1. Я приду тогда, когда зацветёт весна

Всю обратную дорогу мальчишка раздумывает о том, как бы сделать так, чтобы побег сошел ему с рук. Он не подозревает, что беспокоиться ему нужно вовсе не об этом. Само возвращение обойдется ему куда дороже. Когда он перепрыгнул через стену школы, чтобы, загребая полные ботинки снега, отправиться своими глазами взглянуть на то самое Старое Зло из летописей, он был всеобщим любимцем. Тем, Кто Был Рожден В Чистоте Зимних Звезд, Тем, Кто Был Обещан, и прочее. На него возлагали надежды, его ставили над другими, на него едва ли не молились, и в его восьмилетнем разумении не было ничего, что могло бы изменить это положение вещей. Ошибка избалованного создания. Когда он проскальзывает через малые ворота, тщетно пытаясь придать себе смиренный вид, он уже прокаженный. Одежду, в которой он был, сжигают. Его сажают в каменную комнату без окон, с сотнями свечей, затапливающими пол воском, который смешивается с пеплом от тлеющих полосок заклинаний. И те взрослые, что еще недавно его превозносили, приходят и изо дня в день задают одни и те же вопросы. Что он видел на землях Проклятого Храма? Почему Кендзяку выпустил его целым и невредимым? Что с ним сделали? Что с ним сделали? Что с ним сделали? Он удивляется. Он смеется. Он бесится. Он талдычит им одно и то же в разных вариациях, пока у него не отсыхает язык повторять. Бесполезно. Он видит, что никто ему не верит. Ни один онмёджи не возвращался оттуда, терпеливо говорит ему сенсей. Ты можешь даже не знать этого, не помнить этого, потому что тебя заставили забыть, но он должен был оставить на тебе что-то. Червоточину, которую ты принес сюда, как он того и хотел. Когда всё это вконец ему надоедает, он замолкает и больше не произносит ни слова — дни, недели и месяцы. Он и сам не подозревал, что способен столько промолчать, но что-то в нем как будто бы прозрачнеет. Злость уходит, и остается одно любопытство — точно такое же, с каким он смотрел на чокнутого дядьку в летней юкате посреди сугробов. Ему интересно, сколько еще испытаний чистоты они придумают, сколько бумажных цепей на него навесят, сколько раз будут заново искать на его теле несуществующую метку прежде, чем их страх отступит — или поглотит их полностью. Он загадывает сам с собой, словно это не его жизнь, а партийка в маджонг: если его решат казнить, стало быть, это и есть проклятье, которое передал через него школе Кендзяку, и которое они так старательно ищут. Если же нет, значит... он помнит всё правильно. Когда он спит, ему снится этот зимний лес, нездешний, существующий в своем собственном мире. Голые скрюченные ветви, вспарывающие брюхо тучам, хрусткий слой наста, слюдяной коркой обступающий узловатые стволы вишен. Шапки снега на покосившихся иси-торо и причудливых обломках статуй. Рассыпающийся от времени храм, по плитам которого ледяной сквозняк гонит прошлогодние листья, и его служители, каждый раз тенями ускальзывающие с края обзора. Чуждая земля, тяжелая от пролитой крови, она по-прежнему его не пугает, хотя и старается это сделать. Волосками на шее он ощущает нежелание леса, чтобы назойливый недомерок шлялся под его кронами. Его отталкивают. Заставляют блуждать, никогда не подпуская к храму вплотную и царапая невидимыми когтями (капли крови превращаются в алые ягоды на черных кустах). Если же ему наконец удается подобраться к внутреннему саду, нижняя часть крыши неизменно оживает, превращаясь в дракона цвета слоновой кости. Тот медленно развивает кольца своего длинного, потрясающе красивого тела, и так же медленно начинает раскрывать пасть. Сатору знает, что может сразиться с ним и возможно даже убить, но с завидным упрямством вместо этого он протягивает ему руку с лазурной крупицей на раскрытой ладони и предлагает покориться себе по-хорошему. Дракон не хочет по-хорошему и проглатывает