3.2

Лифт закрылся. Щелчок, механическое гудение. Мария стояла, глядя в пол, будто слова, оставшиеся в машине, ещё звучали. Лифт полз медленно — один, два, три… На пятом она машинально поправила волосы. На шестом достала из сумки ключи. На седьмом — телефон мигнул. Экран загорелся. Сообщение от Татьяны Викторовны.

Он всё видел

Мария застыла. Свет телефона бил по глазам, будто изнутри. Она не моргала. Только читала. Один раз. Второй. Пальцы дрогнули, и ключи звякнули об пол. Двери открылись. Но она не вышла. Только стояла, глядя на экран, как будто могла найти там хоть какую-то инструкцию: что делать, как объяснить, кому врать первым. Потом вдруг подняла глаза. Словно кто-то — или что-то — подтолкнуло изнутри. Не страх. Не стыд. Не даже вина. А голос. «Я просто прошу честности. С собой…». Слова отозвались в голове — ровно, отчётливо. Будто она сказала их сейчас, шепнула в ухо. Мария еще раз перечитала сообщение и убрала телефон в карман. Нагнулась, подняла ключи. Сделала шаг вперёд. Никаких глубоких вдохов. Ни внутренней речи, ни драматичных шагов. Просто — вышла. Как в холодную воду: если долго стоять у края, не прыгнешь никогда. Остановилась у двери. Привычное движение — пальцы скользнули к замочной скважине. Она могла просто открыть и войти. Как всегда. По привычке. Но не стала. Посмотрела на ключ. Потом — на кнопку звонка. Наконец подняла руку и нажала. Словно постучалась в то, что откладывала годами. И почти сразу за дверью — шаги. Мужские. Знакомые. Дверь открылась. Араик стоял босиком, в футболке, как будто уже всё понял. Он посмотрел на неё. Не удивлённо. Не злобно. Просто ждал. И она заговорила первой. — Я могла бы открыть дверь. У меня есть ключ. — Пауза. — Но я не хотела прятаться. Его брови чуть дрогнули. Глаза не отводил. — Ты всё видел, — сказала она. Он не ответил. Только кивнул. — Я ж имею право посмотреть кто в такое время подвозит мою жену. Это ведь не такси, правда? Машина слишком долго стояла во дворе. — Не такси. — С кем ты была? — Подожди…ты видел? — переспросила уже тише. Араик смотрел внимательно. — Машину. Стояла минут десять под окнами. Что происходит? Мария замерла. Ресницы дрогнули. Он не видел. Не мог. — Кто был за рулём? — продолжал он. — Татьяна Викторовна. Она меня подвезла после репетиции. — Вот как. Значит, теперь вы и ездите вместе? — Она просто предложила. Я согласилась. Это не… — она осеклась. Слишком опасно продолжать. — А я-то думал, ты опять в театре. С детьми, с этими костюмами. А у вас, оказывается, вечерние прогулки. — Это не то, что ты думаешь, — быстро сказала Мария, глядя в него. Прямо. — А я ничего и не думаю. Просто стою, смотрю, как моя жена из машины выходит, а потом даже в глаза не смотрит. Пауза. Мария сглотнула. — Поэтому я позвонила в дверь, а не стала открывать ключом. Он чуть прищурился. Смотрел долго. — Чтобы я мог тебя расспросить? — Чтобы не было ощущения, что я что-то скрываю. Даже если… ты всё равно подумаешь, что я вру. Он отвернулся, пошёл по коридору. — Не врешь, а не договариваешь. Тонкая разница. — Всё не так просто, — сказала она, тихо, почти себе. Он остановился. — Ты правда с ней подружилась? — Мы работаем вместе. Он усмехнулся. — Ну да. А теперь и катаетесь вместе. Она не ответила. Только смотрела в спину. Понимала, что стоит в полушаге от провала — но уже не так страшно. Главное: не видел. Не знает. Есть время. Он обернулся снова. Спокойно. Усталость в глазах. Был готов что-то сказать. — Я курю, — резко выдала Мария. Он приподнял бровь. — Что? — Мы курили в машине. Я. И она. Я тоже. Курю. Иногда. Он смотрел пару секунд — с удивлением, потом с лёгким прищуром. Коротко усмехнулся, но в этой усмешке не было тепла: — Татьяна Викторовна, похоже, плохо на тебя влияет. Мария не ответила. Он сделал шаг, не повышая голос, но в словах уже слышалось: раздражение, уязвимость, ревность, усталость: — Сигареты, кстати, ты тоже на мою кредитку покупаешь? Или у вас с Татьяной Викторовной уже общая? Мария спокойно: — У меня есть свои деньги. Он махнул рукой: — Конечно. Ты же взрослая, можешь решать сама, с кем курить, с кем кататься. Мне просто… знать бы заранее, что у нас тут теперь такой режим. Без предупреждений. — Я не собиралась прятаться, — сказала Мария. Спокойно. Без оправданий. Он отвернулся, снова пошёл по коридору. На ходу: — Видимо, я уже и не тот, с кем что-то согласовывают. Она осталась стоять. Сказать главное — не смогла. Но впервые сказала хоть что-то. И не соврала. Себе — точно. И от этого стало чуть легче. Тренировочный раз. С чего-то же надо начинать.

