Часть 17. Эксулансис

Эксулансис — тенденция отказываться от разговора об опыте, потому что люди, не испытавшие этого, не могут целиком тебя понять.

***

В какой-то момент слёзы заканчиваются, и дальше плакать не выходит, даже если очень хочется. Крис не знает, сколько времени прошло, и не хочет знать — он хочет, чтобы это оказалось сном, чтобы Ланси вернулся, чтобы сказал, что всё это было глупой шуткой, что он передумал — что угодно. Время — последнее, что волнует Криса. Он продолжает лежать на полу перед столом, сжимая в руках бумагу, на которой из-за влаги уже не разобрать части текста, но ему и не нужно разбирать — он помнит наизусть каждое слово. Он будет помнить это письмо и завтра, и послезавтра, и каждый следующий день до самой смерти. Крис едва ли находит в себе силы выйти из комнаты, чтобы умыться, и долго рассматривает собственное отражение в зеркале — он видит красную кожу, стянутую и пересохшую после слёз, видит лопнувшие в глазах сосуды, из-за чего белки окрашены в красный, и понимает, почему Ланси не выносил подобного жалкого зрелища — но не понимает, как он мог уйти, зная, чем это обернётся. Вспышка злости не растягивается даже на секунду — потом приходит осознание того, что только Крис виноват в случившемся. Ланси лишь наказывает его, как бог наказывал бы своего последователя, совершившего грех. Крис должен пронести своё бремя, должен полностью искупить свою вину и вернуться к вере. Находиться в комнате невыносимо. Там всё пропитано их общими воспоминаниями, слишком много следов присутствия Ланси, словно он вернётся в любой момент, словно он ненадолго вышел в лавку, а не сбежал навсегда. Эта ложная надежда делает слишком больно, режет по сердцу тупым ножом, а Крис всё равно продолжает надеяться, даже если заранее знает, что ничего хорошего больше не будет. Ланси не вернётся, но Крис лишний раз не выходит из комнаты, потому что ему страшно. Потому что вдруг именно в ту секунду, когда он выйдет, Ланси вернётся и не найдёт его? Из-за тяжёлых запахнутых штор неясно, когда день сменяется ночью — Крис намеренно не следит за временем, потому что осознание того, что Ланси не вернётся, его убьёт. Пускай лучше и дальше кажется, что прошло совсем немного времени, что за это время едва ли можно дойти ли лавки и вернуться, а значит, что нужно подождать ещё немного — и Ланси обязательно придёт. И Крис ждёт, похожий на преданную собаку, которая не возьмёт еды и ласки из чужих рук, которая будет ждать знакомых запаха и образа, чтобы потом, радостно виляя хвостом, в восторге прыгать вокруг хозяина, бесконечно радуясь тому, что дождалась. Раздаётся тихий стук в дверь. Крис, всерьёз думая о том, что он сходит с ума, за мгновение проносится от противоположного конца комнаты к выходу, потому что это наверняка Ланси, потому что кроме него некому и потому что Крису не могло показаться. Он резко тянет дверь, открывает её гораздо сильнее, чем нужно, и замирает перед проёмом, уже уверенный в том, что увидит за порогом один конкретный образ, который вернёт его к жизни. Крис больше никогда и ни за что не отпустит Ланси. Он, думая только об этом, так и застывает перед знакомой, но в то же время чужой фигурой. Конечно, Ланси не вернётся. — Крисализ, — слышит он взволнованный голос. — Мама, — растерянный, Крис забывает обо всех официальных обращениях, а потом выдыхает и ощущает, как подступает к горлу ком. — Мама, он ушёл. Крис впервые за столько лет ощущает себя ребёнком, которому нужна родительская любовь. Женщина делает шаг ближе, а он отступает, впуская её в комнату, и продолжает с силой держаться за дверную ручку. Она — маленькая, уже гораздо ниже его, всегда, сколько он её помнит, ласковая и нежная, хотя и сдержанная, — тянет сына к себе, и он сгибается, позволяет себе уложить голову на её плечо и заходится приглушёнными рыданиями, когда ощущает, как тонкие женские пальцы поглаживают его по волосам. Крис не замечает, в какой момент, соскальзывает на пол, но, стоя перед матерью на