка? Я тоже человек, мне тяжело, я тоже хочу ощущать себя любимой, нужной, и я совершала ошибки, которые уже не исправить! Я так старалась всю жизнь заслужить уважение, почувствовать хоть капельку любви, но всегда оказываюсь никем, всегда лишняя. А годы не вернуть, у меня ничего и никого нет, чтобы просто уйти, даже если бы я хотела.
Долго копившиеся слезы наконец полились водопадами по бледным щекам, протягивая за собой темные дорожки смывающейся с ресниц туши. Ифакат сдалась под натиском сражающихся внутри нее эмоций. Гюльгюн встала с шелковистого покрывала вслед за ней, растерянно глядя на содрогающуюся в немом плаче женщину.
— Ты никогда не была бесполезной, никогда, слышишь? Все не так. Шшш, дорогая, — Гюльгюн несмело подалась вперед, осторожно обхватывая ладонями ее плечи, будто боясь расколоть, как только что склеенную хрустальную статуэтку. — Ты права, ты столько отдала этому дому, но это не было напрасно. Это ты исполняла все поручения Халиса-Аги, все грязные дела всегда сваливались на тебя, бизнес, порядок в доме. Ты всегда была рядом, когда рос Фуат, и ты же полностью вырастила Ферита, будто он твой сын, а не мой, пока я... Не знаю, что со мной было, о чем я сама думала, чем была поглощена. Я тебе благодарна за многое, пусть и не всегда была с тобой согласна, злилась на тебя. Раньше я не понимала, почему ты хочешь все контролировать, но теперь — я вижу. Вижу тебя.
Руки Гюльгюн робко поползли вверх к щекам Ифакат, ласково вытирая слезы большими пальцами. Рыжая плотно сжала губы в тонкую полосу, лишь бы не издать ни единого звука, поднимая на блондинку покрасневшие глаза.
— Иди ко мне, ну же, — младшая невестка втянула старшую в утешающие объятия. Ифакат, обессилено прильнув щекой к теплой шее Гюльгюн, не смогла дольше сдерживать рвущиеся наружу всхлипы, неровно хватая ртом воздух.
— Я устала, Гюльгюн, — с новым потоком слез взывыла Ифакат. — Знаю, я плохой человек. Наверное, я и не заслуживаю любви. Но я никогда и не хотела быть хорошей. Потому что неважно, хороший ты человек или плохой — тебе всегда будет больно. Но когда ты хороший — ты ищешь справедливости. Я в нее не верю, — ее голос сквозь прерывистое дыхание чуть успокоился.
Гюльгюн сочувственно гладила ее по голове, понимая, что не время встревать с возражениями, позволяя выговорить все накопившееся на душе, вылить всю эту щемящую боль. Прямо сейчас, ощущая импульсивное биение ее сердца так близко к своему, она будто кожей сливалась с Ифакат, чувствуя все то, что она переживает.
— Иногда мне хочется взять и... Закончить все раз и навсегда. Сказать себе: "хватит" и просто... Нырнуть в небытие, — с пугающим безразличием проговорила та, опуская взгляд куда-то в стену.
— Ифакат, что ты говоришь? — Блондинка встревоженно вглядывалась в осунувшееся женское лицо, поднимая на себя чужой подбородок, заставляя глаза встретиться, но рыжая стыдливо отвернулась. Слышать от Нее, самой Ифакат, такой сильной, непоколебимой женщины размышления о смерти казалось совсем чуждым, по-настоящему жутким. Гюльгюн не могла даже представить, что все настолько серьезно. — Боже мой, дорогая, как ты можешь об этом думать...
— Знаю, как это звучит... Н-но я... Просто... — голос старшей невестки снова содрогнулся в стиснутом всхлипе, она стояла, сжавшись так, словно на нее со всех сторон давят невидимые многотонные стены.