***

Мария лежала на краю кровати, лицом к стене. Свет давно выключен, но она всё ещё не спала. Просто лежала с закрытыми глазами, не хотела нарываться на продолжение разговора. Он подошел не сразу. Зашёл в спальню молча, устало, как будто взвешивал что-то на пороге. Потом лёг рядом. Но через несколько минут — подвинулся ближе. Её дыхание не сбилось. Он положил ладонь на её спину. Осторожно. Плавно. Провёл вдоль позвоночника — будто невзначай. Потом чуть ниже. Задержался у талии. — Ты спишь? Она не ответила. Не пошевелилась. Дышала чуть глубже, чуть ровнее, как делают только те, кто очень хочет, чтобы их не трогали. Он провёл рукой ещё раз. Уже чуть увереннее. Ждал. Но ответа не было. Ни движения навстречу, ни даже вздрагивания. Только чужая спина перед ним — непроницаемая, как стена. Он отвернулся, лёг на спину. Подушку чуть скомкал под щекой. Дышал тихо, но уже не сдержанно — как человек, который смирился: не сегодня. Мария лежала всё так же. Спиной к нему. С закрытыми глазами. Тихо. Вибрация. Короткая, приглушённая. Телефон загудел на тумбочке. Один раз. И всё. Она не шевельнулась. Только сердце ёкнуло — она уже знала, кто. Минуты тянулись. Он начал дышать глубже. Умиротворённее. Спокойнее. Тело расслабилось, пальцы чуть дёрнулись. Заснул. Только тогда она открыла глаза. Осторожно вывернулась из-под одеяла. Телефон лежал там же, где она оставила. На экране — как и ожидалось:

Ты в порядке?

Мария не ответила. Вышла из спальни. Закрыла дверь. Села в темноте на кухне, поджав под себя ноги. Только тогда набрала: Я не знаю Ответ пришёл почти сразу.

Хочешь, приеду?

Потом — ещё одно, через пару секунд:

Он что-то понял? Как отреагировал?

Мария долго смотрела на экран. Телефон лежал у неё на коленях, пальцы чуть подрагивали от холода и усталости. Она не знала, что именно ответить — хотелось сказать: «Нет, не приезжай», и одновременно — «Да, просто приедь». Она набрала: Не приезжай. Он не видел. Думает, ты просто меня подвезла И добавила после паузы: Я сказала, что мы курили в машине. Он недоволен. Но это всё, что я ему сказала Экран снова мигнул.

Теперь ты под домашним арестом?))

Мария провела рукой по лицу, будто стирала день. Набрала: Я очень устала. Это когда-нибудь кончится? Ответ не приходил. Мария уже почти убрала телефон, как экран снова вспыхнул.

Конечно. Но не само

Мария смотрела на это короткое сообщение долго. Словно там было больше, чем написано. Или, наоборот, не хватало самого главного. Обнадеживающе)

Прости

Мария чуть улыбнулась. Почти незаметно. Слова кольнули, но не больно. Скорее — напомнили, что всё это всё-таки происходит. И между ними — не пустота. Пауза. Затем она дописала: Не нужно. Это же мой выбор И не стала отправлять. Стерла. Положила телефон экраном вниз. Пусть будет тишина. Хоть немного.