коленях, делится с ней своей болью, и она принимает её, потому что нет ничего, что заставило бы её отказаться от сына. — Он ушёл, — повторяет Крис, захлёбываясь слезами. — Сказал, что так будет лучше, сказал, что делает это для меня. И ушёл. Он оставил меня, он не хочет больше быть со мной. Мне не лучше без него. Женщина позволяет ему полностью выплакаться, выговориться, вслушивается в поток речи и разрывается от того, что боль переполняет её саму. Она хочет сделать что угодно, чтобы сыну стало проще, но знает, что у неё не найдётся лекарства от разбитого сердца. Но спасти его от одиночества в её силах. — Давай вернёмся домой, Крисализ, — ласково зовёт она, пытаясь мягкой заботой убедить его. — Там тебе будет лучше. Едем со мной. Не бойся, там тебя никто не обидит. — Не хочу, — голос уже сильно хрипит от слёз, и женщина едва разбирает слова. — Хочу, чтобы он вернулся, не хочу домой. Если он приедет, он не найдёт меня. Почему ты здесь? — Твой отец мёртв, — не сразу отзывается женщина. — Ты ведь знаешь, что он очень болел. Я пыталась дозвониться до тебя, но ты не отвечал. — Прости, что тебе пришлось ехать сюда сейчас, — судорожно выдыхает Крис. — Прости, но я правда не могу вернуться, я не хочу туда. Я хочу быть здесь и ждать его столько, сколько будет нужно. Он ведь не мог совсем оставить меня, правда? Женщина не отвечает — она не находит слов, не хочет давать сыну ложную надежду, но ещё больше не хочет ранить его. У неё внутри всё умирает вместе с тем, как она видит своего мальчика, прибитого к полу бесконечной болью. Она укладывает его в кровать, кладёт голову к себе на колени и долго гладит сына, стараясь хотя бы этим снять с него часть навалившейся боли, а Крис пачкает её одежду слезами до тех пор, пока не засыпает. Она и тогда остаётся рядом с ним, не решаясь отпустить сына от себя хотя бы на секунду, боясь, что тогда он проснётся и вернётся в мир, который его отверг. Только тогда, когда Крис во сне сам соскальзывает с неё, женщина встаёт и шагает по комнате. Она приближается к столу, находит на нём смятое письмо и расплывшимися буквами и читает то, что разбирает. Даже этого ей достаточно, чтобы понять, что случилось. Крис спит до самого утра — о том, что солнце едва ли начинает всходить, он догадывается, потому что мама отодвинула шторы и открыла окна, чтобы проветрить комнату. Её рядом нет, и, может быть, она только на кухне, а может, вообще не вернётся, но Крис не хочет проверять. Он недолго лежит в кровати, а потом поднимается с неё, уходит в душ и возвращается, проведя там не больше десяти минут — рутина должна помочь привести голову в порядок. Крис знает, что сойдёт с ума, если останется в комнате ещё хоть на секунду, поэтому он выходит на улицу, но и там ноги сами ведут его по знакомому маршруту. Дверь лавки, в которой Ланси оставил часть себя, встречает его неприступностью — нельзя и подумать, что Ланси в самом деле будет там ждать его, но Крис всё равно надеется. Он дёргает ручку, но та не подаётся, и тогда Крис опускается на ступеньки крыльца. Здесь дышится свободнее — может быть, не так ощущается присутствие Ланси, хотя и здесь между ними было слишком много всего. Крис вспоминает каждое прикосновение, каждый поцелуй, вспоминает их прогулку и то, как Ланси впервые взял его за руку на улице. Каждое воспоминание делает ему больнее, но доказывает, что он ещё жив, что с уходом Ланси сердце не перестало биться, а лёгкие дышать. Лучше бы наоборот. Сзади раздаётся щелчок двери. Крис в первую секунду думает, что ему кажется, а потом он вскакивает с места, разворачивается и натыкается на стену обжигающего холода. Перед ним такие знакомые и в то же время чужие глаза, которые светятся мёртвым голубым светом, будто бы два безжиненных драгоценных камня. Крис видит их второй раз в жизни, но и одного раза было достаточно, чтобы проникнуться лютой ненавистью к этим глазам. Он бы вырвал их, лишь бы никогда не видеть подобного взгляда. — Что ты здесь делаешь? — первое, что