Часть 18. Крисализ

Крисализ — состояние, подобное чувствам ребенка в утробе матери, возникающее, когда вы находитесь в теплом, уютном доме, а за окном — гроза и ливень.

***

Лёгкий ветерок, нырнувший в комнату, проносится по низкому столу, заваленному бумагами, и смахивает несколько листов. Ланси реагирует на шелест и прослеживает взглядом за бумагой, а затем, потянувшись вперёд, поднимает разбросанные предметы с пола. Небольшая пауза в разговоре даёт ему время на то, чтобы справиться с мыслями, хотя ради неё необязательно ждать очередного порыва воздуха — можно, как и раньше, замолчать и погрузиться в свои мысли, и здесь никто не станет его торопить. Изящная рука, вынырнувшая из-за спины, ставит на стол перед ним чашку с тёплым чаем, и Ланси кивает в знак благодарности. Женщина проходит вперёд и, тонко уловив необходимость молчания, ничего не спрашивает. Она, уже убеждённая, что Ланси заговорит, когда посчитает нужным, останавливается у светлых полок с мелкими сувенирами и передвигает предметы. Тихие шорохи и приглушённые стуки не позволяют Ланси утонуть в своих мыслях, концентрируют его на том, что происходит сейчас, и он следит за движениями тонких рук, за перемещением предметов, за незамысловатой игрой, которая из раза в раз помогает ему вернуться в реальность. — У Вас новая кукла, — вдруг замечает он. Фарфоровая миловидная девочка сидит на самой нижней полке, склонив голову к плечу, и Ланси надолго цепляется за неё взглядом, разглядывая утончённые детали лица и зелёного платья, вышитого цветами. Его собеседница, неторопливо обернувшись на голос, мягко улыбается замечанию, а следом по комнате растекается её голос, больше похожий на журчание узкого ручья: — Увидела вчера и не смогла пройти мимо, — она разводит руками, шутливо оправдываясь, и продолжает: — Что думаешь о ней? — Красивая, как и любая другая из Ваших кукол, — беглая улыбка всё же касается тонких губ, а Ланси отмирает и окончательно возвращается в реальность. — Она мне кого-то напоминает, но сейчас не вспомню, кого. Может быть, к следующей нашей встрече. — Может быть, к следующей нашей встрече я куплю что-то ещё, — не остаётся в долгу женщина, шагает к диванчику напротив и опускается на своё место. — Хочешь что-нибудь мне рассказать? Ланси опускает глаза вниз и недолго думает. Они сегодня уже обговорили всё то, что произошло за неделю, и, если говорить дальше, нужно перейти к тому, что глубже. Темы меняются, но в некоторые дни открываться до сих пор кажется сложным. Он уже собирается отрицательно качнуть головой, как вспоминает: — Я думал о птице, — выходит почти абстрактно. — Когда мы обсуждали это... — месяц назад, да? — я думал, что она не может вылететь. Сейчас мне кажется, что дело не в этом. Возможно, она просто боится, что снаружи нет неба. — Ей необязательно лететь прямо сейчас, но представь, что она решилась. Что самое страшное может произойти? Приходится подумать. Мысль о полёте больше не вызывает того душащего страха, что полгода назад, и не откликается разочарованием в себе. Теперь страх кажется старой привычкой, всё ещё ноющим шрамом, но уже не открытой гниющей раной. И всё равно шрам может напомнить о себе именно в тот момент, когда случится первый взмах крыльев. — Она упадёт, потому что забыла, как летать. — Скажи, Ланси, ты умеешь плавать или кататься на велосипеде? — женщина дожидается лёгкого кивка и продолжает: — Если однажды научиться этому, разучиться уже не выйдет. И спустя десятки лет мышцы будут помнить, что нужно делать. Такой лёгкий, логичный вариант Ланси ещё не рассматривал, а теперь он всерьёз задумывается над услышанным. Он тянется к чаю, уже слегка остывшему, достигшему той температуры, когда его можно будет пить, делает глоток и ощущает, как внутренне пытается сопротивляться услышанному. Кажется глупостью, но он уточняет: — Но птице могли