10

25 апреля 2025, 00:54

Как ни странно, за это время она действительно успела остыть. Выдохнуть. Переварить. Поездка оказалась неожиданно лёгкой — будто мир решил ненадолго перестать тянуть за плечи. Родители встретили сдержанно, но тепло. Словно знали, что сейчас ей не нужны слова, только присутствие. Мама варила борщ, как в детстве, с этим странным перцем, который никто кроме неё не любил. Отец включал музыку с винилового проигрывателя, заваривал чай, засыпал его листьями на глаз. Она сидела рядом, молчала. Днем бродила по знакомым улицам, которые за это время почти не изменились. Разве что деревья стали выше. Иногда заглядывала в окна чужих квартир — случайные фрагменты жизни вспыхивали и гасли, как сцены: вот кто-то моет посуду, вот кто-то гладит рубашку, кто-то смеётся над телефоном. Она наблюдала за ними так, как смотрела бы репетицию — ищущим, внимательным взглядом. Думая, что можно забрать с собой: интонацию, жест, выражение лица. Читала книгу на кухне, гладила старого кота, которого завели уже после ее отъезда. Много спала. Почти не говорила. И очень много думала. О себе. О детях, которые писали ей, а она так и не ответила. О завуче. Думала о том, чего она хочет на самом деле. И что уже давно это знает. Просто боится признать. Обратная дорога казалась необходимым финалом. Даже попутчики в поезде были на удивление приятными. Спокойные, неразговорчивые, будто тоже понимали — ей нужно просто доехать. Без лишнего. Всё как будто само собой намекало: время возвращаться. Она вышла одной из первых. Едва ступив на перрон, почувствовала, как воздух Калуги обнимает её по-своему — тяжеловато, но родно. Дул слабый ветер. Было пасмурно, но не мрачно. Рюкзак на плечах, волосы растрепаны после сна, в ушах — наушники, в которых уже не играла музыка. Быстро прошла через вокзал, пробежала глазами знакомые стены, наполовину закрытые киоски, и вышла на площадь. Пару человек сидели на лавочках, кто-то ждал транспорт, кто-то пил кофе из картонного стаканчика. Она выбрала дальнюю скамейку, села боком, вытянула ноги, скинула рюкзак. Достала сигареты. Закурила. Пока одной рукой держала сигарету, другой открывала приложение такси. Сначала до дома, потом сразу до нового места работы. Есть предположение, что ее потеряли. Сомнительно, конечно, но что-то подсказывает, что люди не исчезают с работы практически сразу после того, как устроились. Особенно, если у них там репетиции. Особенно их же постановки. Непрофессионально. Глупо. Она нажала «Заказать», и машина появилась на карте почти мгновенно. Улыбнулась. В памяти всплыла старая сцена. Зима, вечер. Она стоит с отцом на остановке. Снег валит, ветер бьёт в лицо, ни одного автобуса на горизонте. И вот — отец достает сигарету, прикрывает ладонью огонек, делает первую затяжку. И в ту же секунду — свет фар. Автобус. Так бывало не один раз. Стряхнула пепел, затушила окурок, поднялась с лавки и направилась к машине. Села на заднее сиденье и молча кивнула водителю.