его каждый чертов раз, но он не на того напал. Сатору настойчив, и Сатору каждый раз становится сильнее. В бумажных цепях, сковывающих скверну, в шести зеркалах, тянущих суть наружу, в испытаниях светом, темнотой и боем он растет стремительно и неумолимо. Приговора не приходит. Через год и десять месяцев его выводят из комнаты со свечами, и все учителя, дознаватели и тюремщики опускаются на колени и кланяются ему в пол, отдавая свою участь на волю, Кто Вышел из Тьмы Незапятнанным. — Ладно, забили, — легко говорит он, махнув рукой. Дракон сжирает его и в эту ночь, но перед этим колеблется чуть дольше, чем обычно, явственно обескураженный тем, как Сатору злорадно корчит ему рожу, высовывает язык и едва не приплясывает на месте, дразнясь — я же говорил, я же говорил, бебебе! Может, и не говорил, но он точно был прав в том, что увидел, когда след в след шел по снегу за не-человеком в легких варадзи. Тот отпустил его не для того, чтобы через червоточину переубивать всех надоевших ему онмёджи одним чохом. Но и, конечно, не потому, что в душе его что-то внезапно воссияло, и он пожалел ребенка. О, нет. Сатору прочел в его глазах то, что тот сам назвал любопытством, или как там объясняют себе такое древние могущественные ужасы. На самом деле Кендязку увидел в нем свою смерть. И что-то в нем, какая-то глубинная часть, потянулась к смерти. Поэтому Сатору знает, что и лес, и страж-дракон во сне рано или поздно ему сдадутся. Только он добивается этого не для того, чтобы идти и с ноги исполнять свое предназначение. Если он — смерть, то Кендзяку — это жизнь. Эта мысль, такая абсурдная и такая неоспоримо логическая, завораживает его. Он хочет его узнать. ...А вот тот почему-то знакомиться упорно не желает. Проходят еще годы перед тем, как ветви, набухающие вместо капель крови почками, расступаются перед ним, а костяной дракон аккуратно, как сахар, берет с его ладони лазурную крупицу и отступает с подножия главной храмовой лестницы. Зато к этому времени уже никто в школе и клане не смеет ни спрашивать, куда он идет, ни следовать за ним, когда он вновь отправляется в проклятые земли наяву. Вишни вскроются первыми цветами с ночи на ночь. Вопреки этому, лицо у Кендзяку безрадостное; а вот Сатору доволен собой как слон — во-первых, он здесь, а во-вторых, за прошедшее время он обогнал его в росте. Его фигура в той же самой юкате, по-прежнему источая тяжелую кровавую силу, теперь кажется ему почти изящной. Сатору протягивает руку — так же, как всё это время протягивал ее дракону, но на этот раз его ладонь пуста. — Подарок, — требует он, когда пауза слишком затягивается. Равнодушные исчерна-золотые глаза Кендзяку невольно расширяются: — Что? — Тебя в твоих лесах ничему не учили? На первом свидании нужно что-то обязательно дарить. И даже не думай спрашивать, где твой, он прямо перед тобой. За свою многовековую жизнь Кендзяку встречал достаточно сумасшедших и глупых людей, но этот пацан превзошёл их всех. Кендзяку заранее знал, что в лес проник посторонний — он знает обо всём, что здесь происходит, — по правде, был уверен, что до храма дойти не сможет и не было нужды с вторженцем разбираться самолично: лес не пропускал никого, не пропускали никого и обитающие здесь души; проклятые, принявшие облик чудищ и существ, заполнивших летопись противоборствующих злу всякому. Ему не было нужды им заниматься, так почему тогда он видит сейчас перед собой ребёнка из прошлого? По людским меркам, наверное, его уже можно назвать относительно взрослым, лет десять прошло точно, парень вырос настолько, что Кендзяку не отказывает себе в мысленной колкости о том, что дети слишком быстро взрослеют: сейчас в нём тяжело узнать того щуплого мальчишку, и в тоже время — невозможно перепутать ни с кем другим, тот же взгляд, будто вобравший в себя несколько миров разом, тот