***

В театре шёл полный сбор. Заключительная репетиция. Генеральная. На сцене — не только школьный кружок, но и актёры. Все, кто уже через несколько дней сыграет свои роли, были здесь. Зал напоминал улей: кто-то бегал с реквизитом, кто-то проверял свет, кто-то настраивал микрофоны. В костюмах, в гриме, с репликами вслух и шепотом — репетировали с самого начала. Без остановок. Почти по-настоящему. Мария Генриховна подошла к краю сцены, окинула взглядом своих учеников. Устали. Но никто не ныл. Напротив — кто-то расправлял плечи, кто-то вслух повторял текст. Вышла на улицу — не выдохнуть, а покурить. Сигарета уже была в руке, зажигалка — в кармане. На крыльце, у бордюра, в полутьме маячил силуэт. — Виктор Петрович, вы? — окликнула. — Ага, — водитель обернулся. — Решил тоже глотнуть свежего. Она кивнула, затянулась. Молча стояли пару секунд. Дым плыл вверх, к театральной лепнине. — Всё нормально, список мне передали, — сказал он, будто продолжая мысль. — Всех развезу, как просили. — Мы закончим около полуночи, — сказала она, оборачиваясь. — Понял. Каждого, до самого подъезда. Она кивнула. — Спасибо. Это важно. Родители должны знать, что их дети в безопасности. Он взглянул на часы. Мария обернулась. Узнала сразу — силуэт за рулём, манера остановиться резко, будто в последний момент. — Ну вот и ваша подруга подъехала, — усмехнулся Виктор Петрович. — Почти вовремя. Дверь хлопнула. Таня, запыхавшаяся, с рюкзаком на одном плече, выбежала на тротуар. Куртка нараспашку, волосы растрёпаны, в глазах — вечная спешка. — Как по таймеру, — тихо ответила Мария, но сердце почему-то уже сделало пол-оборота. Виктор Петрович выкинул окурок в урну у лестницы, глянул на Таню, потом снова на Марию. — Я за кофе. Вам взять? Мария покачала головой: — Нет, спасибо. Всё есть. Он кивнул, поплотнее застегнул куртку и зашагал вдоль фасада, исчезая в темноте за углом. Таня подошла ближе. Дышала чуть сбито после бега. Встала ступенью ниже, почти вплотную. Посмотрела вверх — на лицо Марии, освещённое тусклым светом уличного фонаря. Взгляд был внимательный, но без слов. Обернулась через плечо, убедилась, что водителя не видно. Не сказав ни слова, протянула руку и забрала сигарету из ее пальцев. На мгновение коснулась ладони — тепло, буднично, будто так и должно быть. Затянулась. Выдохнула вбок, в ночь. Мария посмотрела на неё сверху вниз, чуть прищурилась: — Ты как всегда вовремя. — У вас и без меня отлично получается, — отозвалась Таня. Мария протянула руку, глядя на Таню чуть искоса: — Вернёшь? Та быстро сделала ещё две затяжки подряд — жадно, как будто наспех проживала момент. Потом аккуратно вложила сигарету обратно в ее пальцы: — Возвращаю. Она сжала сигарету, не отводя взгляда. — В гримёрке есть еда, — сказала Мария, делая затяжку и отводя взгляд в сторону театра. — Даже выпить. Празднуем, считай, заключительный прогон. — Ну вообще-то я за рулём, — сказала Татьяна, не убирая улыбки. — Так что вашей задачей, Мария Генриховна, будет лично проследить, чтобы я не выпила ничего лишнего. Мария приподняла бровь, медленно выдохнула дым. — То есть вы заранее планируете напрашиваться на контроль? — Только если контролёр — вы, — ответила Таня, чуть склонив голову. — Остальных, боюсь, не перенесу. Мария покачала головой, почти незаметно усмехнулась. — Вы неисправимы. Татьяна только пожала плечами. Мария Генриховна затушила сигарету о край бетонного бордюра, сбросила окурок в урну и повернулась к Тане: — Пойдём. Пока никто не успел всё съесть. Они поднялись по ступенькам вместе, плечом к плечу, и вошли в полутёмный вестибюль театра. Свет в коридоре бил тускло, но в конце — у двери в гримёрку — слышались голоса, смех и хлопанье пластиковой посуды. Мария толкнула дверь первой. Внутри — пахло мандаринами, лаком для волос и чем-то мясным. На столах — коробки с пиццей, пластиковые стаканы, остатки тортов. Кто-то уже переодевался из костюма, кто-то, наоборот, закалывал парик. — Вы где пропадали? — окликнула её Лена, сидевшая на столе, болтая ногами. — Мы думали, вы уже домой сбежали! — Встречала опоздавших, — отозвалась Мария, кивнув на Таню. — Не отпускайте её больше, — с улыбкой добавил кто-то из ребят. Таня подмигнула в ответ, проходя внутрь. Мария шла следом — чуть в стороне, чуть медленнее. Наблюдая. Тепло от ламп било в лицо, но почему-то не разгоняло внутреннюю дрожь. — Так, — сказала Лена чуть громче. — Десять минут на перекус, потом возвращаемся к четвёртой сцене. В костюмах. Полноценно. — Даже пиццу нельзя доесть? — простонал кто-то с куском в руке. — Сцена важнее. Особенно, если это ваша последняя репетиция перед залом. Шум немного стих. Все поняли — праздник праздником, но она следит. И значит, расслабляться ещё рано. А Таня — уже стояла у стола, наливала себе сок. Повернулась к Марии и, тихо, почти шепотом: — Контроль не дремлет. — Особенно за вами, Татьяна Викторовна, — так же тихо ответила Мария. Спустя несколько минут ребята уже выходили в зал. — Начнем через пять минут! — напомнила Лена, вытягиваясь в проёме. — Не тормозите, догоняйте. Мария кивнула, как будто всё под контролем. Отхлебнула воды, поправила рукав. — Сейчас догоним, — сказала спокойно. Дверь закрылась. И только тогда Таня молча подошла ближе. Один шаг, второй — почти неслышно. Мария обернулась, и в ту же секунду Таня, не говоря ни слова, взяла её за талию и притянула к себе. Тихо. Решительно. Без рывка, но так, что сомнений не осталось: она хотела именно этого. Мария на мгновение застыла. Вдохнула, выдохнула — коротко, как перед прыжком в воду. — Татьяна Викторовна… вы в своём уме? — произнесла она едва слышно, но не отстранилась. — Нет, — прошептала Таня. — Но я под наблюдением. Мария медленно покачала головой. Сняла её руки со своей талии, но не оттолкнула — просто сжала ладони, как будто пыталась вернуть себе равновесие. Потом выпрямилась, медленно отошла на шаг, будто возвращаясь в свою зону — строгости, контроля, дистанции. — Вы понимаете, что в любой момент можете подставить не только себя, но и меня? — произнесла она негромко. — Это не шутка. Это театр, школа, дети. Я — завуч. Вы — преподаватель. И если кто-нибудь что-нибудь… Она замолчала, выдохнула сквозь зубы. — Один неверный взгляд — и всё. Репутация, доверие, работа. Всё. Таня склонила голову, всё ещё глядя на Марию, будто не могла отпустить ни взгляд, ни эту близость. Потом, с усмешкой, тихо пробормотала: — Ну вы и скучная, Мария Генриховна. — Скучная. Контроль всё ещё на мне, — бросила она и пошла к выходу. На пороге обернулась на секунду: — Догоняйте. Дверь гримёрки за ней мягко прикрылась. Таня осталась на месте, едва сдерживая улыбку.