***

В театре, как и всегда, было шумно. Этот знакомый гул — перемешанные голоса, смех, звон упавших реквизитов — доносился прямо на улицу сквозь приоткрытые окна. — Спасибо, — коротко бросила таксисту, захлопывая за собой дверь. Рюкзак привычно ударил в спину, и она с усилием подтянула лямку. Шаг уверенный, как будто не было этих дней отсутствия. Вошла через главный вход. Иван Петрович кивнул ей как ни в чем не бывало, будто видел ее вчера. — Здравствуй, Таня, — произнес он, не отрываясь от газеты. Она ответила так же просто, с короткой улыбкой и спокойным «Здравствуйте». — Давно твоих ребят не видно, — начал он. — Больше не придут, запретили, — вздохнула. — Я никому не говорил, как договаривались. — Знаю, спасибо, — не хотела продолжать диалог. Поднялась по лестнице на второй этаж и открыла дверь в репетиционный зал. Здесь все было как всегда. Суета, беготня, движения. Кто-то волок тяжёлую деревянную ширму, другой в это время торопливо отматывал провода. За креслами жевали бутерброды, поправляя свет — будничная многозадачность, в которой никто и не пытался быть изящным. Рядом спорили о том, как правильно поставить сцену с лестницей. Было ощущение, что на неё никто не смотрит. Она тихо присела в одно из крайних кресел. Чтобы не мешать, не выделяться. На неё и правда почти никто не обратил внимания. Почти. Вика заметила. Сначала мельком. Взгляд — на секунду, случайный. Потом — ещё один, чуть дольше. Потом она повернулась уже прямо, но ничего не сказала. Только наблюдала. Хотелось встать и воскликнуть: «Да говори уже, если хочешь. Не пялься так!». Только она успела подумать, что есть еще время подготовиться к расспросам, как прозвучало что-то вроде «на сегодня все» и через мгновение Вика уже сидела рядом. — Ну привет, — сказала она. Губы тронула лёгкая, чуть лукавая улыбка. — Привет, — отозвалась Таня, стараясь звучать спокойно. — Выздоровела? — в голосе Вики было и веселье, и забота. — А?.. — Таня моргнула. — Я тут всем говорила, что ты при смерти, — Вика с показным страданием откинулась на спинку кресла и приложила ладонь ко лбу. — Я к родителям ездила. В другой город. Нужно было… просто уехать. Вика нахмурилась, но не осуждающе, а с лёгкой тревогой. — Что-то случилось? — Сплюнь, — Таня усмехнулась. — Просто… думала. — О чем? — Да ни о чем. Ну, о себе. О работе. — Угу. В общем, если ещё раз захочешь подумать — сообщай. — Прости. — Да ладно, — махнула рукой. — Ты же не специально, просто предупреждай. Она замолчала, будто что-то взвешивала. Потом подняла глаза: — Слушай, у меня друг сегодня в клубе играет. Диджей. Там ещё наши будут. Может присоединишься? Отдохнёшь. — Если честно не очень хочется. — Жаль, — Вика нахмурилась. — Но ты мне должна, я тебя прикрывала. И, кстати, та подруга из театра тоже будет. Предложение то ещё в силе. — Пойду, если не будет разговоров про работу. — Поняла, никакой работы. Обещаю, — изобразила закрывание рта на замок. — До вечера, — встала, расправила толстовку и вышла из зала. Таня осталась сидеть. Пальцы машинально теребили лямку рюкзака. Когда она вообще в последний раз танцевала? В Сочи?

***

Как люди выбирают, в чём пойти? В чём «нормально», в чём «уместно», в чём ты — это ты, но чуть лучше, чуть свежее, чуть увереннее? Она стояла напротив открытого шкафа, как перед входом в лабиринт. Перебирала вещи. Всё казалось не тем. Слишком домашнее — как будто собралась выносить мусор. Слишком офисное — как будто снова идет на собеседование. Слишком её. А она сейчас не знает, кто она. Хочется написать Вике. Нет — даже не так. Хочется написать сразу всем: Вике, Ане, да хоть своей младшей двоюродной сестре. Узнать, что сейчас вообще носят, когда идут «отдохнуть». Что надевают, если ты человек, который только что вернулся из маленького отпуска под названием «подумать о жизни»? Пальцы тянутся к телефону, но зависают в воздухе. «Глупо», — думает она. Снова зарывается в вещи. Не надеется уже ни на стиль, ни на логику — просто на хоть какую-то внутреннюю реакцию. Выбор становится не осознанным, а почти жестом отчаяния. Старая толстовка. Серо-голубая, немного вытянутая, слегка поношенная. Теплая, безопасная. Та самая, в которой она ездила на юг, и возвращалась под утро с репетиций. Та, в которой можно спрятаться. Одевается быстро, как будто боится передумать. Джинсы. Кроссовки. Резинка на запястье — не украшение, просто привычка. Собирает волосы в пучок, потом тут же распускает. Смотрит в зеркало — не узнает себя. Ладонью чуть взъерошивает прическу — будто так станет живее. Вдруг вспоминается вечер с Марией Генриховной. После свадьбы. После устриц. После смеха. После воды. Как она подпрыгивала в танце практически босиком. Как ветер холодил кожу. Промокшее платье. Пиджак Марии оказывается у неё на плечах — сухой, тяжелый, с чужим запахом. И как в тот момент ей не нужно было выбирать одежду, потому что на ней уже было всё нужное — легкость, свобода и внимание. Тёплое, спокойное внимание. Вздохнула, почти с раздражением. Сейчас не тот вечер. Сейчас — клуб. Люди. Музыка. Спасибо, Вика обещала без разговоров про работу. Просто вечер. Может, если надеть толстовку — получится остаться собой. Может, это не будет ошибкой. А может в этой вечеринке есть шанс почувствовать что-то новое.

