Глава 17

Длинная дорога, бесконечной полосой уходящая вдаль, казалась Индро непосильной. Ряды полей, престарелые деревья у обочины, россыпь одуванчиков – не успокаивали, не дарили ощущение чего-то знакомого, лишь усугубляли страх перед неизвестностью. Ему было тяжело, физически невозможно вдохнуть полной грудью, разогнать стынущую от страха кровь в жилах, когда он думал о том, сколько той дороги ему ещё предстоит пройти вот так – в фиктивном окружении обманчиво заботливой прислуги и с маячащей перед глазами широкой спиной Радцига, который всегда был на много шагов впереди и всё ещё не чувствовался, как полноценный отец. Никто не смог бы заменить Мартина, даже если кровная принадлежность говорила об обратном. Вот только и вернуть Мартина никто не был в силах. Поэтому ему следовало жить с учётом тех обстоятельств, которые он имел, быть покорным и почти безропотным – тогда, возможно, бог смилуется и подарит ему немного свободы, которая почти выцвела и осталась в памяти лишь блёклым пятном. Вся жизнь – сколько бы не было отмеряно – виделась ему дорогой. Ровной, упрямой, бегущей куда-то за горизонт. Она не была извилистой, труднопроходимой или опасной. Она была пустой. С момента смерти Мартина и мамы на ней не возникали спутники, случайные встречные, даже жалкого ежа не пробегало. Он был среди огромного количества людей, видел, знакомился и даже общался со многими, получил признание, титул скалицкого наследника, права и обязанности. Но ощущал себя, как и прежде – одиноким путником, скитающимся по вполне знакомым местам без намёка на конечность или хотя бы цель. Со временем это начало казаться правильным. Успокаивающим. Безопасным. Со временем он привык. Возможно, даже принял Радцига и все правила шляхтетских игр в высокое общество, и с большей долей искренности стал прилюдно называть его отцом. И когда Радциг повёз его в Ратае с целью наконец познакомить со своими ближайшими союзниками, Индро покорно отправился следом, не ожидая от этой встречи ровным счётом ничего. А стоило бы как минимум напрячься. – Пан Радциг, неужто привели отрока на знакомство? – Гануш растянул рот в улыбке. Индро без дополнительного приглашения поравнялся с отцом и улыбнулся ему в ответ, ощущая себя лошадью на ярмарке. Отчего-то было неуютно и противно, но правила этикета требовали держать лицо непроницаемым, а осанку – вытянутой, как струна. От Радцига, стоящего совсем рядом у стола в обеденной зале замка Ратае, пахло ладаном, и для Индро это всё ещё было странным: не сочетался образ отца с церковью, свечами и духовностью, от него скорее веяло легкой холодностью и оправданной управленческой жестокостью. Ладан ему не шёл. Совсем. Лёгкий шлейф хорошо знакомого запаха ощущался совсем уж тошнотворно. – Пан Гануш, пора бы уже, – ответил Радциг. Гануш на это только громко хохотнул, и Индро наконец посмотрел на молодого светловолосого панича, сидящего рядом с Ганушем по левую руку. Вид его был безучастный, почти скучающий: он ковырял носком ботинка половицу под креслом и отстраненно смотрел в сторону, где из окна в комнату падали яркие полуденные лучи. Гануш ткнул его в плечо, юноша поморщился и повернул голову. На Индро уставилась пара ярких глаз, и он поймал себя на том, что больше не видит в чужом лице ничего, кроме них: ни черт лица, ни ткань одежды, ни движения губ – только взгляд, прожигающий до самых костей. Казалось, что одним взглядом абсолютно незнакомый ему человек проник в самую его суть: цепкий, безжалостный, скользнувший как нож по коже и полосующий защиту – не тела, но сознания. Индро словно оказался на столе у лекаря, который с болезненным любопытством, без спешки и жалости, разглядывал его нутро, его страхи, желания, тайны. Это было необъяснимое ощущение полной, пугающей открытости, как если бы его разобрали на части и увидели всё, что он и сам не до конца в себе не осознавал. – Мир и доблесть вам, пан Гануш, – выученно ровно произнёс Индро. Голос его не дрогнул, но в эту долю секунды он позволил себе ускользнуть из-под цепкого взгляда, чтобы перевести