слетает с губ. — Я бы задала тебе тот же вопрос, но мне не очень интересно, — вздыхает Инспира, перешагивает порог и закрывает дверь. — Мне не запрещено здесь быть. — Это не твоя лавка! — резко напоминает Крис, а потом вдруг абсолютно меняется в голосе и звучит почти умоляюще: — Ты знаешь, где он? Ты ведь знаешь, да? Скажи мне. Ключи исчезают в сумке. Крис прослеживает за связкой взглядом, а затем возвращается к отвратительным мёртвым глазам. Инспира зажимает меж губ сигарету, вдыхает лёгкий дым и дёргает уголком губ. Звучит усталое: — Видишь ли, я с некоторых пор принципиально не вру, — делится она. — Поэтому да, знаю. И нет, не скажу. Не ищи его, Крис, тебе это нужно ещё меньше, чем ему. Он подарил тебе шанс на нормальную жизнь, если ты не хочешь им пользоваться — твоё право, но подари ему такой же шанс. Не делай его жертву напрасной. С каждым словом Крис всё больше мрачнеет. В нём клокочет злоба, и обратный отсчёт до взрыва уже пошёл. Когда Инспира заканчивает, Крис уже вот-вот сдерживает себя. Он, тщательно выговаривая каждое слово, произносит: — Не тебе решать за нас, тем более за меня. Я не стану тебе ничего объяснять, но ты не имеешь право прятать его от меня. Дай мне поговорить с ним, хотя бы звонок. Пожалуйста, — он вновь идёт на унижение, он умоляет, он готов даже целовать ноги этой отвратительной ему женщины, только бы она помогла. — Мне твои объяснения не нужны, оставь их при себе, как и мольбы, как и слова о любви, как и всё, что ты ещё можешь сказать, — холодно отрезает Инспира. — Я не изменю своего решения, и даже звонка не будет. Ланси нужно научиться нормально жить, и каждое напоминание о тебе будет мешать ему. — Неужели тебе настолько плевать на других? — вспыхивает Крис, когда та тонкая грань оказывается пересечена. — Ты же не человек, ты просто бездушное чудовище. Если бы я только мог... Крис запинается. Он не знает, что ещё сказать, не знает, чем пригрозить, не знает, как говорить с куском льда, у которого в самом деле нисколько чувств. Но Инспира, будто отрицая его слова, приподнимает брови и усмехается: — Ты бы что? Убил меня? — предлагает она. — Я вижу мертвецов каждый раз, когда закрываю глаза, я и сама ничем не отличаюсь от них. Не пугай меня смертью. Ты сделаешь мне одолжение, если прекратишь это, но... Ты всё равно думай, когда, кому и что говорить, ладно? Крис только теперь ощущает напряжённый взгляд, упирающийся в спину. Он оборачивается и видит незнакомого человека, которого точно не видел ни разу до этого — парень не сильно старше его самого с такими же пустыми, как у девушки, глазами, и серыми волосами, в которых пятнами расползается седина. Он стоит, прислонившись спиной к дверце машины, внимательно следя за тем, что они делают. Крис оборачивается к девушке, но та проходит мимо, и ему остаётся только провожать её взглядом. Когда Инспира останавливается у той же машины, она оборачивается к Крису и продолжает: — Он сам ушёл от тебя, и я не хочу судить о причинах, но это было его желание. Уважай его хоть немного. Если он захочет, он вернётся к тебе, но... — Инспира передаёт остаток сигареты в пальцы человека рядом с ней. — Не живи прошлым. — Ты не знаешь, что это такое! — отрубает Крис, с яростью наблюдая за двумя людьми, которые топят друг в друге своё одиночество, пока он вынужден жить наедине со своей болью. — Я знаю, — шелестит женский голос, смешиваясь с лёгким порывом ветра. — Иногда принять настоящее ничуть не легче, но это необходимость. Ошибки стоят слишком дорого, и Ланси уже платит свою цену. Я не имею права его держать, но я буду рядом, пока ему нужна моя помощь. Инспира, пока говорит это, не смотрит на Криса — её взгляд прикован к человеку напротив, будто она говорит это ему, себе и сразу всему миру. Он, болезненно улыбнувшись, с лёгким упрёком кидает: — Не учи людей тому, чего не смогла добиться сама, — его голос едва слышен им двоим и не доходит до Криса. — Ты тоже не в силах отпустить прошлое. — И поэтому я знаю, что это нужно, — так