— Прошу тебя, сядь, милая. Дорогая, красавица моя, подожди. Я принесу воды, — Гюльгюн, засуетившись, опустила обратно на кровать судорожно вздыхающую Ифакат. Она торопливо схватила стоящий на прикроватном столике стеклянный стакан, щедро наливая в него воды из покоившегося рядом прозрачного графина, по неосторожности расплескав пару капель.
— Вот, вот, пожалуйста, выпей, — она ловко подскочила к измученной женщине, вкладывая наполненный стакан в ее будто озябшие пальцы. Удостоверившись, что та сделала хотя бы пару глотков, блондинка соскользнула перед ней на колени, невинно, ненавязчиво, подбадривающе поглаживая ее бедра. Рыжая жадно, будто во рту расстилалась испепеленная пустыня, осушила стакан и утомленно приложила прохладное стекло к ноющему виску. Гюльгюн беспокойно следила за каждым дрогнувшим мускулом ее лица в поисках хоть чего-то похожего на облегчение.
— Ифакат, дорогая, все хорошо. Я с тобой. Все в порядке, — младшая невестка жалостливо взвела брови, поднося чужую безвольно лежавшую податливую руку тыльной стороной к своим губам, бережно растирая невесомое запястье. Мягкий поцелуй, коснувшийся побелевших костяшек, расплылся по телу теплой волной, обволакивая израненное сердце.
Ифакат не привыкла получать искреннюю ласку, пусть и очень ее желала, в чем порой старалась себя разубедить, принимая это за собственную слабость. Она всегда старалась держать образ неприступной, величавой, непреклонной, холодной статуи, сильной, волевой женщины с железным кулаком. Хотя, что значит, "старалась"? Она такой и является. Но все намного сложнее, чем кажется, особенно, когда дело касается человеческой природы, ничего однозначного не бывает. В том числе, ее чувства к Гюльгюн. Открываться людям для нее было настоящим испытанием, она предпочитала держать все за закрытыми дверьми своих одиноких покоев. Доверять кому-то с годами становилось все труднее, даже тем, кому она позволяла приблизиться. Но глядя в такие небезразличные, добрые, честные, чувственные черные глаза Гюльгюн, ей так хотелось верить, что теперь она может впустить кого-то надежного в свою душу, Ее.
— Я ведь была беременна однажды, — вдруг после длительной паузы хрипловато начала Ифакат, — Но сделала аборт почти сразу, как узнала. Помнишь, когда ты вытащила меня из тюрьмы? Я была беременна в тот момент.
— Что?! Как, почему? От кого, от Орхана? — эта новость повергла Гюльгюн в настоящий шок. Черные густые брови резко взлетели вверх, сминая лоб в мелких морщинах.
— Нет-нет... это был Шехмуз, — рыжая утомленно прикрыла глаза, все еще крутя уже потеплевший стакан у лба. — Два года назад я была на приеме в клинике, сказали, что это мой последний шанс. И я... Попыталась. Побоялась, что упускаю возможность... Избавиться от одиночества? Придумала себе, что у меня может быть такая же жизнь, как у всех, с ребенком и всем прочим. Ведь тогда я бы могла стать счастливее? Наверное...
— То есть ты была с ним... Только ради этого? — Гюльгюн не отрывала от Ифакат сочувственного взгляда.
— Уж точно не от великой любви. Он так назойливо крутился вокруг меня, что я уже не знала, как отказать. Делал бесстыдные намеки, постоянно пытался меня поцеловать, дотронуться, доверия особо не вызывал. Говорил о моей внешности при каждой встрече с каким-то подтекстом... А я пыталась принимать эти все неуместные ухаживания, просто чтобы убедить Шехмуза помочь Орхану. Но Орхан сам отвернулся от меня еще до этого. И я просто... Я так боялась, что снова останусь одна и... Я сломалась под всем этим напором. Утонула в каком-то отчаянии, наивности. И чем дальше, тем больше переступалась грань, но... Он был так... заботлив..? На первый взгляд. Часто мне было не по себе. Каждый день осыпал комплиментами, поддерживал во всем, утешал, когда было нужно. Было так непривычно все это чужое внимание... ко мне? Я потеряла всякую осмотрительность, здравый ум... Подумала, это искренне. С Орханом было совсем иначе. Я не влюблялась, но на мгновение поверила, что с тем человеком почувствую себя по жизни уверенно, что на него можно положиться, что не буду одинока, что я любима, ведь он меня в этом убеждал. Что могу быть важна кому-то. Ну а он всего лишь воспользовался мной, как игрушкой, добился желаемого и..! Я ошиблась, но поздно прозрела.
