РАЗЛУКА / MCDIII Cyprianus / 16.09.1403

Индржих стоял на крепостной стене Пиркштейна и наблюдал, как удлиняются тени на полях. Все закончилось быстро. Он был счастлив сказать так про большую часть поездки из родных краев, но не про всю. Конец путешествия стал счастливейшим временем в жизни. Спокойное пребывание в «Чертовом месте» с боевыми товарищами — с кем ты можешь поговорить о сражениях, и сразиться, когда не можешь выразить нервную дрожь вслух. Молча подсунутая кружка, пока застываешь, смотря в никуда. Когда одолевают воспоминания о потерях и пожарах — произнести вслух, чтобы услышали, чтобы отпустить их. Круговорот костей, побед и поражений. Уезжая, чувствовал, что больше не свидится ни с кем из них. А поездка в Кутна Гору с паном Птачеком? Оруженосец даже смог выиграть бои по фехтованию на ярмарочных состязаниях. Не турнир, но все же. Их безмятежные выезды на охоту из корчмы. Вольные прогулки по лесу в сопровождении радостного собачьего лая. Жареная дичь, купание в холодных ручьях. Индржих поднял лицо, вдыхая ветер. Лицо согревало солнце, и он мог смотреть на него прямо, почти не щурясь. Перед внутренним взором стояло нечто более слепящее и яркое — улыбка Яна. Острый, настороженный взгляд, направленный на добычу — чуткую косулю. Мирная улыбка, которая посещала в полуденную дрему. Возмущенная мина, когда Индржих с ложной скромностью демонстрировал богатый улов — больший, чем у пана. Кончики пальцев тянуло — хотелось прикоснуться. Снова. Как во время их выездов. Взять за руку, поцеловать в щеку, прижаться бедром. Ощутить тепло, услышать недовольное бурчание или заливистый смех — увидеть настрой, переменчивый, как пение птиц. И вот он стоял здесь, на крепостной стене, слыша, как на кухню затаскивают провизию для пира. Многодневного свадебного пира, коим будут отмечать бракосочетание Яна Птачека из Пиркштейна и Житки из Кунштатов. Ему, как верному слуге, следовало помочь: таскать мешки с телег, носить воду, начищать доспехи… Но не мог себя заставить. Вместо этого снова сделал глубокий вдох, разжал кулаки и уставился на холмы. Переживал наплывами воспоминания о том, как был счастлив, пока не услышал: — Высоко же ты забрался. Нет, не Ян. Но этот голос Индржих тоже был рад слышать. — Отец? — оттолкнулся от стены, поворачиваясь. — Устал с дороги? Или воротит от мирской суеты? Пан Радциг улыбался как обычно, слегка кривоватой, малозаметной усмешкой. Расстояние, на котором он остановился, и спокойствие в движениях говорили — ему приятно общество сына. — Всего понемногу, — неопределенно признал Индржих. Выдохнул и поделился: — Беспокойно мне. На пиру я, видит Бог, лишнего могу ляпнуть, а гости-то знатные. С последней свадьбы так напрямки в темницу отправился. Места себе не нахожу. — Значит, не хочешь ты на свадьбе пить? — Нет. Последнее место, где он хотел бы быть. Даже несмотря на то, как хотел бы поддержать Яна и находиться с ним рядом. Но им обоим… нет, хотя бы ему самому будет легче этого не видеть. — Ну, оно и к лучшему, — пробормотал Радциг себе под нос. — Мне нужен надежный человек, кто сможет в бой людей вести. Ты в Сухдоле успел покомандовать, и доверяю я тебе. Хотел украсть тебя у пана Птачека на месяц-другой, а на то хотя бы твое одобрение нужно. Думал после свадьбы попросить, но чем скорее, тем лучше. Месяц-другой. Как раз то время, за которое разъедутся все гости, и внимание к пану и тому, с кем он предпочитает проводить вечера, ослабнет. Время, которое хочется занять чем-то кроме мыслей, хороша ли невеста настолько, чтобы увлечь Яна. — Что за просьба? — Помнишь же, зачем вы изначально к Бергову отправились? — Передать послание. — Вернуть короля, — уточнил Радциг и придвинулся еще чуть ближе, отвернулся к бойнице. Индржиху пришлось напрячь слух, чтобы уловить его речь: — Ян из Лихтенштейна готовит вместе с Гинеком из Кунштатов вылазку в Вену. — Гинеком… С Сухим Чертом, получается? Это ж значит, мы поедем спасать Вац… — Индржих поймал пронзительный взгляд и прокашлялся, понизил голос: — в Вену? — Нет, Яна и Гинека достаточно. Но одним из последних приказов перед отъездом в Венгрию Сигизмунд оставил за собой пятерых наместников из Панского союза. И вот с ними у нас… недоговоренности. Пока знатные гости будут отмечать союз панов из Липы и Подебрадов, кому-то необходимо стоять на страже, чтобы нас не застали со спущенными портками. — Например, Яну Жижке? — Ян Жижка… — Радциг помедлил, подбирая слова. — Сам себе голова. Мы объединились на время, преследуя одну цель, но за панов из Липы он не пойдет. — Так о чем именно ты просишь, отец?