же ослепительный белый цвет и та же нахальность. Он, словно снег среди вступившей в свои полные права весны, появляется из ниоткуда там, куда не каждый местный обитатель забредает: это место не то, куда можно зайти по случайности и не то, где нельзя не почувствовать угрозу, но парень будто не чувствует, очевидно, довольный собой, шало улыбается. И, всё же, ему удаётся пошатнуть вековое спокойствие, скованное льдом десятки, сотни лет. Ветер свистом из глубин леса, тени длинных ветвей с ещё не распрямившимися листьями ложатся на землю кривыми костлявыми и когтистыми руками, тянутся к самому подножию храма. Ветер поднимает распущенные волосы, смахивая с лица длинную чёлку, ерошит парню слишком любезно волосы и ложится на кожу преддверием весны, возрождающей природу, но не жизнь в этих краях, всё живое здесь — неправильно. В этом человеке жизни было непростительно много, больше только почти обескураживающей наглости и бесстрашия. Любопытно. — Почему вы не убили его? — ворон взмахивает крыльями и принимает облик, лишь частично напоминающий человека, когти тонут в сугробе, массивные крылья величественно расправлены за спиной, таких, как он, люди сейчас называют тэнгу. Кендзяку не оборачивается в его сторону и не замедляет шаг, в его пальцах из дыма образуется курительная трубка, с ответом он не спешит. Клубы дыма взмывают в небо, растворяются в морозном воздухе. — Могущество не в том, чтобы убить ребёнка. — Неторопливо начинает, пусть и необходимости отвечать не было: — Знаешь ли ты, что факт того, что он вернулся живым, напугает их лишь больше и введёт в заблуждение? — зимнее солнце уже не касается даже крон деревьев, на смену ему приходят сумерки, опуская на лес тёмное и беспроглядное для человеческого глаза, но людей здесь отродясь не водилось, такие в этих местах не выживали. Глупцы и храбрецы. Хранители мира и самопровозглашённые святые. Кендзяку встречал бесчисленное количество людей, убеждённых, что они должны очистить этот лес ото зла, убеждённых: чудовище, не поддающееся квалификации, олицетворяющее всё тёмное и злое, наречённое Кендзяку, должно быть уничтожено. Все они здесь нашли свою погибель, он убил их лично. Здесь же нашли своё последнее пристанище случайно забредшие, добровольно ищущие смерти — их погубил лес. Лес расступается перед ним, пропуская вперёд, но в какой-то момент Кендзяку останавливается, стряхивает пепел на снег, поворачивает голову, встречая чужой взгляд безэмоциональным равнодушием: — Почему ты всегда возвращаешься? — самую малость ему правда интересно — есть те, кто не способен его покинуть, а есть такие, как тэнгу, вольные ступить куда угодно, нет надобности быть добровольно запертым здесь. Кендзяку же давно решил, что здесь он и останется, это же стало причиной того, что лес нарекли, в конце концов, проклятым, но в последний век он всё чаще думает о том, что, возможно, пришло время оправдать ожидания людские и спуститься хаосом на земли их. — Потому что вы здесь. Так почему же он на самом деле не убил тогда мальчишку? Об этом не знают остальные, но Кендзяку почувствовал ещё тогда: его жизнь сможет оборвать именно он, — убедился в этом сейчас. В беспечности, граничащей с суицидальностью, скрыта нечеловеческая сила, благословлён ли он богами или проклят — в нём расцветает талант и колоссальное могущество, отрицающее границы разумного. Пожалуй, ему было интересно. Пожалуй — на самом деле наскучило. Что случится быстрее: он исполнит пророчество, что выдумали себе люди, подстрекая, или мальчишка исполнит своё предназначение? В конце концов, в одном они правы беспрекословно — его суть в том, чтобы обрушить на них их же грехи, обращая мир кровью, прахом и разрушением, он из этого рождён. — А ты уже достаточно взрослый для свиданий? — Кендзяку позволяет себе улыбку, в уголках её скрадывается хищное и