подрезать крылья. — Могли, — не спорит с ним собеседница, — но они отрастают. Мне рассказывали историю о том, как в одной деревне несколько птиц улетели, потому что хозяева забыли вовремя подрезать им крылья. Даже прожив всю жизнь на земле, можно однажды подняться в небо. На одной из первых встреч мы с тобой говорили о Фениксе. Ты всё ещё можешь назвать себя им? — Мне так понятнее, — соглашается Ланси. — С этим образом связано слишком много. Но каждый Феникс догорает и обращается в пепел. — А затем возрождается из него, — замечает женщина. — Может быть, и ты тоже? Дело только во времени, но у нас его достаточно. Не требуй от себя больше, чем ты можешь сейчас. Я уже вижу твои успехи. Ты сам видишь изменения? — С тем, что было полгода назад — точно, — Ланси с улыбкой вспоминает их первую встречу. — Странно думать, что прошло только полгода. Мне кажется, что гораздо больше. Наверное, поэтому я и жду больших результатов. Одобряющая, ласковая и почти материнская — хотя собеседница старше его едва ли на пять лет — улыбка отзывается в сердце Ланси сладкой печалью. Уже полгода эта женщина — единственная, с кем он регулярно встречается, и та, кто выслушивает все его мысли. Кроме неё в окружении Ланси нет никого постоянного, только люди, имён которых он не знает, изредка встречающиеся ему то в кафе, то в библиотеке — они все помнят его лицо и каждый раз радуются его появлению, и даже эти случайные незнакомцы важны для него, но они — совсем не то же самое, что она. Она — не друг и готова отпустить его тогда, когда он взлетит в небо, а пока этого не случилось, она всегда рядом. — Мы встречаемся именно для того, чтобы ты мог осознать и увидеть всё это сам. Ты можешь гордиться собой, — женщина встаёт, обходит своё кресло и, остановившись позади, кладёт ладони на спинку. — Если хочешь на сегодня закончить, то я жду тебя через неделю. До свидания, Ланси. — До свидания, — он встаёт, кивает и перед тем, как выйти, роняет: — Спасибо. Нет ничего, что напоминало бы о прошлой жизни — Ланси теперь живёт за несколько тысяч километров в чужой стране, где никому нет дела до его лица и его прошлого. В большом, но неторопливом городе, где легко затеряться среди сотен тысяч людей, он выбирает для себя самый тихий район. Инспира выполняет каждую его просьбу, находит город и врача и очередным утром рассеивается так, словно и её присутствие было долгим сном — так оказывается легче. Когда она исчезает, исчезает последний человек, который связывал Ланси с прошлой жизнью. Теперь единственный её след — Феникс. К Фениксу Ланси не возвращался уже неделю, с того самого дня, как закончился его прошлый приём. Ланси нужно было заново научиться радоваться, и поэтому теперь всегда с ним большая сумка, в которой сразу несколько блокнотов — в один из них он вклеивает разные билеты и чеки тех покупок, которые дарили ему радость, чтобы небольшими пометками проносить с собой через время эмоции. Во втором Ланси сохраняет распечатанные фотографии самых обычных вещей, в которых видит что-то особенное — лужи, листья, цветы, пейзажи раннего утра и позднего вечера, фотографии из кафе, библиотек и кинотеатра. Фотография из кино одна, и она из последних — совсем недавно Ланси нашёл в себе смелость выбраться на сеанс и даже пробыл там половину времени, прежде чем ушёл. В третьем блокноте Ланси ведёт свой дневник. — Твой дневник — не архив боли, который должно быть страшно открывать, — услышал он во время одной из первых встреч. — У нас с ним одна цель — помочь тебе самому видеть то, чего ты достигаешь. Если тебе страшно читать его, когда ты в одиночестве, ты можешь читать на встречах — не мне, но я буду рядом. Сначала так и было — Ланси читал блокнот только в её присутствии. Сейчас выносить написанное легче, и он, устроившись в парке на широких качелях, открывает ту страницу, на которой сделана