0. Пролог

Лес Аокигахара с давних времён называют проклятым, никто по доброй воле не ступает сюда, никто, кто не жаждет распрощаться с жизнью, возложив её на мёртвые земли очередным проклятьем, коими пропитана здесь почва вся, насыщая корни деревьев и растений могильным и источающим лишь смертоносное. Случайный путник неизменно заплутает и столкнётся с ужасами, о которых мог лишь только слышать в историях, передаваемых из уст в уста, никогда не увидит больше света дневного, погребённый силой, неподвластной и чистой в своём первозданном зле. Лес Аокигахара — ожившие кошмары, тропы его пропитаны кровью, ветви его знают, как вспороть кожу, он показывает то, что не может существовать, воплощение мира пограничного, что никогда не должен соприкасаться с людским. Там, в глубине, через лабиринт извилистый и опасный, возвышается храм из другой эпохи, в нём шарм древности нетронутой, сумевшей сохранить своё величие на протяжении многих веков до сих дней. Это место запретно для многих жителей даже столь проклятых земель — в нём обитает тот, кто способен подчинить каждого из них, чьей силы хватит на то, чтобы поглотить мир вечной ночью, обрушив невзгоды, то зло вековое и никто уже не скажет точно, как давно зародилось оно, некоторые перешёптываются: существует со времён сотворения мира всего. Это, конечно, сущее заблуждение. Всякое зло имеет своё начало и у всякого история своя, то, с чего всё начиналось, всякое — результат человеческих деяний. Кендзяку — воплощение греха людского, их пороки и их страхи, жадность и прогнившее нутро. Он рождён из всего, что неприглядно и на что закрывают глаза, что удостоено проклятий и губит жизни другие, возложив их на алтарь благополучия своего. Он становится олицетворением исключительного зла, что, кажется, не иссякнет никогда, ведь нет создания более проклятого, чем сам человек, и не изменится этот факт никогда. Он обретает форму, благодаря им, и его облик абсолютно идентичен. Он обретает силу, благодаря им — вбирает в себя всё, прогнившее и отравленное в сердцах и стенах зданий, — и единожды уже накрывает мир хаосом. Его нарекают «Кендзяку». В нём исключительно лишь то, что сила его ужасает больше прочих, но некогда, как и другие, он тоже был человеком, десятки, сотни лет назад — из тех времён у Кендзяку остались лишь осколки воспоминаний: вкус крови и гари, звуки стенаний; убеждения, построенные на костях и погребённые в пороках; десятки и тысячи голосов, в унисон и разнобой твердящие — уничтожить, убить, отправить в самые глубины Ада. Из тех времён осталось только имя: Гето Сугуру, — его звучание не слышал мир столько же, сколько существует Кендзяку. Лес Аокигахара место нечистое, примерно раз в двадцать лет сюда отправляют избранного — по мнению Кендзяку несчастного, ведь то приравнивается к казни, — чтобы уничтожить того, кто уже приносил на земли их разрушения. Это абсолютный страх, думает Кендзяку, наблюдая, как снег впитывает кровь, набухая яркими цветами, позже на этом месте вырастут пышные кусты ацеролы. Абсолютный и глупый страх. Несколько веков лес место закрытое: из него редко кто выходит, чтобы насытиться страхом людским и их жизнями, виноват лишь тот, кто решает ступить на земли его. — Однажды наступит конец света, и мой долг не позволить этому случиться! — яро кричал онмёджи, чьего имени Кендзяку не знал, веер бумажных фигур должен был помочь избавиться ото зла и вернуться на родину героем. Дело в амбициях? В слепой вере, взращенной в нём? Сколь наивным до́лжно быть, чтобы решить, что шикигами достаточно будет, если избавиться от него не смогли даже сильнейшие прошлых времён? Начинать следовало не с этого. Может, считают, что если зло спит, значит силы его уже не те и это шанс? Такое и правда случалось однажды, но неужели они думают, что за столько времени, не без их помощи, он не вернул бы отобранное некогда, не преумножил бы