Ифакат проговаривала почти каждое слово с заметной тяжестью, изредка прокашливаясь, будто это заставляло ее задыхаться. Пыталась сглотнуть застрявший в горле ком, смахивая вновь проступившие горячие капли слез, окончательно размывая остатки макияжа.
— Боже, Ифакат. Я и подумать не могла, что все вот так... — Гюльгюн обескураженно прикрыла рот рукой, не в силах вымолвить больше ни слова, — Мне так жаль, милая.
— Что было — то прошло. Это жизнь. Что есть — то есть, ничего уже не изменить. Уже неважно, — рыжая глубоко смиренно вздохнула, ставя пустой стакан обратно на прикроватный столик. Ее сегодняшняя гостья, все еще стоя на коленях у ее ног, подтянулась к ней ближе, захватывая обе кисти ее рук в свои.
— Ты права, что было — не изменить. Но ты важна, Ифакат. Ты не плохой человек, ты просто человек, такой же как я, как многие другие. Ты имеешь право совершать ошибки, ты имеешь право хотеть любви, и ты имеешь право ее получать. По-настоящему ужасные люди встречаются не на каждом шагу, и ты точно не одна из них. Я тебя такой не считаю, — Гюльгюн уверенно посмотрела ей в глаза, переплетаясь с ней пальцами.
— Я благодарна тебе. Очень. Правда. Спасибо... что поговорила со мной, что выслушала, — хозяйка комнаты печально улыбнулась. — Но, прошу тебя, встань с колен, тебе же неудобно. И вообще уже поздно, ты наверняка тоже устала, так что иди... — она попыталась звучать бодрее, дабы убедить белобрысую, что беспокоиться больше не о чем.
— Ну уж нет, сначала пойдем-ка умоем тебя. Вставай, давай-давай, — живенько отозвалась младшая невестка, опираясь на колени старшей, с небольшим усилием поднимаясь с пола. Слегка отряхнув брюки от невидимой пыли, она протянула ей руку, убеждая пойти за ней в ванную.
Ифакат, следом за своей гостьей входя в личную ванную комнату, первым делом нехотя наткнулась на свое отражение. Припухшие веки, покрасневшие глаза, уже давно застывшие на щеках почерневшие тропинки размазанного макияжа — зрелище было жалким. Гюльгюн в это время уже по-свойски рыскала в поисках чего-то, что похоже на мицелярку. Искать пришлось недолго, у главной невестки особняка был четкий порядок даже в мелочах — неудивительно. Рыжая не испытывала особого желания разглядывать себя, поэтому повернулась к огромному зеркалу спиной, опираясь на раковину, плавно перетекающую в длинную каменную столешницу. Все тут было подстать хозяйке, со вкусом.
Гюльгюн, щедро обмакнула ватный диск мицеллярной водой и вплотную подступила к Ифакат, которая от неожиданности неловко вжалась в столешницу сильнее. Но дальше двигаться некуда.
— Серьезно, я могла бы и сама, — Ифакат слегка смущаясь от такой близости поджала губы. Взгляд прыгал по всем углам, только бы не встречаться с нарушительницей покоя.