же тихо откликается она. — Поехали, Верум. Нам больше нечего здесь делать. Он открывает дверь машины, помогает сесть девушке, а затем обходит автомобиль и занимает пассажирское сидение. Они сдвигаются с места и скоро исчезают в переплетении улиц, оставив Криса на том же крыльце, прибитым к нему собственным разочарованием. Он ненавидит Инспиру и ненавидит человека, имени которого так и не разобрал, ненавидит весь мир, но не может ненавидеть Ланси. Кто угодно заслуживает ненависти, только не он. И пускай он — единственный, кто сделал Крису по-настоящему больно, значит, Крис этого заслужил. Но тех нескольких дней, которые он не сосчитал, уже должно быть достаточно, чтобы расплатиться за грехи. Кажется, ещё одного такого дня Крис не вынесет. Никто не поймёт Криса, никто не сможет разделить его боли — ни этот бездушный призрак в человеческой оболочке, напрочь лишённый сострадания, ни любой другой человек. Крис и не пытается объяснить случившееся хоть кому-то. Он возвращается в общежитие, где взволнованная мама не находит себе места, тихонько извиняется, но отказывается от еды и, разместившись на кровати, утыкается взглядом в стену. Сил нет ни на что — ему не хочется говорить, есть или пить, хоть как-то поддерживать своё существование. Ему хочется, чтобы всё это закончилось, и, может быть, смерть будет для него лучшим вариантом, тем самым избавлением, о котором говорила Инспира. С того самого дня Крис дважды — утром и вечером, прекрасно помня о привычном расписании Ланси, выбирается к лавке, надеясь увидеть владельца или любого другого человека, который приведёт Криса к нему, но никого нет. Небольшой магазинчик стоит в запустении, покинутый своим хозяином, в этом сравнимый с Крисом, и постепенно тот начинает чувствовать странное единение с этим местом — может быть, всё из-за того, что когда-то Ланси считал их своей жизнью, а теперь так легко позабыл об этой самой жизни, выбрал новую и оставил позади старую. Но Крис не может отпустить его, он приходит сюда и заново ломает себе едва сросшиеся кости. — Милый, — он в который раз слышит умоляющий голос матери, когда она садится на кровать за его спиной и касается его плеча. — Крис, тебе нужно покушать, привести себя в порядок. Постарайся хотя бы немного, ладно? Она никогда не называла его этой формой имени, но сейчас зовёт именно так, зная, что на неё сын откликается хоть как-то. Ей невыносимо смотреть на то, как он быстро разрушается, и она готова принять всё, даже его любовь к мужчине, если это вернёт её мальчика, но этого недостаточно. Женщина остро чувствует свою вину за то, что, когда сыну нужна была её поддержка, заняла сторону мужа, но сейчас сделанного уже не исправить. — Я не хочу, — не сразу отзывается Крис, не повернувшись. — Прости, пожалуйста, и не обижайся, я знаю, что ты старалась, просто не смогу. — Что у вас случилось? — женщина спрашивает очень осторожно, готовая в любой момент отступить. — Может быть, я могу что-то сделать? — Никто не сможет, — глухо отвечает Крис. — Это я виноват в том, что он ушёл. И я правда уже тысячи раз пожалел о том, что сделал, а он всё равно не возвращается. Значит, он мне не верит. Значит, в этом я тоже виноват. Уезжай домой, мам, не нужно оставаться со мной, ты нужна там. За несколько дней ему удаётся уговорить её уехать. Крис обещает, что постарается привести себя в порядок и оправиться от произошедшего, но не верит сам себе и видит, что мама тоже ему не верит — она надеется на то, что у него получится, но понимает, что это совершенно необязательно. Крис, проводив её, возвращается к себе, взбирается на кровать, спиной прислоняется к стене и достаёт из кармана телефон. Он открывает последние набранные номера, смотрит на один конкретный и старается справиться с собственными слезами, пока выученные наизусть цифры отпечатываются на сетчатке глаза. Палец сам тянется нажать на экран, и после первого же гудка механический автоответчик сообщает о том, что номер недоступен. — Ланси, — Крис