глаза на Гануша. Последовал короткий, выверенный жест – лёгкий поклон, не слишком глубокий, но исполненный вежливости и должного почтения, как учили: уважительно и сдержанно. Однако, едва он вновь перевёл взгляд назад, голубые глаза уже ждали его, снова вцепившись в него с прежней остротой. Что-то в них стало мягче, добрее, взгляд слегка обрамился прищуром – будто не был больше враждебным, скорее любопытным. – Рад с вами познакомиться, пан Ян, – чуть тише добавил он. Пан Ян, похоже, не сразу понял, что от него требуется учтивый ответ, потому что был слишком занят переглядываниями с Индро. Потребовалось несколько десятков секунд, прежде чем он соизволил отозваться. – Приветствую… – Птачек запнулся на секунду, словно что-то вспоминал, а затем добавил после паузы: – Хейнрих? Хенрик? – Индржих, – подсказал сбоку Гануш, и голос его прозвучал крайне недовольно. Похоже, не впервые Ганушу было терпеть такую незаинтересованность собственного племянника. – Приветствую, пан Индржих, – Ян кивнул, попытался улыбнуться, но едва ли это сделало его скучающий вид лучше. Индро кожей чувствовал чужое желание улизнуть куда подальше – признаться, спорить с этим желанием было трудно, вот только прав на подобную выходку у него в чужом замке не было. Надо было терпеть любой ценой. – Даст бог, подружитесь, – вновь вклинился Гануш и посмотрел на Радцига. Тот в ответ лишь усмехнулся, как будто заранее знал: подружатся, и не только. Кто будет спрашивать? – Вас послушать, дядя – бог всё раздаёт, – устало произнёс Ян, выпрямившись. – А то, что задницу иногда самому поднимать надо – так это, выходит, мелочи. Дружба, гроши, урожай – всё, по-вашему, с неба падает. Гануш побагровел, сжав ручки кресла, и тяжело задышал – это, кажется, тоже случалось не впервые. Индро бы начал откровенно веселиться, да только Радциг не погладит его по голове за такое проявление неуважения. Контролировать себя получалось блестяще – совсем не то, что ещё пару лет назад, когда он мог заливисто смеяться над неудачными попытками отца начать ходить после тяжелого ранения. Но слишком быстро ему дали понять, что подобному поведению места в замковых стенах нет. Тем страннее, абсурднее и забавнее казалось ему то, что сейчас происходило у него на глазах: юношеская непокорность, обрамлённая гордостью и лёгкой примесью глупости. За такое можно было бы сделать многое, и Гануш был явно не из тех людей, которых родственные отношения смягчили бы при выборе наказания. – Гад мелкий, – прошипел Гануш, – я тебя выпороть прикажу и под железный засов посажу на неделю! Будет тебе вместо девок да вина из погреба чёрствый хлеб и трактаты о послушании. – Идите к чёрту! – почти выплюнул Ян, вскакивая на ноги. – Садите хоть в самую захудалую и отсыревшую темницу! – Ян! – окончательно рассвирепев, проорал Гануш, но Птачек вылетел из обеденной залы так стремительно, что всё дальнейшее, брошенное в его адрес, было ему совсем не интересно. Индро незаметно осмотрелся, и убедился в том, что и охрана, и прислуга, тоже совсем не отреагировали на происходящее. Теперь можно было судить с уверенностью – подобные представления были частыми, если не сказать привычными для здешних замковых обитателей. Было очень даже завистно: ему с трудом представлялось, как отреагировал бы Радциг, скажи он напрямую, что половина учителей, которых он старательно выискивал по закоулкам Богемии для своего сына, были настоящими ослами. Ян явно чувствовал себя куда свободнее. Или попросту был безумцем. – Бесноватый, – Гануш шумно выдохнул. – Вот ведь паршивец… Из куска золота мог бы быть человек, а растёт заносчивый жеребёнок. – Подрастёт – растеряет спесь, – тихо и почти успокаивающе заговорил Радциг. – Юношеские годы тяжёлые, бурные, ему всё кажется, что он волен выбирать свою судьбу. Но совсем скоро всё изменится, и тебе, Гануш, станет проще, – без лишнего формализма закончил он. Индро только сейчас запоздало подумал, что союз между Ратае и Скалицей, кажется, был подкреплён не просто политическими условностями, но и банальной дружбой между этими