***

Репетиция шла полным ходом. В зале пахло кулисами, гримом, костюмами, чуть перегретым воздухом и нетерпением. На сцене периодически сменялись лица, Лена стояла сбоку, будто дирижёр, то кивая, то поднимая руку, то хлопая по стопке сценариев. Татьяна и Мария сидели в первом ряду — немного в стороне друг от друга, но всё равно вместе. Таня закинула ногу на ногу, подалась вперёд, всматриваясь в сцену с привычной сосредоточенностью. Мария держалась ровно. Спина прямая, руки на коленях, лицо — спокойное. Только пальцы выдавали напряжение: то поправляли край юбки, то сцеплялись, то разжимались, будто ей не хватало, за что уцепиться. Она молчала, не вмешивалась — просто наблюдала. Через некоторое время подошла Вика, тихо села рядом с Таней, скомкала бумажный стаканчик из-под кофе и сунула в карман. — Как у них всё живо сегодня, — прошептала она, склоняясь к Татьяне. — Кажется, даже без истерик обошлось. — Пока, — отозвалась Таня, не отрывая взгляда от сцены. — Но вечер только начался. Из-за кулис выскочила Варя, оглянулась на Дашу и замерла в нужной позиции. Сцена началась. В это же время Павлова нервно листала распечатку текста, иногда бросая взгляды на сцену, иногда — в сторону гримёрки. С ней рядом всё чаще мелькал Серёжа — тот самый мальчик, который, кажется, родился в костюме. Ни разу без рубашки, всегда с аккуратным воротничком и туфлями начищенными до блеска. Даже на репетициях. В школе его звали «депутатом», но он не обижался — только усмехался, поправляя бабочку. Они с Аней несколько раз незаметно исчезали — то под предлогом сменить реквизит, то потому что «надо кое-что проверить в гримёрке». Возвращались вовремя, не вызывая подозрений: репетиция шла строго по графику, и пока их реплики звучали со сцены, никто не обращал внимания на короткие исчезновения. Где-то между сменой декораций и очередной заменой костюма Татьяна заметила, как Аня и Серёжа в очередной раз исчезают. Просто выскальзывают из зала, как будто репетиция — дело десятое. — Ты видела? — тихо спросила Таня, кивнув в сторону пустеющих кресел. — Опять ушли? — Вика обернулась. — Может, курить? Таня помедлила с ответом. На миг ей показалось, что Аня пошатывалась, но издалека это могло быть и усталость, и просто шаг в сторону. В конце концов, репетиция тянулась уже несколько часов. — Пусть, — сказала она. — Всё равно сцена сейчас не их. Может, просто устали. Вика кивнула. На лице — ни тени тревоги. Татьяна вернулась взглядом к сцене, сделала пометку в блокноте, хотя рука двигалась по инерции. Она слушала актёров, следила за светом, но в голове что-то уже начало царапать — то самое чувство, когда всё вроде бы в порядке, но всё же не совсем. Ещё пару минут она пыталась сосредоточиться на спектакле, но мысли всё чаще уводило в сторону. Она посмотрела на часы, выдохнула и встала. — Я на пять минут, — бросила, не глядя. Мария кивнула, не отрывая взгляда от сцены. Вика скользнула глазами в сторону Тани, но ничего не сказала. Хлопнула дверь. Отчётливо. В коридоре на секунду повисла тишина. В гримёрке, будто по сигналу, шевельнулся Серёжа. Он осторожно приоткрыл дверь и выглянул. Убедился, что рядом по прежнему никого, повернулся к Ане: — Быстрей. Та молча кивнула и выскользнула первой. Через чёрный выход, проскальзывая по знакомому маршруту, они вынырнули на задний двор. Там было пусто, свет из зала сюда не добивал. Аня быстро прикурила, затянулась, глядя в темноту. Когда спустя пару минут вышла Таня, они уже сидели на бетонном бордюре, вытянув ноги, будто ничего и не было. Смотрели в небо, пили газировку из пластиковой бутылки и вели себя так, словно просто вышли подышать. — Удобно устроились, — сказала Татьяна, подходя ближе. — Можно? Они переглянулись. Аня пожала плечами. Таня опустилась рядом, на бетон. Подтянула колени, обняла их руками. Помолчала немного, прежде чем продолжить: — А вы, значит, так репетируете, да? — Просто проветриться вышли, — сказал Серёжа, глядя вперёд. — Там шумно и душно. — Ага, — кивнула Татьяна. — И по одному разу явно не проветривается. Аня закатила глаза, но ничего не ответила. — Часто бегаете? — спросила Таня, не дав себе перейти на нотации. — А то я вот только сейчас заметила. Серёжа промолчал. Аня тоже. — Я серьёзно, — добавила она чуть тише. — Я не собираюсь никого сдавать. Просто хочу знать, что происходит. Вы же умные. А сейчас… — она кивнула в сторону гримерки, — ведёте себя как