опасное; в нём давно нет жизни, но интерес разбудить у парня получается: — Не думаешь, что для начала стоило назвать своё имя? — по правде, это не столь важно, имена людей, пришедших по его душу, он или не знал, или забывал сразу же, но раз тому удалось преодолеть весь этот путь и разбудить в нём любопытство, то его можно и запомнить; хотя бы ненадолго. Есть сказки о волшебных лесах, в которых детей съедают, и никто никогда больше о них не слышит. Это сказки, напоминающие слушающим их о страхе темноты и инстинкте самосохранения. По сути, они самые жизнеутверждающие их всех, поскольку лучше всего дают почувствовать бег крови в собственных жилах. И есть сказки, в который дети проходят сквозь волшебный лес и возвращаются. Их истории заканчиваются у домашнего очага с богатством вынесенного золота или жизненного урока, и мало кто задумывается о том, что в действительности это страшный финал. Что дальнейшая жизнь таких детей будет угасанием, пропитанным ядом взросления. Чем старше, тем сильнее на сознание будут давить рамки рутины, похожие на пресс. Всё уже и уже будет делаться лазейка памяти в мир, в который нет возврата. Будут те, которых чувство утраты приведет к безумию; будут те, кто примет правила взросления и постарается забыть, и для таких перенесенный опыт постепенно станет кошмаром. Простая извечная трагедия: проходит время, и все перестают смотреть на мир, как смотрят дети, ничего не отрицающие и всё воспринимающие как должное. В этом секрет Сатору: его глаза не изменились. Он продолжает смотреть на мир так, как смотрел бы ребенок. Зло леса Аокигахара для него несомненно — в обоих мирах, в которых тот качается на ветру морем синей хвои и никогда не плодоносящими фруктовыми рощами. Он видит тех, кто мучается, привязанный к корням навсегда; тех, кто жаждет отомстить всему живому за то, что его отправили сюда сражаться — или просто привезли умереть в слишком голодную зиму, когда семье было не прокормить много ртов. И точно с такой же ясностью он видит преданность, которую другие духи, стражи этого места, питают к своему господину. Он видит красоту, соединяющуюся с ужасом, как нервы соединяются с плотью. Волшебство грани, лежащей между землей живых и мертвых и хранящей тайны, словно ярко-алая оборотная сторона бесцветного полотнища шелка, которое ждет, чтобы кто-нибудь приподнял его. И он видит, что в летописи узоров на этом шелке Кендзяку когда-то тоже был человеком. Может быть, этот человек был слаб, а может быть, слишком силен. Может быть, он разочаровал бы, а может, вызвал бы уважение. Теперь он лишь тень у истока теней, и чтобы узнать его, нужно сначала узнать все остальные. Это вовсе не сказка про снятие старого проклятия юной добротой, место таким историям очень далеко на западе. Есть только то, что есть. Сатору чувствует связь с этим местом сильнее, чем с чем-либо еще в мире, который не может дотронуться до него, и до которого он, на секунду ослабив бдительность, способен дотронуться фатально. А он любит дотрагиваться. Дай волю, он всё бы перетрогал. Он надувается, услышав претензию к своему возрасту. Недовольно по-кошачьи морщит переносицу и кривит рот левым углом вниз, глядя исподлобья — мол, серьезно, сказал бы спасибо за то, что кто-то вообще на тебя польстился, а ты еще у дареного коня документы спрашиваешь? Да и вообще, всё это какое-то женское кокетство. Можно подумать, это не из-за него там, где не идет время, клейкие крошечные листочки одевают деревья в полупрозрачный зеленый дым. — Меня зовут Годжо Сатору, и нет на небе и на земле меня достойнее, — с ослепительной скромностью представляется мальчишка, для убедительности и наглядности по-американски ткнув в себя большим пальцем. Лес, нанесенный тушью по холодному небу по всем канонам изысканной гравюры, весь коробится от такой грубости, шокированный