***

На входе — очередь. Люди кучкуются, кто-то курит, кто-то смеется, кто-то уже танцует. Она становится чуть в стороне, ближе к стене, чтобы не быть посреди, но и не сливаться с толпой. Закуривает, держа сигарету близко к лицу — как будто ставит щит. Не от людей, а от ощущения собственной неуместности. Пишет Вике: «я тут» — быстро, без точек, без смайликов. Как будто короткое сообщение меньше выдаёт её волнение. Ответ не приходит. Может, Вика ещё не вышла. А может, уже танцует. Или — худший вариант — видит, но не отвечает специально. Звук изнутри вытекает наружу через открытую дверь — басы вибрируют воздух. Внутри темно, но вспышки света выхватывают лица, вспотевшие виски, распахнутые рты, обнаженные плечи, поднятые руки. Она проходит через плотную завесу запахов — пот, духи, алкоголь, сладковатая жвачка и нечто фруктовое. Прямо перед ней кто-то целуется, она резко отворачивается, делает несколько шагов и берёт пиво — горечь щекочет горло, пробирает до позвоночника. Кажется, именно в этот момент её наконец отпускает. Снова пишет: «ты где?». И почти сразу замечает Вику — та машет у диджейского пульта, сияющая, улыбается, как будто весь зал — её территория. Таня направляется к ней, пробирается сквозь плотные тела. Музыка гремит, всё внутри пульсирует. Она начинает двигаться — сначала скованно, плечи прижаты, руки не знают, куда себя деть. Но ритм втягивает. Через пару треков она уже танцует — по-настоящему, с удовольствием. Улыбается кому-то, кто делает ей комплимент. Позволяет себе знакомство — имена, которые сразу забудутся, разговоры, легкие касания плеч. Всё будто во сне: шумном, пьяном. Поднимается к Вике. Никогда не была у пульта — сверху всё похоже на калейдоскоп: свет, движение, мгновения. И вдруг Таня осознаёт, что она — часть этой ночи. Что ее, такую, какой она никогда не бывает днём, тоже втянуло. Здесь можно просто быть. Ещё пиво. Потом коктейль. Потом курилка. Потом снова пиво. Позже — туалет. Она идёт немного шатаясь, просит ребят подождать у бара. Дверь хлопает, и Таня замирает. Аня Павлова. Её ученица. У зеркала. Целуется с каким-то взрослым парнем. Они даже не замечают её. Кашляет, громко, скрещивает руки на груди: — Это женский, между прочим. Он отрывается от Ани, раздраженно смотрит: — Ну и что? Отвали, тётя. Таня подходит ближе. Голос низкий, спокойный: — Ей нет шестнадцати. И я — её учитель. Он хмурится. — Серьёзно? — поворачивается к Ане. — Это правда? Та пьяная, с растрепанными волосами, мотает головой: — Я вообще её не знаю. Парень бросает что-то резкое, посылает обеих и уходит, хлопнув дверью. Она поворачивается к Павловой, хватает за запястье, тихо, но твёрдо: — Пошли. Аня сопротивляется. — Я никуда не пойду! Отпустите! — Хочешь, чтобы я вызвала твоих родителей? — смотрит прямо в глаза. — Или сообщила в школу? Выходят обратно, идут к барной стойке к ребятам. — Мне нужно её отвезти. Это моя ученица. Простите. — Ну вы же пришли веселиться, вот и веселитесь, я вам зачем, — возмутилась Аня. — А я и веселюсь, — бросает она и ведет Аню к выходу. Та дёргается, пытается вырваться, но Татьяна не отпускает. Тащит через толпу, как будто вырывает из какой-то другой реальности. На выходе они почти бегут. Холодный воздух обрушивается, как пощёчина. Аня сжимает руки в кулаки, Таня с жадностью закуривает, как будто никотин помогает остаться спокойной. Там, среди вспышек света и жара чужих тел, Павлова была какой-то другой, взрослая, дерзкая. А теперь — просто девчонка в старом свитере, с размазанной помадой и испуганными глазами. — Ты больная, — говорит это беззлобно, с дрожью. — Нормальные люди так не делают. — Нормальные люди не целуются в клубных туалетах со взрослыми мужиками, — Таня выдыхает дым в сторону, будто не хочет, чтобы он коснулся Ани. — Ты хоть представляешь, что могло быть? — А вам-то что? Вы теперь не руководитель. Вас вообще уволили. За… — Аня запинается, потом нарочито громко добавляет: — За секс с завучем. Таня молчит. Смотрит в сторону. — Я просто… — Аня выдыхает. — Я хотела почувствовать, что я