— Лучше прими помощь и скажи "спасибо", — с тонким беззлобным сарказмом ответила блондинка. Ее ладонь аккуратно легла на щеку Ифакат, та податливо поворачивала лицо, куда направит Гюльгюн. Второй рукой она нежно стирала все, что осталось от туши, теней, подводки, сосредоточенно вглядываясь в действительно красивое женское лицо. Ее изящный нос с милой горбинкой, не очень пухлые, но мягко очерченные губы, слегка выделяющиеся скулы и маленький аккуратный подбородок, хитро приподнятые уголки тонких бровей... Но особенно притягивали ее по-лисьи заостренные темно-янтарные глаза. От нее невозможно оторвать взгляда, вся эта ее острая жгуче-холодная элегантность завораживала, будоражила.
Гюльгюн всегда считала Ифакат очень привлекательной и признавалась себе, что она ей нравится. Сильно. Немного завидовала, не считая себя особой красавицей, но эта зависть со временем сменилась влюбленностью.
Гюльгюн никогда не интересовалась мужчинами. Ни до ни после свадьбы и развода с Орханом. Обращала внимание, но так, невзначай, потому что вроде бы надо, так ведь принято. А вот женщины... На них действительно распространялось тихое неравнодушее. Более того, она даже в тайне вела роман со своей давней подругой Дефне, естественно, еще до брака. Но так, как манит ее Ифакат, не было еще ни с кем.
— Гюльгюн... — несмело прервала молчание Ифакат, покорно принимая касания женщины к своему лицу, — прости меня. За все.
— Я тебя давно простила, — по-доброму снисходительно выдохнула блондинка, деликатно стирая тушь с ресниц своей пациентки, — закрой глаза.
Ифакат безоговорочно подчинилась, чувствуя, как Гюльгюн осторожно касается ее век. Это было так... Приятно?
— Даже за Орхана? — рыжая остановила чужое запястье, встречаясь взглядами.
— Даже за Орхана. Давным-давно, поверь. Я не держу на тебя зла, — та ласково обхватила ее лицо обеими руками, поглаживая большими пальцами ее скулы, — Все хорошо.
Вновь воцарилась тишина, изредка слышно было лишь дыхание двух женщин. Столько всего происходило в течение этих долгих лет непонимания, ссор, скандалов... Но в этот вечер, стоя в этой маленькой комнатке так тесно подруга к подруге, они стали по-настоящему близки сердцами, обретая истинное понимание. Они нашли уют, который так долго искали, в этом интимном уединении, и это хотелось продлевать как можно дольше. Но обеих мучали недоговоренности, незаданные вопросы.
— Если тебе тяжело об этом говорить, то не отвечай, но... Ты задумывалась о ребенке раньше, до того, как тебе сказали, что..? — Гюльгюн высвободила Ифакат из своей хватки, давая ей больше пространства, слегка отклонилась назад, тоже оперевшись на столешницу.
— Нет. Даже когда была в браке, — без лишних раздумий последовал беспристрастный ответ. — Мне нравилось, что я исполняла рабочие обязанности в компании, что я была ответственна за дом, а когда стала вдовой, то даже с облегчением вздохнула, что меня это миновало. И я не хотела еще раз выходить замуж... Мне нравилась моя жизнь. Я не думала, что мне нужны собственные дети, ведь появились Фуат и Ферит. Они всегда были мне как родные, я любила и люблю их как своих. Конечно, они твои дети, но и я искренне беспокоюсь за них, будто я тоже их мать. Но дальше все резко начало идти под откос и я... Просто не знала, что делать. Пошла на поводу у страхов, поэтому подумала, что мне тоже нужен свой ребенок, иначе я взаправду останусь совершенно одна, никому не нужная.
— Фуат и Ферит наши дети, мои и твои. Ты в их жизни всегда играла огромную роль. Уж точно больше, чем Орхан и даже я. И сейчас ты всегда рядом с Феритом. Он рос на твоих руках, ты была ему большей матерью, чем я. И Фуат тебя любил, и Ферит любит, это я точно знаю.
— Хочешь сказать, что ты одобряешь наличие у твоих детей двух матерей? — ободрившись, усмехнулась Ифакат.
— Ну да, а что?! У наших детей две матери, хороше же! — Гюльгюн чуть развеселилась, явно проникшись этой идеей. Даже сама Ифакат скромно заулыбалась. Блондинка тем временем взяла новый ватный диск, дабы закончить начатую процедуру.