его? Может, пророчество существует как раз из-за таких людей, думает Кендзяку, корни деревьев — живые лозы, прорастают из-под промозглой земли, сквозь снег, цепляют ещё дышащее тело не героя, усыхающее на глазах: спасибо за подношение, шепчет лес. Времена года сменяют друг друга, и, после последнего визита праведника, прошло больше двадцати лет, пожалуй — это самый длинный срок, когда лес не сотрясает от чужого вторжения, благоухающего враждебностью и стылым страхом. Наступает снова зима, когда инородное присутствие всё же растворяется в воздухе, Кендзяку не обращает на него внимания изначально: исключая очевидные намерения тех, кто жаждет очистить это место, в лес периодически забредали иные люди, заниматься ими не было нужды — за это отвечали другие. Происки случая или же насмешка судьбы, он не знает, но, вопреки этому решению, Кендзяку всё равно встречает его. Ребёнок ещё совсем. Заблудился? Мальчишка поднимает на него взгляд, в нём рассыпается вселенная отражениями, он смаргивает иней с ресниц, яркий, красный шарф аляпистым контрастом с кожей, такой же белой, как снег вокруг. Кендзяку думает: он должен убить его. Это то, что невозможно не почувствовать и это ли не его точка завершения, если отпустит сейчас? Мальчишка вырастет и наберётся сил, так же, как и многие до него, будет отправлен в Лес Аокигахара с одной лишь целью: уничтожить Кендзяку, искоренить зло в землях, давно захваченных проклятым, — и он легко признаёт — в этот раз воплотить желаемое в действительность будут все шансы. Мальчишка знает тоже, Кендзяку уверен: перед ним не обычный человек и не такой же путник. Чувствует — его взгляд, незатуманенный, видит куда больше, чем видят простые люди, если быть избранным богами не ему, то никому не быть. Во взгляде его цвета морозного неба только лишь сверкающая бесконечность, в нём нет страха, даже удивления нет, в нём разве что любопытство можно найти, но ничего из того, что обычно ощущал не только ребёнок, находясь рядом с ним — любой человек и любое существо: это подсознательный инстинкт, ведь сущность свою Кендзяку не сдерживал никак, в этом не было надобности. Не самое приятное чувство, думает он, быть открытым перед кем-то другим настолько, когда сам впервые не способен прочитать — суть ускользает, в ней нет ничего тёмного, ни одного зерна, и до этого Кендзяку не верил в чистоту, сомневается, впрочем, что и этому ребёнку удастся сохранить её до конца. — Дядь, вы чего, январь же, яйца отморозите, — выдаёт мальчишка, как на духу, нарушая затянувшееся молчание, и Кендзяку думает, что его на самом деле стоит убить. В чужих глазах он и правда выглядел, как обычный человек. В чужих глазах он и правда выглядел, как сумасшедший: на Кендзяку была лишь лёгкая юката, что никак не отражало морозную зиму, — но неужели времена изменились настолько, что теперь дети говорят всё, что только в голову взбредёт? В чужих, но не в глазах этого ребёнка. Он не мог не понимать, что перед ним предстало, как не мог не осознавать угрозы, которую нёс Кендзяку. Убить его сейчас не стоило ничего, даже если мальчишка благословлён, он всё ещё оставался лишь ребёнком, но Кендзяку не убивает. Быть может, ему просто стало интересно: как сильно изменится тот и каким взглядом посмотрит в следующий раз, когда вернётся исполнить долг, станет ли это на самом деле концом для существования того, кого называют Кендзяку? Он не задумывается о причинах своего поступка особо, ведёт мальчишку по путанным дорогам и тропам, меж переплетённых деревьев, что поднимают ветви, пропуская хозяина мест этих вперёд, по заваленным сугробам и, минуя пытливый взгляд здешних обитателей, что изредка встречаются на пути. Кендзяку не оборачивается, знает — тот идёт следом, не отстаёт ни на шаг, единственное, что говорит: «Раздражаешь», — прежде чем оставить там, где проклятый лес остаётся позади и никакое зло не протянет когтистые лапы к нему.