надолго замолкает, чтобы справиться со слезами, помня, что Ланси их не выносит. — Ланси, не оставляй меня, пожалуйста. Вернись ко мне, давай просто забудем это, забудем всё, сделаем вид, что ничего не было, будем и дальше вместе. Тебе не придётся мне ничего объяснять, я знаю, что сам виноват. Пожалуйста, Ланси, я готов пронести любое наказание, только не это. Это слишком жестоко для нас. Ответь мне, пожалуйста, мне очень-очень нужно снова тебя услышать, я так не могу, я ведь умираю здесь без тебя, Ланси. Это сообщение, как и десятки до них, не дойдут до адресата. Крис сбрасывает звонок, отбрасывает телефон на подушку и грубыми прикосновениями вытирает слёзы с щёк. Ланси просил его не плакать, а значит, что он правда постарается, если это было так важно. Ланси ушёл, боясь его слёз, а Крис теперь ненавидит то, что его глаза продолжают плакать. Он поднимается с кровати, приближается к столу, за которым так любил читать Ланси, и долго рассматривает нетронутое содержимое. Даже находиться на его территории кажется чем-то запретным, но без этого Крис не может дышать. Он протягивает руку к поверхности стола и берёт ножницы. Крис долго рассматривает небольшой предмет, удобно лежащий в ладони, вспоминая то, как именно ими Ланси пользовался, когда надо было что-то вырезать, а потом разворачивает их, сжимает ручки в кулаке и касается острого конца кончиками пальцев. Крис, нисколько не раздумывая, попросту не находя на это сил, вскидывает голову и одним резким движением, не колеблясь, пронзает правый глаз. Острый предмет врывается в лопнувшую кожу и проникает глубже, Крис приглушённо вскрикивает, но зажимает рот ладонью, с силой прикусывает руку и не позволяет себе ни одного лишнего звука, принимая наказание, которое заслуживает, то самое, которое должно последовать за его слёзы. Ланси ненавидит их, а значит, что Крис не имеет права плакать. Значит, он должен лишить себя глаз, лишь бы больше никогда не расстраивать своё божество. Кровь капает из раненной глазницы, густыми пятнами расползается по поверхности стола и скоро наверняка засохнет, но Криса это совершенно не волнует. Пускай его кровь будет жертвой, которую он приносит на алтарь, только бы Ланси вернулся. Он одним резким движением вырывает лезвие, ощущая, как оно разрывает глаз изнутри, и руками, дрожащими от боли, пытается нацелиться на левый глаз, когда видит пустующее место там, где всегда стоял Феникс. Ланси забрал его. Ланси не смог отпустить Криса и их связь, не смог оставить его подарок и забрал его с собой. Крис до этого и не смотрел в сторону Феникса, не смотрел вообще в сторону, где жил Ланси, потому что каждый взгляд на пустущующую половину комнаты делал слишком больно, но теперь он глядит единственным целым глазом, на котором от боли выступают кристаллы слёз, и не может поверить тому, что видит. Ланси не разорвал их связь, он всё ещё держится за то, что было, а значит, что Крис должен найти его, значит, ещё не всё потеряно, ещё есть шанс, что Ланси простит и примет его, когда увидит всё то, через что пришлось пройти Крису. Окровавленные ножницы вываливаются из дрожащих пальцев и падают в лужу крови, а Крис ощущает, как на губах против воли расползается безумная улыбка. — Ланси, — зовёт он, будто через такое расстояние тот и правда может услышать его, — я обязательно найду тебя, слышишь? И мы снова будем вместе. Я ни за что не отсуплюсь и не позволю никому встать между нами. Крис не ощущает того, как по правой стороне лица течёт кровь. Он опускается в чужое кресло, пододвигает к себе и зажигает единственную свечу, хотя сейчас солнце ещё не зашло, но ему нужен аромат табака, чтобы жить. Крис запускает руку во внутренний карман кардигана, в котором всё это время прятался от холода, и достаёт оттуда фотографию, откуда на него смотрит Ланси. Ланси не любил фотографироваться, и на этой фотографии он почти не похож на себя настоящего — это фотография из интерната, сделанная десять лет назад. Здесь у него ещё каштановые волосы.