— Слушай, можно я задам тебе еще вопрос... Ты была хоть немного влюблена в Орхана? — вдруг спросила Гюльгюн, продолжая свою работу.
— Честно? Нет. Нас связал лишь траур и чувство одиночества, — голос Ифакат слышался ровным, размеренным, но дальше в нем будто звучала нотка невнятной обиды, — Но он никогда не понимал меня, потому что не хотел. И не поймет. Я никогда не влюблялась в него, он не влюблялся в меня. Это была какая-то другая близость, будто вынужденная отчаянием, поиском утешения. Ты тогда была поглощена маленьким Фуатом. Но Орхан всегда любил тебя.
— Я тоже... не любила его. Когда выходила замуж, я была еще наивной, глупой, ты помнишь. Вышла за него, потому что было нужно. Воспринимала его больше как друга, чем мужа. Да и сейчас ничего не изменилось, — подхватила Гюльгюн.
— Тогда почему ты так ревновала, если не любила его?
— А ты почему ревновала?
Обе понимали, что ответ на этот вопрос совершенно не такой, каким должен быть. Обе боролись за одного человека, не из любви к нему, а из невозможности быть ближе подруга к подруге. Через него они будто находили контакт, потому что не знали, как иначе подобраться одна к другой.
Ифакат всегда чувствовала особую тягу к женщинам, но чрезвычайно боялась себе в этом признаться. Все эти сборища в хаммаме, выборы невест и тому подобное... разжигало в ней что-то запретное, такое желанное. Она, забываясь, могла заглядываться на молодых девушек так, будто выбирает их для себя. Все, что она могла делать — это смотреть, но как же сильно она хотела большего. В глубине души она считала себя ненормальной, неправильной, порочной. Ее никогда не привлекали мужчины, скорее были противны, но она упорно пыталась убедить себя в обратном. Заставляла себя быть с мужем, с Орханом, с Шехмузом, чтобы внушить себе, что она "нормальная". Но внутри хотела она совсем не этого. Особенно часто ее преследовали смешанные чувства к Гюльгюн. Ифакат симпатична ее неидеальность. Хотела ощущать на себе тепло ее добрых глаз, ее мягкие прикосновения, которыми она обычно одаривала всех, кроме нее. Ифакат ненавидела, что эта беззаботная, словно вечно летающая в облаках крашеная блондинка, вся такая позитивная, заботливая, какая-то легкая, воздушная, каждый день находится здесь, перед ней, но дотянуться до нее было невозможно. После каждой мысли о Гюльгюн, она, категорически отрицая свои чувства, бросалась на Орхана, лишь бы ощутить тот же трепет с ним, ведь так "нужно", это "правильнее", чем быть с другой женщиной. Но этого трепета не возникало. Ни разу за столько лет. Ни с одним мужчиной. Ей не хотелось быть с ними.
Оставив вопрос риторическим, Гюльгюн вдруг спустилась к губам Ифакат, снимая слой неяркой помады. Ее пальцы бережно сжимали аккуратный точеный подбородок, поднимая выше, заставляя рыжую вытянуть шею, обнажить свету ее мягкий рельеф натянутых мышц и ключицы. Будучи так близко к лицу Гюльгюн, дыхание Ифакат еле уловимо участилось.
— Вот и все, — Гюльгюн довольно улыбнулась, оценив свою безупречную работу. Она сполоснула руки и снова обратилась к Ифакат, — умойся немного и готово.
— Спасибо... — скромно произнесла та. Стараясь избежать своего отражения, она шустро окатила лицо прохладной водой, не поднимая на себя глаз. Гостья уже ждала ее с небольшим темно-красным полотенцем, обнаруженным недалеко на позолоченном крючке. Ифакат через плечо кротко зыркнула на Гюльгюн и смахнула с рук лишнюю влагу, немо принимая подношение. Промокнув пару раз мокрую кожу, она наконец взглянула на себя, но кроме жалкой, уставшей, разбитой и слабой женщины ничего не увидела.