отсутствием традиционных поклонов или столь же традиционного вызова на поединок. — И твое настоящее имя я тоже узнаю. Это констатация в ответ на констатацию, только в отличие от ровной, как черная гладь омута, тональности Кендзяку, она искрится азартом. Он знает, что Кендзяку не назовется ему сейчас. Но это как с драконом. Сила развращает, Кендзяку знает это, он видел людей и ёкаев, видел проклятья, ослеплённых могуществом, расцвётшим в руках их непосильной, но столь манящей ношей. Сила ослепляет и стирает всякие рамки разумного, даруя обманчивое чувство вседозволенности, поднимает из глубин души всё самое отвратительное и разрушительное, что есть в ещё не истлевшем. Кендзяку и сам был поглощён ей единожды, тогда у него ещё не было этого имени, его настоящее было похоронено вместе с поселением — его он стёр с лица земли тогда. Годжо Сатору принимает силу, что изъела бы душу до самого основания любому другому, как данность; в нём нет мнимой скромности и ей же он не кичится. В его самоуверенности и полном отсутствии манер простая констатация действительности: «Я — лучше», — это не нужно считывать, мальчишка так безапелляционно просто и уверенно говорит об этом сам, что даже лес затихает, не ожидая подобной наглости. Кендзяку не зазорно признать: он и правда лучше всех, кого встречал раньше, возможно даже уже сильнее их всех, но — не сильнее его самого, пока нет. Он мысленно усмехается, когда тот заявляет, что узнает и его настоящее имя, ничего не говорит в ответ, в этом нет необходимости, это такая же прихоть ребёнка, что может быть ещё более переменчива, чем погода в здешних краях. Называть его кому-либо у Кендзяку нет ни малейшего желания, возвращаться к истокам и раскапывать собственную могилу — оно не стоит того. Это лишь детский азарт, говорит сам себе, игнорируя тот факт, что ребёнок уже вырос, что «ребёнок» лишь упрямо тянет за собой всё то, что отмирает со временем в каждом из живущих: года истончают незамутнённые убеждения, коррозией жестокости разъедают веру в сказки и волшебство, тяжестью придавливают к земле лёгкость в душе, грязью марая яркие краски и размывая их тусклым и неясным. Наверное, ему самому не всё человеческое чуждо и для себя Кендзяку решает: так будет лучше — игнорировать эту черту назойливого онмёджи; интерес не вечен, просто сейчас для Сатору этот лес и его хозяин, как загадка, которую хочется решить пытливым умом, вопреки здравомыслию. Любопытство и правда сродни греху — оно губительно и ослепляет, как ослепляет свет мотыльков. В конце концов, эта сказка не может иметь хорошего конца. Кендзяку не знает, что можно «подарить» человеку, он мог бы и не делать этого, но эту игру, как награду, он решает поддержать: это — его первый подарок; если ему суждено закончить своё существование с рождением этого человека, то пусть последние летá будут не столь однообразны. Он выпрямляется, его шаги — теневой поступью, бесшумны, не оставляют за собой следов. — Твоя жизнь уже подарок. — Начинает он, и в этом нет угрозы, сухая констатация факта, ведь он не убил его ни тогда, ни сейчас, в его голосе нет эмоций, он ровный, как гладь озера, холодный, как та зима; Кендзяку хватает парня за руку мёртвой хваткой, задирает длинный рукав: — Но кое-что я тебе оставлю, — из-под его пальцев тёмный туман, точно змея, ползёт по чужому запястью, выжигает терновые кольца чёрным на бледной коже. — Не растрачивай её раньше времени. И не приходи больше. В неуловимый миг капель становится барабанным боем. Глаза онмёджи расширяются, когда колдун вцепляется в его запястье с резкостью, противоречащей его видимому холодному равнодушию. Движение похоже на бросок хищника, и противоречие повторяется в том, насколько полны внутреннего жара его ледяные пальцы. Прикосновение поражает его куда сильнее, чем тьма, оседающая на коже чернилами. Наверное, потому, что