дураки. Молчание. — Нравится чувствовать себя взрослыми? — спросила она. — Типа, «мы за сценой, у нас своя жизнь»? — А вам не нравилось в нашем возрасте? — бросила Аня, резко и слишком хлёстко. Таня усмехнулась — не злая, не усталая, а почти по-доброму. Пойманная. — Нравилось. Только у меня не было репетиций. И никто не ждал, пока я вернусь. Она посмотрела на них по очереди, но без давления. Просто — внимательно. — Слушайте, вы можете делать, что хотите. Но не в гримёрке, не перед выходом на сцену. Если вас вырвет во время финальной речи, это будет не бунт, а цирк. Поняли? Серёжа кивнул. Аня отвернулась. Но было видно — поняли. Таня чуть подалась вперёд, локтями упираясь в колени. Говорила не громко, почти спокойно: — Я не враг. Просто мне важно, чтобы вы понимали, где игра заканчивается. И где начинается настоящая жизнь. Пока вы этого не чувствуете. Серёжа мял в пальцах пробку от бутылки. — Мы… просто хотели чуть выдохнуть, — пробормотала Аня. — Я тоже. Вот сижу, дышу, — кивнула Таня в сторону неба. — Но вы не воздухом дышали, Ань. И не первый раз. Знаешь, почему я вышла? Аня не ответила. — Потому что вы сегодня слишком аккуратные. Слишком вежливые. Слишком незаметные. Это как тень на снегу: вроде ничего не произошло, но взгляд цепляется. Она встала. — Заканчивайте курить и идите обратно. А бутылку — мне. Потом поговорим. Серёжа достал из-под ветровки коробку с вином и молча протянул. Таня взяла ее, провела взглядом по ним обоим. Наклонила голову, сдержанно, но явно: — Объясните мне одну вещь. До этой недели вы вообще не разговаривали. Разные интересы, разные компании. А теперь — выходите вместе, возвращаетесь вместе, и вот вы уже… — она кивнула на коробку. — Командная работа? Серёжа открыл было рот, но Таня перебила, уже жёстче: — И ты? Ты же у нас образцово-показательный. Отличник. Первый в списке на олимпиаду. Ты-то что здесь забыл? Он выдержал паузу. Затем чуть выпрямился и с лёгким смешком сказал: — Я мужчина. Не мог не откликнуться на просьбу дамы о помощи. Аня фыркнула, отводя взгляд. Таня посмотрела на него долго — не то с удивлением, не то с насмешкой. Но ничего не ответила. Только вздохнула. — Через пять минут — сцена. Если не появитесь, импровизировать буду я. А это, поверьте, худший сценарий. Развернулась и ушла первой, оставив за собой тень сигаретного дыма и крепкую тишину. Вернулась в зал чуть позже, чем планировала. Сделала вид, что всё под контролем, хотя рука в кармане толстовки слегка дрожала. Села на своё место рядом с Марией и выпрямила спину. Мария сразу повернулась к ней. Не наигранно, не из вежливости: — Всё хорошо? — Да, — слишком быстро ответила Таня, не глядя в глаза. — Просто курили. Мария чуть прищурилась, словно хотела что-то добавить, но промолчала. Повернулась к сцене. Пальцы её замерли на подлокотнике — как будто она всё же заметила что-то не то в интонации. В этот момент Павлова и ее спутник вернулись. Сели тихо, даже слишком. Как будто никто никуда не уходил. Только щеки Ани были чуть ярче, чем надо, и глаза у Серёжи блестели с каким-то праздничным вызовом. Но никто, кроме Тани, этого не заметил. Пока. Репетиция приближалась к финалу. Лена вела актёров по переходам, отрабатывали свет и выходы. Вика выкрикивала ремарки, кто-то переодевался на бегу. Шум, суета — всё по плану. Когда настала очередь сцены с Аней и Серёжей, они вышли как ни в чём не бывало. Сыграли чётко, без провалов. Даже с каким-то неожиданным азартом — будто хотели доказать что-то кому-то в зале. Закончив, они быстро ушли за кулисы. Только когда репетиция завершилась и дети начали собираться, перешёптываясь, пересаживаясь по местам в автобусе, Карина сказала: — Мария Генриховна, Ани нет. Внутри стало чуть тише. Кто-то оглянулся, кто-то пожал плечами. Двое сидений оставались пустыми. Мария подняла глаза от списка. Медленно, точно. — Павлова и Лихачёв не заходили? — спросила она ровно, без паники. Просто уточнение. — Нет, — откликнулся кто-то ближе к выходу. — Я бы видел. Мария встала, подошла к двери. Татьяна стояла рядом с автобусом, говорила с Викой. Она окликнула: — Татьяна Викторовна. Та обернулась сразу. Голос был резкий, чёткий: — Павлова и Лихачёв. Их нет. Таня застыла. Через секунду — шаг вперёд. — Что значит «нет»? — Нет в автобусе. Несколько учеников, стоящих снаружи, переглянулись. Кто-то потянулся за телефоном. Таня молча развернулась и пошла обратно в здание. Шла быстро.