что-то значу. Хоть для кого-то. — Ты значишь. Но не так. Не через это, — голос Тани мягче. — Ты — умная. Ты красивая. И ты ещё ребёнок, Ань. — Я не ребёнок, — вдруг очень тихо. — Тогда веди себя, как взрослая. Пошли. Такси. Они едут молча. Сидят по разным краям, уткнувшись в окна, словно пытаясь уйти от чего-то, что не хочется обсуждать. Таня следит за тем, как тени деревьев мелькают за окном, как свет фар размазывается по дороге, а Аня смотрит в сторону, не обращая внимания на мир вокруг. Время тянется, и в машине становится тяжелее от молчания. — Включите что-нибудь, так тошно в тишине, — заговорила Татьяна. Таксист молча кивает и нажимает кнопку на панели. Включается радио, и сразу начинает играть та самая песня с сочинской дискотеки. Песня, под которую они танцевали после того самого несправедливого проигрыша. Таня немного двигается в такт музыке, чувствуя, как звуки, знакомые и отголосочные, возвращают в тот вечер. Она улыбается уголками губ, как-то невольно. Толкает Аню плечом: — Эй. Узнаешь? Аня резко поворачивает голову, но её лицо остается напряженным. Она отмахивается: — Отстаньте… — Да ладно тебе, — Таня смеётся, продолжает двигаться. — Давай. И вот, спустя несколько секунд, Аня вдруг улыбается. Неловко, чуть растерянно, но искренне. И словно по наитию, её плечи начинают двигаться в такт музыке. Она наклоняет голову и тихо говорит: — Только не отвозите меня домой, — шепчет она, едва ли слышно. — Я пила. — Что именно? — Таня напрягается Аня без запинки начинает перечислять: — Пиво. Коктейль. Потом, кажется, самбуку, — делает паузу, как бы раздумывая, — А ещё… предлагали травку. — И ты? — Отказалась. Стремно было смешивать, — отвечает она, слегка пожимая плечами. Таня выдерживает паузу, потом нарочно спокойно: — Хочешь? У меня есть. Она замирает, резко поворачивается к Татьяне, её глаза расширяются. — Серьёзно? — Ты чё? — смеется. — Я пошутила. Машина останавливается. Она платит, выходит, чуть покачиваясь, помогает Ане вылезти. — Таксист, наверное, думает, что я тебя украла. В лифте едут молча. Затем Аня скидывает обувь в прихожей, не раздеваясь идёт на кухню, открывает кран и начинает пить прямо из ладоней. Таня стоит в прихожей, наблюдая за этим, и не может сдержать смех. Подходит к ней: — Подвинься. У меня есть фильтр. Наливает себе воды в кружку. Аня бормочет что-то невнятное в ответ, затем вскрикивает: — Я первая в туалет! — и убегает. — Никакого уважения в собственном доме, — кричит Таня ей вслед. Позже, они ложатся на кровать, и, чтобы развеять ещё одну преграду молчания, Таня включает фильм. Но Аня неожиданно пододвигается ближе и, с тоской в голосе, начинает шептать: — Я влюбилась… Но это не взаимно. — Не продолжай, — Таня смотрит на неё. — Завтра пожалеешь. — Нет, не пожалею… — Аня упрямо мотает головой. — Раньше пила? — Нет… — Тогда завтра всё поймёшь, — Таня включает звук громче. Шум усиливается, и Аня затихает, как будто её слова просто растворяются в воздухе. Минут десять тянется тишина. Через некоторое время Павлова погружается в сон. Таня осторожно встаёт, укрывает её. Берет с собой подушку, плед, тихо прикрывает дверь и уходит на кухню. Расстилает на полу, заваривает сладкий чай, садится, скрестив ноги. Включает телефон. Видит те сообщения в чате театрального кружка. В словах — разочарование, злость, бессилие. Прочитав несколько строк, она понимает, что ничего не может ответить. И, по сути, не знает, что сказать. Они правы. Они имеют право на эмоции. Затем она открывает чат с Марией Генриховной. Долго смотрит на экран, её пальцы бегают по клавишам, но слова не приходят. Она усмехается, когда видит, как неловко получилось её сообщение: — «Я завтрр прижу говоритб на сякб круюка.» Таня кладет телефон на пол, смеясь над собой. Она ставит чашку с чаем рядом и чувствует, как наконец отпускает напряжение. В этот момент, словно в первый раз за весь вечер, она чувствует, что всё, что было, не прошло зря.

Татьяна Викторовна

02:34

Я завтрр прижу говоритб на сякб круюка

Мария Генриховна

02:35

Татьяна Викторовна