последняя запись. Он коротко записывает перьевой ручкой то, о чём говорил на встрече, а потом пролистывает несколько страниц назад, раздумывает и открывает самую первую. Она датируется началом января. В январе они впервые встретились — запись об этом одна и очень смазанная, но Ланси хорошо помнит тот день. Всю первую встречу он просидел молча, ограничившись только приветствием и прощанием. Она занималась всеми теми мелкими делами, которые не позволяли его мыслям полностью завладеть сознанием — Ланси наблюдал за её передвижениями, прислушивался к звукам, шорохам, стукам, и осматривал кабинет. Тогда не было и речи о том, чтобы чувствовать себя в безопасности. Она не настаивала, не настаивала и на втором занятии, терпеливо дожидалась, когда Ланси заговорит, и дождалась. В январе каждая эмоция — стыд и страх, каждая ночь — бессонница и кошмары. В феврале, после нескольких их встреч и долгих разговоров, которые прерывались таким же долгим молчанием, что-то уже постепенно начало меняться. Стало меньше кошмаров и быстрее выходило засыпать, постепенно после пробуждения Ланси перестал искать рядом с собой знакомый образ. Тут же на страницах изредка встречаются вклеенные конверты — неотправленные письма, где Ланси выражал свои чувства и мысли, которые копились в голове. Ни одно из этих писем он не показал на встречах, но о каждом упоминал. В марте стало лучше и хуже — точно иначе. В марте Ланси позволил себе злость, и его почерк стал резкий и размашистым, а страницы кое-где даже изорваны. В этой злости было слишком много всего — и обвинений, и оправданий. Здесь тоже есть конверты — несколько раз Ланси рисовал. Он до сих пор помнит рисунки Криса, но те были слишком умелыми и точными. Ланси же рисовал расплывчатые образы собственных эмоций, мазки и штрихи. В марте Ланси ненавидел весь мир и больше всех себя, и только та мягкая полуулыбка, которую он видел несколько часов раз в неделю, чуть стирала его злость. Апрель принёс с собой не только солнечное тепло, но и какое-то тепло внутреннее, которое растопило лёд в сердце. Стало легче дышать, будто из груди вынули камень. Здесь почерк вернулся к тому варианту, который был до — аккуратный и витьеватый. Здесь записей стало больше, а они сами — подробнее. Ланси стал замечать изменения, сам научился отслеживать самочувствие, рассказал о вечерней тревоге на очередной встрече, и они долго говорили о том, что может помочь. В апреле Ланси купил себе цветок, и тот уже два месяца стоит у него дома. Здесь Ланси возвращается к последней странице и делает пометку — завтра зайти в магазин и выбрать что-то в пару его орхидее. В мае появилось много новых впечатлений, новых желаний — в мае Ланси открыл для себя любимое кафе, где каждый день между столами бродит кошка владельца, и библиотеку, где порой собираются посетители для того, чтобы почитать что-то вместе. Ланси ещё ни разу не присоединялся к ним, но всегда наблюдал со стороны. Тогда же появилась первая мысль о том, что ему нужна человеческая близость, а вместе с ней — стыд за то, что он так быстро забыл Криса и позволил себе допустить мысль, что он будет кому-то важен. — Твой стыд, Ланси, — услышал он тогда, — это нормально. Подумай об этом, как о холоде и тепле — твоя ладонь замёрзла, и тело хочет согреться, но кожа болит. Конфликт — естественная часть восстановления. Начни с того, что контролируешь ты. Ты ходишь в кафе, так ведь? Попробуй заговорить с бариста или официантом. Если в первый раз тебя хватит на пять минут, то это будет на пять минут больше, чем вчера. — Но мне ещё и страшно, — признался он, когда признание в страхе стало возможным. — Подумай о том, что тебя пугает — желание тепла или то, как ты его получишь? — тогда Ланси не ответил, но она увидела, что он слушает, и продолжила: — Желание — то, что есть у тебя сейчас. Страх — отголосок прошлого. Их