оно завершает очень долгое его блуждание во снах, окончательно утвердившись в реальности. Сердце подскакивает от него птицей. Что до тьмы... Он провел в темноте больше года, и знает, что она боится его куда больше, чем он ее, способный в любой момент оттолкнуть от себя всё нечистое. С любопытством он приподнимает руку с болезненным узором повыше, встряхивает запястьем, и линии шевелятся, как змея из рассыпчатого черного песка. — Призыв злого духа. Очень еретически, — оценивает он, и, поскольку он-то никаким коням в зубы не смотрит, прячет подарок под рукавом. Скорее всего, со стороны Кендзяку это такая извращенная шутка, вроде как если до сих пор у него и не было контракта со злыми силами, то вот, теперь точно есть, но ничего. Сатору найдет, как это приспособить. — И в смысле ты меня выставляешь? Я только пришел! Давай по чаю, я уверен, ты пьешь чай, а не только кровь, ну? Я вот и пироженки принес, а то вдруг у тебя нет... Мало кто в мире любит ветер перемен, всему живущему присуща слабость довольствоваться привычным и не всегда то связано со страхом перед неизведанным, тэнгу был из тех, кому претило вмешательство в размеренную жизнь того, кто нарушает привычный распорядок, кого раздражало зазнайство посторонних, в ком поднимало холодную ярость нахальство людей, посмевших потревожить покой хозяина их убежища; Кендзяку был для них тем, кто даровал им дом, в который можно было вернуться, который можно было не ненавидеть, как ненавистно было всё, для некоторых даже собственное существование. Кендзяку защита была не нужна, тэнгу знал и не вмешивался лишний раз никогда — капризы и своеволие тот не любил, если это касалось его дел, — но неужели не видел он, какую бурю перемен несёт за собой этот человеческий выродок? Мурашки по коже от него. В этом ребячестве и в этом взгляде незамутнённом тэнгу видел только опасность. В этом прикосновении Кендзяку к чужой коже — трещину между мирами, что станет губительной пропастью. Непозволительно. Ни к кому другому он не проявлял столько внимания, никому другому не позволял столь много и ни с кем другим не был столь учтив. Почему? Почему же вы не убьёте его на месте, почему позволяете катастрофе пустить корни в священное место? Дело в любопытстве таком же, как у этого глупого человека, думает тэнгу, в созидании, но самые красивые цветы ядовиты, этот цветок — выдернуть бы, пока не стало слишком поздно, сжечь в чёрном пламени и развеять по ветру. Сатору сует руку за пазуху, намереваясь продемонстрировать, что тоже в гости пришел не просто так, как лошперик — и в эту секунду его сносит и смерчем вздергивает в воздух вихрь чёрных перьев. Они шелестят вокруг, острые как вороненые лезвия, со скоростью, лишающей возможности рассмотреть что-то за пределами вихря, и его уносят всё выше над кронами и раскручивают всё сильнее, а затем швыряют как мяч в бейсболе. Сила броска впечатляет, он без преувеличения способен пропахать половину леса, посносив не только ветви, но и стволы. В вое и скрежете Сатору выхватывает взглядом желтый птичий глаз, огромный вороний клюв, гротескно-клинчатое получеловеческое тело. Тэнгу, ревнивец. Ухмыльнувшись, он серебристо-белой вспышкой выскальзывает из роя и по длинной дуге приземляется прямо на крышу храма, а с нее спрыгивает на энгаву, в поразительную тишину, которую нарушает лишь перестук костяных колокольчиков, висящих на карнизе вместо обычных бронзовых. Здесь страж уже не смеет на него нападать. Тэнгу позволяет себе слишком много, но Кендзяку лишь молча наблюдает за вихрем чёрных перьев: если Годжо Сатору планирует приходить сюда и дальше, то должен быть способен справиться хотя бы с такой малостью, пусть и, реши тэнгу на самом деле выступить против него, так просто всё не закончилось бы. И, конечно, для парня это не становится большим препятствием, глухой