***

Она вошла в здание почти бегом. В фойе было пусто, только воздух ещё хранил шум репетиции. Огляделась, направилась к кулисам, заглянула за ширму, проверила гардероб, туалеты, коридор возле костюмерной. Пусто. Потом — по лестнице вверх, в гримёрные. Двери одна за другой: открытые. В одной кто-то оставил свет, в другой — ещё не убрали реквизит. Наконец — дальняя, куда обычно никто не заходил без нужды. Дверь была прикрыта. Таня толкнула её ладонью. На старом диване, в углу, свернувшись под какой-то накидкой, спали Аня и Сережа. Свернувшись вплотную. Как котята. Обувь валялась рядом. Они дышали ровно, глубоко, будто мир не рушился снаружи. И снова — запах. Алкогольный, тяжёлый, свежий. Он ударил в нос раньше, чем она успела что-то сказать. — Вы издеваетесь? — тихо. Аня шевельнулась, открыла глаза, медленно села. Волосы растрёпаны, губы сухие. Серёжа поднял голову и сразу опустил — как будто понял, что сейчас будет. Молчание. Только дыхание, чуть сбившееся. Таня оглядела гримёрку, подошла к стулу, на котором лежала куртка Павловой. В кармане что-то глухо стукнуло. Она вытащила пластиковую бутылку, прикрытую бумагой от реквизита. Почти пустую. — Я не могу вас вот так в автобус. Вы хотя бы понимаете это? Аня молчала. Серёжа смотрел мимо. Таня выдохнула. Глубоко. — Сейчас все уже собираются. Выходите туда в таком виде — и мне конец, и вам. Поэтому... сидите здесь. Я разберусь. Потом вернусь за вами. Она подошла к двери, задержалась, глядя на них: — И попробуйте хотя бы не вонять, когда я приду. Щёлкнул замок. Дверь закрылась.