можно чувствовать одновременно. В июне кошмары почти исчезают, как исчезают страхи и тревоги, которые были в начале. Появляются новые, заполняют собой места тех, что были, но они уже не относятся к Крису — теперь Ланси думает о том, как выстраивать новые отношения, о том, как позволить себе быть счастливым и что для него значит счастье. Ланси впервые за жизнь ощущает любопытство по отношению к себе — он находит в себе много неизведанного и хочет узнать себя. Об этом они говорили неделю назад, и это – очередная маленькая победа, которую Ланси озвучил сам. Перед тем, как вернуться домой, Ланси заходит в кафе — в то же время, что и всегда, уже запомнив, что именно сейчас здесь не будет людей. Он едва приближается к кассе, как на стол запрыгивает кошка, узнавшая постоянного посетителя. Порой кажется, что именно она — настоящая хозяйка этого места. Пока Ланси приветствует её лёгкой улыбкой и позволяет себя обнюхать, из небольшой комнатки с обратной от кассы стороны выныривает уже знакомая фигура. Парень, который каждый день варит ему кофе, ярко улыбается, в два шага оказывается у кассы и, руками оперевшись о поверхность стола, негромко роняет: — Здравствуйте. Чем я могу порадовать Вас сегодня? — Я же не слишком удивлю Вас, если снова закажу что-то на Ваш вкус? — усмехается Ланси, а в ответ слышит приглушённый смех и шутливо-обиженное: — Я с каждым днём всё больше верю в то, что ещё ни разу не сделал чего-то, что Вам понравилось бы, — замечает он и бросает беглый взгляд в меню, чтобы выбрать что-то конкретное. — Думайте об этом, как о том, что я хочу узнать обо всём, на что Вы способны, — предлагает Ланси. — Я не пытаюсь Вас обидеть. Пока кофе варится, бариста рассказывает обо всяких незначительных мелочах, а Ланси в который раз рассматривает его. Он слишком яркий и эмоциональный, похожий на маленький фейерверк, такой, каких в жизни Ланси ещё не было. У него на руках — первые несколько дней Ланси постоянно следил за ними, не в силах побороть страх — висят бесконечные браслеты и кольца, столько, что их не пересчитать. Когда-то Ланси спросил о них и услышал историю о каждом. Этот разговор показался ему слишком личным, пускай даже он не сказал ни слова о себе, и на следующий день он даже позволил себе плакать в кабинете. — То, что с тобой случилось — нормально, — услышал он тогда. — Твоя психика помнит, что за теплом следовала боль. Но вчера тебе было больно? Сейчас это воспринимается легче. Ланси пьёт вкусный, нежный и сладкий кофе с каким-то ягодным сиропом и слушает бессмысленную, но такую интересную болтовню, как вдруг слышит: — Вы каждый день заходите в одно время. Возвращаетесь с работы? — Нет, я не работаю, — усмехается Ланси, отмечая то, что сейчас вопрос не вызывает тревоги. — Я раньше занимался антиквариатом, и мне пока хватает того, что успело накопиться. Просто в это время здесь нет людей. — Не любите людей? — любопытствует парень, но в его вопросе ни капли возможного осуждения. — Люблю, но мне больше нравится роль наблюдателя, — звучит ответ, и он устраивает их обоих, потому что следом Ланси слышит: — В этом я Вас понимаю, — всегда хитрый взгляд скользит по пустым столикам поодаль. — Тут каждый день столько историй происходит, просто восторг. Так что, если когда-то Ваши сбережения закончатся, чего я, конечно, не желаю, — тихий смех звучит перезвоном колокольчиков, — я оставлю для Вас местечко. А так я буду рад и просто Вашему появлению. Ланси пьёт кофе слишком долго — он остывает и теряет весь вкус, но уходить не хочется, а объяснимых причин для того, чтобы остаться, нет. Может, они и не нужны, но для этого пока слишком рано, а он старается не торопить себя. И, когда они прощаются, Ланси чувствует облегчение из-за того, что ему совсем необязательно приходить завтра. Именно поэтому он и приходит сюда день за днём. Дома Ланси