Младшая невестка вдруг спонтанно прислонилась к ней бедром и, проскользнув рукой по спине к ее талии, чуть прижала к себе.
— Вот, какая ты красавица. Гордая, волевая, целеустремленная, несокрушимая, мудрая. Трудности тебя всегда закаляют.
— Ох, смотреть на себя не могу. Противно, — поморщилась рыжая с презрением.
— Подними голову, Ифакат, ты ведь каждый раз неустанно двигаешься дальше. Ты очень сильная.
— Больше не вижу в себе ни силы, ни красоты, ни гордости, — она утомленно прикрыла веки с тяжелым вздохом. Женщина нависала над раковиной, плотно уперевшись в края руками.
— А я вижу. И всегда видела. Ты прекрасна, Ифакат, — Гюльгюн чуть склонила к ней голову и вкрадчиво понизила тембр, а ласковые пальцы бережно заправили выбившуюся рыжую прядь за украшенное тяжелой золотой каплей ухо. — Поверь мне.
Рыжевласая обернула голову в сторону нежного голоса. В горьком, обреченном взгляде заблестела благодарность и надежда. Гюльгюн оказалась так близко, что они почувствовали свое дыхание. От неожиданности глаза Ифакат вспугнуто распахнулись, когда нежная рука блондинки легла на ее запястье. Другая тем временем все еще покоилась на чужой талии, не настойчиво удерживая женщину на месте. Гюльгюн вдруг осторожно двинулась вперед, взгляды обеих, ожидающе встречаясь, прыгали то на приоткрытые губы, то в поисках друг друга, робко вопрошая, что будет дальше.
Ночная гостья хозяйки покоев, набравшись смелости, осторожно, неспешно накрыла желанные губы, нетребовательно ища отклика. Ифакат не отступила, но и не дала ответа, застыв на месте. Гюльгюн отстранилась, окатываемая разочарованием от молчания и стыдом за содеянное, будто проснувшаяся от безрассудных мечтаний.
— Гюльгюн...
— Прости, прости... Боже, что я наделала... Прости, я... Я сейчас уйду, прости меня, — понимая, что совершила ужасную глупость, она поспешила скорее сбежать из логова неприступной дамы сердца.
— Гюльгюн, стой, — оживившаяся Ифакат несильно схватила ту за локоть, останавливая у двери и поворачивая к себе. Цепко, но мягко впиваясь пальцами в угловатые плечи, она втянула ее в новый чувственный поцелуй.
Младшая невестка с упоением примыкала к устам любовницы, жадно довольствуясь взаимностью. Ее ладони легли на нежную шею, обычно прикрытую медными ровно подстриженными прядями. Пальцы правой руки поползли вверх к затылку, заставляя углубить поцелуй, пока левая скользила вниз по изящным ключицам и крупной груди, задержавшись на выраженной талии под элегантным пиджаком.
Ифакат, изредка прерывая ласку на доли секунд, чтобы вдохнуть, порывисто вжала Гюльгюн в закрытую дверь, затронув ее губы языком. Блондинка приняла приглашение, повторяя за своей рыжевласой обольстительницей. Поцелуй был долгий, жгучий, необходимый. Но его зачинщица отстранилась, нехотя выпутываясь из объятий.
— Нет, нет... Так нельзя. Это неправильно. Господи, это совершенно ненормально. Недопустимо. Тебе лучше уйти... Пожалуйста. — Ифакат испуганно приложила пальцы к своим зацелованным губам.
— Да... конечно... Прости. Спокойной ночи, — абсолютно не понимая, как реагировать, пребывая в некоем шоковом состоянии, растерянном недоумении, не думая пролепетала Гюльгюн, торопливо покидая владения Ифакат.
Обе женщины, потрясенные сегодняшним днем, смогли заснуть лишь под утро, беспокойно ворочаясь в соседних комнатах.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!