***

Таня спустилась вниз быстро, но старалась выглядеть спокойно. Лицо ровное. Дыхание — под контролем. Автобус уже был почти полон, водитель смотрел на часы, кто-то махал из окна. Внутри — шум, перекидывание фраз, еле сдержанное возбуждение от того, что всё наконец закончилось. Мария Генриховна стояла у двери, список всё ещё в руках. Увидев Татьяну, сразу спросила: — Нашлись? — Да, — кивнула она. — Всё нормально. Они просто… задержались в гримёрке. Переодевались, заболтались. Мария прищурилась. — Слишком долго собираются. Мы и так на пятнадцать минут выбиваемся. — Я их довезу, — быстро сказала Таня. — Без проблем. Всё равно на машине. — Татьяна Викторовна, у нас есть водитель. Не надо придумывать лишнего. — Да я понимаю, просто… — Таня споткнулась на слове. — Аня плохо себя чувствует. Голова. Им бы не трястись с остальными. Мария смотрела внимательно. Слишком внимательно. — Голова, значит? — медленно переспросила. — Да. — Таня кивнула слишком быстро. — Я уже дала таблетку, они сейчас посидят и… потом я отвезу их домой. Не первый раз же. Мария молчала пару секунд. — Отведи меня к ним. Таня замерла. Внутри всё сжалось в тугой узел. — Мария Генриховна, ну дети ждут в автобусе, устали. — Поэтому давайте не будем затягивать, — сказала Мария спокойно. Таня сжала пальцы в кулак. Грудь будто сдавило. Говорить стало труднее. — Это ни к чему. Они правда просто... отдохнут и доедут со мной. Мария не двинулась с места. Только слегка склонила голову. — Что там вы говорили про честность с собой? — спокойно напомнила она. Таня вздрогнула. Не физически — внутри. Словно попали в ту точку, которую она до последнего берегла. — Это другое, — выдавила она. — Если всё в порядке — тогда покажите. А если нет — лучше мне знать это сейчас, чем когда об этом узнают родители. Таня стояла, будто зажатая между стеной и Марией. Выхода не было. Только тишина между ними — и автобус, где уже начали переговариваться, высовываться из окон, шуметь. — Ладно, — тихо сказала Таня. — Только... не делайте сейчас ничего. Хорошо? Мария кивнула. — Покажите. А потом будем решать. Они шли по коридору молча. Татьяна чуть впереди, Мария — следом, быстрым, ровным шагом. Театр был уже почти пустой, только эхо их каблуков отбивалось от стен. У двери в гримёрку Таня остановилась на секунду, будто надеялась, что та не откроется. Потом толкнула. Аня и Сережа всё ещё сидели на диване. Бледные, уставшие, с тяжёлым запахом вокруг — ни спрятать, ни выветрить. Аня подняла голову, увидела Марию — и сразу поняла. Та окинула их взглядом — медленно, сверху вниз. Ничего не сказала. Только шагнула ближе, посмотрела на Татьяну. — Павлова исключена из кружка. Окончательно. Это было последнее предупреждение. Таня сжала губы, но не ответила. Аня, словно не сразу поняла смысл слов, только мотнула головой. — Что? — прошептала она. — Вы что, серьёзно? — Абсолютно, — отрезала Мария. Голос был холодный. — Это не обсуждается. Повернулась к Серёже: — Первое и последнее предупреждение. В следующий раз — отправишься за Павловой. Он опустил глаза. Даже не попробовал спорить. Мария снова посмотрела на Татьяну. — Нужно найти замену Ане до завтрашнего вечера. Таня медленно выпрямилась. Пауза — доля секунды, но в ней сжалось всё. — Это невозможно, — тихо сказала она. Мария приподняла брови. — Почему? — Потому что… — начала Таня, но её перебили. — Это была моя идея, — вдруг сказал Серёжа. Все обернулись. Он встал, неуверенно, но с прямой спиной. Говорил быстро, сбиваясь, будто боялся, что передумает: — Это я принёс. Я сказал ей… ну… предложил. Хотел… просто… — Достаточно, — жёстко сказала Мария, не повышая голоса. Повисла тишина. В ней Таня выпрямилась. Говорила ровно, но в голосе чувствовалась внутренняя борьба: — Потому что роль писалась под неё. Потому что она знает весь текст, партнёрские сцены, движения, музыку, паузы. Потому что она в ней. Мария смотрела спокойно. Слишком спокойно. — Значит, перепишем. Таня сжала губы. Вздохнула через нос. — Это будет не тот спектакль. — И не та репетиция, на которой двое несовершеннолетних напились в гримёрке. — Маш… — Не здесь, — резко перебила она, не оборачиваясь. — Не при них. Мария вышла в коридор, быстрым шагом, не оборачиваясь. Плащ развевался за спиной. Татьяна задержалась на секунду, потом обернулась к ученикам: — Пошли. Те молчали, но подчинились. Павлова — с опущенной головой, губы сжаты. Серёжа — всё ещё чуть покачиваясь, с побелевшими костяшками пальцев. Они вышли втроём. В коридоре было прохладно и тихо. Свет тусклый, звуки шагов глухие. Мария шла чуть впереди, не сбавляя темпа. Таня позади — следила, чтобы никто не отстал. Когда они спустились вниз, автобус все ещё стоял у выхода. Свет в салоне горел тускло, сквозь