оставляет сумку в прихожей и приходит на кухню, в которой из-за закрытых штор едва ли можно что-то разобрать — в полдень становится слишком жарко, и только плотная ткань на окнах хоть сколько-то спасает его. Ланси на ощупь находит выключатель, на мгновение прищуривается из-за яркого света, разлившегося в комнате, а затем промаргивается и бросает беглый на стол. Там на белоснежной поверхности стола лежит букет шиповника, а под ним расползается кровавое пятно. Все старые страхи возвращаются, а шесть месяцев терапии стираются из памяти. Ланси замирает на месте, чувствуя, как окоченение схватывает тело и не позволяет двинуться. Это просто не может быть правдой, всё то, что происходит сейчас, не может быть реальностью. Крис не знал о шиповнике, не знал о том, что он тоже являлся частью их больной связи, которой теперь нет места. Он не знал, и всё равно зелёный букет с розоватыми цветами лежит на столе, приковывая к себе взгляд. На то, чтобы сдвинуться с места, уходит целая вечность. Ланси, едва контролируя собственное тело, приближается к столу, даже не касается цветов, будто это вынудит его переступить невидимую грань, но видит прикреплённую записку и тянет её на себя. Слабые пальцы не сразу справляются с булавкой. «Та женщина хотела вытравить меня из твоей головы, и она заплатила за это. Каждый стебель, каждый цветок, вся наша связь — всё пропитано её кровью. Так будет с каждым, кто посмеет нас разделить. Я не позволю никому встать между нами, мой милый Ланси. Я всегда буду плесенью, разъедающей твою душу. Обернись и взгляни в лицо человека, который отдал всё, чтобы вернуться к тебе». Ланси не хочет оборачиваться. Он хочет проснуться и убедиться, что всё это — очередной кошмар, но этот сон не отпускает его. Ланси страшно, безумно страшно, а единственная мысль, которая занимает всё его сознание — бежать. Неважно, от Криса или от самого себя. Просто бежать от этого сна, пока он не превратился в реальность. — Обернись, — слышит он тот самый голос за спиной. Сейчас, когда он не контролирует своё тело, он не может остановиться. Остаётся только развернуться. В метре от него Крис — такой, будто со дня их разлуки не прошло и дня. Он смотрит ласково и нежно, будто и букет, и записка ему не принадлежат. В его взгляде мерцают звёзды, а на губах ещё не остыли чужие поцелуи. И Ланси вдруг вспоминает. Одна мысль обрушивается на тело дождём, остужает разгорячённую после извержения землю. Ланси до сих пор носит в себе скорбь, но то, что он её чувствует — знак того, что он больше не в плену. Он делает шаг навстречу, затем второй, останавливается близко-близко к Крису и несмело касается его щеки ладонью. Он ведёт пальцем по ледяной коже, прекрасно помня то, что всегда Крис согревал его теплом своего тела, касается лбом чужого и смотрит в печальные глаза. Крис стоит недвижимой тенью, не тянется навстречу, но и не отдаляется. Теперь, когда Ланси помнит, Крис больше не пугает его. Ланси видит его таким, каким не видел со дня их первого поцелуя — нежным и чистым, невинным. Его глаза наконец не затуманены больной любовью. И с губ слетает шершавый шёпот: — Я помню, почему впервые пошёл к ней, — грустно улыбается Ланси. — Дело было не в том, что я со дня побега хотел вытравить тебя из себя. Дело было в том, что я понял, что никогда не смогу избавиться от этого проклятия. Может, я бы и не хотел. Может, я бы сорвался и вернулся к тебе. Но ведь ты теперь мёртв, Крис. — Я не хочу быть без тебя, — светлые глаза прячутся за дрожащими ресницами. — А ты здесь хочешь забыть меня. — Разве я могу? — грустно усмехается Ланси, пока его подбородка касаются нежные ладони. — Но прошлому место в прошлом. — Не можешь, — соглашается Крис, чуть наклоняет голову влево, и его правый глаз скрывается за пшеничными волосами, а вниз по щеке скатывается алая дорожка. — Ты хочешь, но не сможешь.