двумя. По крайней мере, Радциг явно не испытывал неловкости по поводу произошедшего, как и Гануш, которого более всего прочего съедала злоба на племянника. Фигура Яна обрисовалась со знаком вопроса – слишком невнятным был выпад. Но от этого стало только любопытнее. На улице совсем стемнело, когда они закончили в Ратае с делами отца и собрались отбывать назад. Во дворе нижнего замка пахло сыростью, варёной репой и совсем немного – гарью. Кухонный дымоход выплёвывал в вечерний туман густой дым, и воздух во дворе был плотным, как каша. Индро попрощался с паном Ганушем ещё до того, как отец закончил свой разговор – ему отчаянно хотелось вырваться из этих душных, замкнутых стен. Спустившись по лестнице, он свернул к конюшне, надеясь хоть немного продышаться, успокоиться в тишине, но не успел сделать и десяти шагов: на лавке у тлеющего костра, почти в темноте, сидел Ян. Что-то в его сгорбленной позе было одновременно жалкое и пугающе живое – Индро не решился подойти близко. Однако и пройти мимо было бы просто глупо. – Тебя ещё не заперли в подземелье? – негромко спросил он, чтобы ненароком не испугать Птачека. Ян поднял голову и прищурился, разглядывая Индро. В смутных бликах дворовых факелов, едва достающих до лица Яна, было тяжело разглядеть весь букет эмоций, но подавленным или грустным он не выглядел точно. Скорее наоборот: Индро показалось, что он заметил что-то похожее на самодовольство или воодушевление. – А ты что, ждал, что посадят? Хотел посмотреть, как меня выводят в цепях? – спокойно уточнил Ян. Индро пожал плечами. – Было бы интересно. Но мне показалось, ты и без цепей уже не в себе, – на пробу съязвил он. Ян только фыркнул в ответ – коротко, почти насмешливо, как человек, которого подобные замечания не задевают вовсе. Ни в лице, ни в жестах не промелькнуло раздражения, или укола самолюбия: будто слова, сказанные ему, скользнули по поверхности, не оставив и следа. Значит, Птачек не из обидчивых. Возможно, даже вовсе не из тех, кто бережёт свою гордость, как хрупкий сосуд. – Это у вас в Скалице все такие остроумные? Или ты один такой? – Я, наверное, – согласился Индро. – Отец говорит, что из меня выйдет или достойный переговорщик, или головная боль с длинным языком. Только я так и не понял, устраивает ли его первый вариант. – А Гануш говорит, что из меня выйдет никчёмный гуляка, – пробормотал Ян. – Мы с тобой почти одинаково прокляты, выходит. Чужими надеждами. Индро усмехнулся и наконец решился подойти ближе. Отца по-прежнему не было – да и бог знает, сколько он ещё будет вести скучные разговоры с Ганушем. Стоило попытаться хотя бы узнать друг друга получше – возможно, что-то путное и выйдет. В одном Ян был абсолютно прав: дружбы на божеском благословении не сделаешь, нужно было приложить хоть немного усилий. – Слушай… – начал Ян неуверенно. – Не думай, что я совсем дурак. Я нормальный. – Ну да, – Индро вздохнул, но наконец-то окончательно расслабился: Ян был не намерен его отталкивать, а значит говорить можно было свободней. – Каждый день практикую брань с отцом. Обычное дело, ничего нового. – Тебя не бесит, что никто не спрашивает, чего ты хочешь? – Ян продолжил, будто и не услышал вовсе чужой издёвки. Индро не стал поддевать его повторно и замолчал, дав Птачеку возможность говорить дальше. – С детства всё решено: куда пойдёшь, с кем будешь говорить, кого и когда поприветствовать, с кем знакомиться. Даже на охоту без чужого разрешения не выехать! И самому не выбрать, что изучать! А я может по-настоящему хорош в том, на что мне времени не хватает, и могу всему миру это доказать! Настоящая тюрьма! Индро долго молчал. Слова Птачека были юношеские, напитанные почти детской обидой, и исходили, похоже, из самого сердца. Неизвестно, почему Ян решил поделиться с кем-то, кого почти не знал, своими переживаниями, но то, с какой яростью он выплёвывал из себя каждое слово вполне свидетельствовало в пользу всего, что он сказал – Птачек, очевидно, был сыт по горло положением дел и ощущал себя связанным по рукам и ногам. Индро хорошо понимал, о