окна было видно — почти все сидят по местам. Кто-то листал телефон, кто-то ел шоколадку, кто-то смотрел в окно. Внутри было тепло и тесно. И — слишком тихо, как для группы подростков. Они подошли к автобусу. Мария вздохнула, бросила через плечо: — Пусть садятся. Без лишних слов. И поднялась в салон. Татьяна Викторовна остановилась, повернулась к ребятам: — Давайте без сцен, договорились? Завтра все обсудим. Аня чуть приподняла подбородок. В глазах — всё та же боль и злость, только теперь спрятанные под тонкой маской безразличия. Она хотела что-то сказать — по губам прошёл намёк на слово, но сдержалась. Просто кивнула. Коротко. Жёстко. Серёжа стоял рядом, напряжённый, будто ждал команды. Он переглянулся с Павловой, но та уже делала шаг вперёд к автобусу. Таня смотрела на них секунду, потом развернулась и пошла к водителю. Аня поднялась в салон первой. Прошла по узкому проходу — медленно, но с прямой спиной. За ней — Лихачёв, чуть сутулясь, будто хотел стать меньше. Все взгляды — снова на них. Шёпот за спинами, чужие лица — как фон. Но Аня не оглядывалась. Она прошла до самого конца, бросила рюкзак на сиденье и плюхнулась рядом, у окна. Глаза горели. Только губы дрогнули, едва заметно. Серёжа сел рядом, не зная, куда девать руки. Впереди, у выхода, Мария Генриховна повернулась к Татьяне: — Вы с нами? — Нет, поеду на своей. Завтра всё решим. Мария кивнула. Не благодарно — просто как факт. Двери захлопнулись. Автобус тронулся. Салон был полутёмным, только лампы над сиденьями светили тускло. Подростки сидели по местам, молчаливо, будто всё ещё ощущали запах той гримёрки, даже если не знали, что именно произошло. Атмосфера — вязкая, настороженная. Павлова смотрела в спину завуча. В глазах — пульсирующая злость. — Всё нормально? — осторожно спросил Серёжа. — А как ты думаешь? — резко ответила она. Он опустил глаза, начал теребить замок на рюкзаке. Аня резко встала. Вся — в натянутой тишине, как гвоздь под током. Повернулась в проход. — Значит, всё? Вот так просто? Выкинули? — голос зазвенел в салоне. — За одну ошибку? Несколько учеников подняли головы. Кто-то шепнул что-то соседу. — Я больше всех репетировала. Я жила этим спектаклем. Вы сами это говорили! — Аня смотрела прямо на Марию. — А теперь просто вычеркнули! Никто даже не попытался понять, что случилось. Никто не спросил. Просто выбросили, как мусор! Мария молча обернулась. В салоне повисла ледяная пауза. — Аня, сядь, — сказала она тихо, но жёстко. — Нет, не сяду, — голос у нее дрожал, но она не останавливалась. — Вы даже не пытались меня защитить. Ни вы, ни она. Прекрасная пара — одна молчит, другая вычеркивает. Мария медленно встала, развернулась. Лицо — каменное. — Мы дали тебе шанс. Ты им не воспользовалась. — А вы? — Аня шагнула вперёд. — А вы свои шансы как используете, Мария Генриховна? В салоне — ни звука. Даже водитель не вмешался. — Хотите, чтобы я молчала? Да? Чтобы сидела, делала вид, что ничего не знаю? — Аня, — прошипела Вика с первого ряда. — Успокойся. Она глянула на неё. Один миг — и всё рухнуло. — Я же видела, что между вами было! На фестивале! Видела, как вы… — голос дрогнул. — Я видела, как вы с Татьяной Викторовной… спали вместе! В автобусе звякнула ручка сиденья. Кто-то выронил телефон. Головы поворачивались то к Марии, то обратно к Павловой. Салон будто покосился. Наступила тишина — не просто гробовая, а с электричеством в воздухе. Антипов сидел как вкопанный. Плечи напряжены, глаза — на Аню. — Что ты сказала? — спросил он глухо. Она уже побледнела. Поняла, что перешла черту, но вернуться было некуда. — Забудь, — выдохнула. — Это не твоё дело. Но было уже поздно. Весь автобус слышал. Павлова стояла в проходе, как будто её прибило к полу. Вся злость ушла, внутри — только провал. Пустота и липкий страх. — Я… — голос дрожал. — Простите. Я… не хотела. Это вырвалось. Я просто… я больше не знала, как... Никто не отвечал. В салоне было так тихо, что слышно, как за окном мимо проносится мокрый асфальт. Кто-то кашлянул. Кто-то опустил взгляд. — Я правда… — прошептала Аня. — Простите. Водитель бросил короткий взгляд в зеркало, вздохнул и, будто решив разрядить обстановку, нажал кнопку на панели. Из колонок послышалась лёгкая, навязчивая попса. Простенький ритм, дурацкий текст про любовь. Музыка ударила по тишине. Аня медленно села обратно. Глаза опущены, руки сжаты в кулаки. Мария опустилась на свое место. Лицо оставалось непроницаемым, но спина — напряжённая, как струна. Она даже не моргнула, когда зазвучала музыка. Только пальцы, сцепленные на коленях, сжались чуть крепче. Её молчание было не про равнодушие — скорее про усилие не сорваться. Автобус ехал дальше. А песня всё играла — весёлая, приторная, неуместная до тошноты.