стук, когда он приземляется на крышу, тихий вздох, когда Кедзяку наблюдает, куда он спускается. Незваные гости — худшие гости, но это его иррационально забавляет; это потому что гостей здесь не было давно, говорит себе Кендзяку. Это потому, что Годжо Сатору — единственный гость, которому на самом деле интересно, без предрассудков, и этот интерес не замутнён удушающим страхом. Забавно. И — глупо. Всё переменчиво, изменится и этот ребёнок, но пока, пока можно и дать ему шанс, раззадорить любопытство. Интересно: повлияет ли это на него в будущем? Тэнгу взмахивает крыльями, перья осыпаются осенней листвой на землю рядом, он знает, что был не прав, клацает клювом, не способный сдержать недовольство. — Это было лишним. — Кендзяку остаётся столь же нерушимо спокоен, лишь поднимает на него взгляд, в нём чистая тьма и сложно понять злится ли он или не придаёт этому никакого значения. — Неужели вы на самом деле... — не договаривает: Кендзяку убирает одну руку за край юкаты и направляется в сторону, где приземлился вредитель, слишком явно давая понять, что не намерен продолжать этот разговор. «Неужели вы на самом деле позволите ему остаться здесь?». На энгаве лежит вытащенный футон. Сатору плюхается на него и трогает оставленную рядом на каменной подставке кисэру. Он тоже невольно затихает, вслушиваясь в отсыревшее, бесприютное, выхолощенное ветрами молчание храма, но, встрепенувшись, тут же лезет за пазуху, когда слышит шаги Кендзяку. — Так вот, пироженки, — говорит он и извлекает то, что бурю назад действительно ими было. Зрелище окончательно его опечаливает. — Послушай, я не даун, — подняв голову, он на секунду серьезнеет. — Мы оба знаем, кто мы такие, и что должно быть в конце. Но я не очередной избранный на веревочке. Я сделаю только то, что сам сочту нужным. Поэтому... в общем, я пока тут у тебя буду тусоваться. До ненормального естественно видеть, как онмёджи по-свойски устраивается на футоне Кендзяку, как чувствует себя в этом месте слишком расслабленно, будто только вернулся домой после долгой дороги. Кендзяку скашивает взгляд на нечто в чужих руках и неожиданно даже для самого себя не сдерживает усмешки, с губ срывается короткий смех, что тут же затихает в порыве ветра и за стуком колокольчиков, точно само место желает уверить: этот смех — такое же наваждение. Он долгое мгновение молча смотрит на парня, по правде, не ожидал, что тот сам поднимет этот вопрос, по правде — он вообще не ожидал от него никакой серьёзности. Прихоть на то и прихоть, чтобы за ней не было ответственности, но свою ответственность он, оказывается, всё же понимал. Какая глупость и правда. — Ты слишком самонадеян, — наконец говорит и переводит взгляд к лесу; этот лес обманчиво такой же, как и все: не зная, что здесь обитает, можно решить, что нет места лучше для уединения, но для такого, как Кендзяку, так оно и есть. Это умиротворение он любит. — Даже если сейчас ты этого не хочешь и даже если я не хочу этого, именно вы, люди, сделаете так, что мы сойдём на ваши земли, и именно для вас, несмотря ни на что, мы останемся угрозой. — Он всё же проходит глубже, опускается на пол, согнув одну ногу в колене, а вторую свесив к земле, снова смотрит на онмёджи: — Так скажи мне, Годжо Сатору, зачем тебе это? Потешить любопытство? — Кендзяку по большому счёту всё равно, эгоизм всегда был присущ людям, присущ он и здешним жителем, в сущности не так уж они и отличаются; он поднимает руку, плавно выгнув кисть ладонью к верху, и в пальцах оказывается кисэру, что секунду назад была рядом с онмёджи. У него нет причин запрещать ему здесь находиться, пока тот не доставляет проблем, и не его ответственность, если, не рассчитав собственные силы, с ним что-то случится: коли решил остаться, то найти общий язык с лесом и его жителями ему придётся самому. — Делай, что хочешь.