чём он говорит. Возможно даже больше, чем ему самому того хотелось. – Первое время я пытался быть, как отец, – внезапно даже для себя признался Индро. Что-то внутри него вынудило поделиться в ответ, дать понять, что Ян не один, и то, что он испытывает – вполне естественно. – Чтобы хоть раз он сказал "молодец". А теперь я всё чаще думаю: может, я и не должен быть как он? Может, вообще не про это история. Ян посмотрел на него внимательно: брови его едва заметно дрогнули, и он сжал губы, продолжая в упор разглядывать Индро. Как будто увидел в щеголеватом и сдержанном "сыне Радцига" не просто чужака, а кого-то, кто не только понимает, но и разделяет тяжесть панского бремени. Кого-то, кто так же, как и он сам, запутался и не понимал, почему среди сотен «надо» не дозволено было выразить хотя бы крохотное «хочу». – Жаль, что ты уезжаешь, – наконец отозвался Ян после паузы. – Было бы интересно… Ну, поговорить. Побегать. Или подраться. – Я ещё вернусь, – легко пообещал Индро. – Не завтра, так через месяц или два. И если захочешь – побьём друг другу носы, без свидетелей. Ян усмехнулся. Совсем по-дружески, как если бы они были давними приятелями, и Индро даже не заметил, как улыбнулся ему в ответ. Внутри заметно потеплело – короткий обмен признаниями стал едва ли не первой отрадой за долгие годы, не считая возвращения Терезы в его жизнь. У Индро пока плохо получалось заводить друзей, или, если говорить совсем честно – на то в веренице сводов и правил попросту не было времени. А Ян выглядел как перспектива и тянулся к контакту сам – большая удача. Это было что-то, что потом – через годы – будет вспоминаться как начало. Индро, пожалуй, понял это почти сразу, когда они разошлись: он – к вышедшему, наконец, отцу, а Ян – назад, к замку. – Только знай: я не уступлю, – на прощание предупредил его Ян. – Ни в драке, ни в чем-либо ещё. – Тем интереснее. Удачи, Ян. – И тебе, Индро. Чуть позже, добираясь в Скалицу с отцом и сопровождающей охраной по кромешной тьме, Индро, мысленно возвращаясь к событиям дня, понял ещё одно: Ян определённо был человеком, перед которым нельзя было быть никем, кроме как собой. Который, кажется, не ценил ни статусность, ни своё богатство, и всё, что имело для него значение – собственное вольнодумство. Индро знал наверняка: его совершенно точно будет тянуть к Яну, полному запретных проявлений собственных чувств, на которые у самого Индро смелости не хватало. И оказался чертовски прав. Ян написал первым и меньше, чем через неделю после их первой встречи. Письмо было короткое, совершенно бессмысленное, но Индро глотал каждое слово с удовольствием: никто прежде не писал ему просто для того, чтобы поделиться мыслями относительно совершенно несущественных вещей, и уж тем более никто не уточнял его собственное мнение на этот счёт. Господь знает, сколько раз он перечитал его и с каким усердием выводил ответное, которое в итоге оказалось в несколько раз длиннее письма самого Яна. Оставалось загадкой, почему их не представили друг другу раньше, но Индро предпочитал не спрашивать у отца подробностей. Было вполне возможно, что на то была воля самого Гануша: может быть, такими ограничениями он пытался приструнить племянника, добиться от него большей покорности или хорошего поведения. Ну, все они видели, чем его попытки кончились. Но Индро и этому был рад – кого-то подобного себе, кто безропотно следует всем наставлениям, он бы в своём окружении попросту не вынес. Этого в его жизни было и так слишком много. Индро был осторожно рад: похоже, у него действительно вот так просто появился друг, с которым было дозволено общаться вдоволь не только во время визитов, но и по переписке. Связь с Терезой Радциг хоть и не пресекал, но не одобрял, а уж писать ей было и вовсе бессмысленно – никто не обучал простолюдинов грамоте, поэтому даже напиши ей Индро – она бы и одного слова не разобрала. Визиты в Ратае могли быть редкими в зависимости от надобности и поры года, а их встречи – и того реже, тем ценнее было новое обретение. Кроме того, с Яном было иначе. Он хоть и был вспыльчивым, слегка высокомерным и в своих поступках и словах необдуманным, но всё же был мягче, чем совсем прямолинейная Тереза, чьё сердце после стольких тяжёлых лет загрубело, а слова порой жалили совсем по-взрослому. Ян понимал его так, как никогда бы не поняла Тереза, и был куда более открытым и искренним. Как будто отдавал в это взаимодействие всего себя, без остатка, не особо заботясь, что сам Индро смог бы его сдать Ганушу с потрохами и испортить его жизнь на очень долгое время. Индро погрузился в это общение почти сразу. Тяжело было сказать, когда именно – с головой, едва хватаясь за трезвость ума. Тянулся, всегда делился чем-нибудь в ответ и старался ни в чём не упрекать, даже если мысли Яна были откровенно дурацкие. Потом, когда они увиделись во второй раз – уже весной, после зверски холодной, изматывающей зимы, которая казалась бесконечной, – всё случилось совсем иначе. Был Масопуст: шумный, пахнущий дымом и тестом, с песнями, плясками и десятками крестьян, раскрасневшихся от вина и первых тёплых лучей солнца. Их с отцом едва удалось выманить из Скалицы, но Гануш приложил к этому все усилия, прибегнув к уговорам, преувеличениям и откровенным хитростям. И тогда, среди шумных улиц, в толпе и пёстром вихре праздника, Ян будто завладел Индро целиком. С первой же минуты, как заметил его, он больше не отходил ни на шаг – схватил за рукав и повёл за собой с такой лёгкостью и решимостью, как будто они были знакомы не первую зиму. Индро не успел ни опомниться, ни отказаться, и его тянули дальше, от одного места к другому: от стола с выпечкой к лавке мясника, от бойкой толпы у моста к заднему двору таверны. Ян без умолку говорил, сыпал сведениями – полезными, сомнительными, абсурдными. Он уверенно разъяснял, у кого из мясников самое свежее мясо, как распознать, не полежало ли оно ночь в тепле, кто и зачем приплачивает клирику за «помощь в вопросах совести», и кто с кем из прислуги крутит романы. Ян был невыносимо живой и открытый. И в этой неподдельной, наивной, яркой открытости, крылась страшная ловушка, которая захлопнулась прямо над головой у Индро, когда он сам ещё этого не осознал. Ян был не из тех, кто шаг за шагом привязывал к себе, кто искусно плёл сети или интриги. Он скорее просто жил, словно бы ничего не боясь, не строя планов, не взвешивая слов. Не пытался делать что-то нарочно, не пытался понравиться. И тем разрушал Индро куда быстрее, чем мог бы сделать кто угодно. Через несколько лет Индро будет вспоминать это не только как разрушение, но и как отравление: они практически поменяются ролями, и если не было никакого понимания в том, что стало причиной резких изменений для Яна, то для Индро причина была именно в нём. Весна тянулась мучительно медленно – каждый новый день ощущался как целая неделя. Письма стали реже. Ян писал с меньшим пылом - то ли был занят, то ли остыл, то ли просто не видел надобности писать чаще. Индро не упрекал, однако ловил себя на том, что сидит над черновиками ответов ещё дольше, вычеркивая слишком личные строки и двусмысленные фразы. Потом он, конечно, выбрасывал большую их часть и задавал себе всегда один единственный вопрос – о том, что его гложет. Ответ – бремя тяжело бьющегося сердца всякий раз, когда приходило новое письмо. Дрожащие от нетерпения пальцы, разворачивающие пергамент. Хаотично прыгающие по строчкам глаза и надежда найти в тексте хотя бы самый маленький намёк. Замершее нутро, если письмо оказывалось слишком коротким. И если даже этого было мало, чтобы окончательно признаться себе, что он ждёт большего, чем Ян ему присылает, то всё стало предельно ясно, когда в одном из писем он впервые с беззастенчивой лёгкостью поведал о своей недавней ночи с мыльщицей из купальни. О том, как она смеялась, как пахла травяным мылом, какой гладкой была её кожа и какими визгливыми были стоны. Слова были простыми, обыденными, почти насмешливыми, но от них Индро вдруг стало по-настоящему дурно. Чинная мерность бытия разъехалась по швам, пропуская внутрь окончательное осознание.