***

Найти Яна оказалось несложно. Индржих просто шел на шум. — Что значит — нет бархата? — Пан, привезли лучшее со всей округи… — Лучшее? Христовы раны, я в доспехе наряднее, чем в таком тряпье! Стол в большом зале на третьем этаже замка был завален бумагами, схемами, тканями. Ян негодовал, и все вокруг бурлило вместе с его указаниями: поденщики, служанки, несколько портных. — Этой же ночью скачешь в Прагу и везешь оттуда барахат. Итальянский! С испанского мне чихается. Или парчу, ежели бархата не будет. Сколько локтей — сам считай. Ты! Нужно больше свечей. Этого на вечер хватит, а дальше что, лампами и факелами освещать? Скачи в Сазаву да уломай монастырских еще выдать… Завораживало наблюдать за ним — ярящимся, недовольным, полным жизни. Будто смотришь на кипящее сражение. А в какой-то момент ты пересекаешься взглядом со сражающимися, и вот уже сам отбиваешь чужой меч. — Индро! И сердце стучит. — Ну ты посмотри на это! — позвал Ян, и оруженосец подошел, пропустив спешащего мимо портного. — Видишь? Гануш полагает, этого достаточно. — Ладно скроено, пан Птачек, — осторожно произнес Индржих, оглядывая одежду. На его взгляд, все было великолепно — чистая отбеленная ткань с золотой вышивкой, даже трогать было боязно. Но на его же взгляд Яна можно было отвести к алтарю и в том, в чем тот стоял прямо сейчас. — Сукно! — всплеснул руками пан. — Обыкновенное сукно! Кого тут женят, пана липского или говночерпия? И ткань от старости в прах рассыпается. Хорошо, если к алтарю дойду, не осрамившись. — У вашего отца был и другой наряд, — рискнул встрять еще один из портных, но ему хватило взгляда, чтобы увять и зарыться обратно в ткани. — А что пан Гануш? Не помогает? — Он на себя кухню взял. Он в этом смыслит. И самих гостей созвал. Бернард, спасибо ему от всего сердца, охраной и турниром займется. Но все остальное… Наряд мой, музыканты, слуг подобрать, чтобы в носу не ковыряли, пока гостям еду разносят… Столько всего, и все на мне! Он оглядел зал, расправив плечи — ну точь-в-точь гордый павлин. Индржих непонимающе склонил голову: — Так ты страдаешь или наслаждаешься? — И то, и другое, друг мой! — хохотнул Ян. — Паном себя чувствую, понимаешь? В одну сторону рукой махну — дело делается, в другую — тоже… Ну наконец нашли гербовые подушки! Неси в ратайский замок. Да не прямо же так, святые угодники, хоть в холстину оберни! Уронишь в грязь — розог получишь! — Я позже зайду, — смешался Индржих. — Постой, а ты ко мне? Индро, ну не прибедняйся, уж для тебя всегда время найдется. Что такое? Быть в центре его внимания всегда пленяло. Будто стоишь под солнечными лучами. Или прицелом лука. Всегда хотелось продлить этот момент подольше. Но все равно пришлось бы сказать: — Я уеду завтра. Игривость в деловитом прищуре серебристо-голубых глаз сменилась растерянностью. Ян моргнул, его брови сдвинулись. Но в следующий миг он овладел собой: — Надолго? — Месяц. Может, два. — Куда это тебя понесло? — Пан Радциг говорит, на границах твоих земель неспокойно. — Слышал, — скривился Птачек. — И надо ж ему было тебя в это втянуть. Я с ним пообщаюсь. — Не стоит. Я охотно вызвался твою свадьбу охранять. — Как… самоотверженно, — выражение лица осталось спокойным, но Ян едва заметно подался вперед. Переступил с ноги на ногу, выдохнул не в ритм. — А я хотел попросить тебя организовать свадебную охоту… Ну, не беда. С этим справлюсь. Но мне бы не помешала пара советов. Подождешь меня во дворе? Индржих кивнул и вышел. Пара советов… Скорее уж недоумение и вопросы, с чего это ему уезжать прочь. Тяжело давило в груди от мысли, что придется отвечать. Во дворе суетился и гавкал пес. Черныш — подарок Яна в замену Барбоса, которого слуга был вынужден забить в Сухдоле. Мешался под ногами у поденщиков, вилял хвостом и подпрыгивал к мешкам, которые проносили мимо. Индржих свистнул, подзывая, и пес помчался к хозяину. — Хороший мальчик, — пробормотал оруженосец и потрепал пса по жесткой черной шерсти. — Колбасы охота? Так к кухарке приставай, что ты людей маешь. Они тебе ничего не дадут. К кухарке, понимаешь? В восторженно блестящих глаза пса отражался хозяин и никакого понимания. — Ну, пойдем, покажу я тебе кухарку. Юная помощница кухарки, конечно же, ругалась, но кусочек выдала и была вознаграждена любовью и обожанием Черныша, облизавшего ей пальцы. Со смехом девушка выгнала вон с кухни и пса, и хозяина. Спустившись обратно во двор, Индржих увидел Яна — тот уже вышел из замка, оглядывался, скрестив руки на груди и нахмурившись. — Вот ты где! — воскликнул Ян, завидев слугу. — Вечно теряешься. Ну, подь за мной. — Гуляй, Черныш. Иди-иди. — Так что скажешь, Индро, на кого лучше гостей вести — на оленей? Или, может, кабанов бить? — Ян неторопливыми шагами двинулся прочь, уводя за собой, в дверь на первый этаж замка. — Что кабаны, что олени — не самая простая дичь. Вам просто зайцев пострелять не хватит? Они прошли в конец коридора, где Ян отпер одну из дверей. Из тесной комнаты вышли наружу — за крепостную стену, в заросший сорняками двор, огороженный невысокой стеной. Индржих никогда не бывал здесь раньше. — Ну ты выдумщик, зайцев стрелять. Ко мне, значит, благородные гости съедутся, а я им — зайцев? Еще б диких собак предложил. Соберись, Индро. Меньше косули бить не будем, но мне интересно, что ты на этот счет скажешь. Пока он говорил, они шли вдоль замка. Невысокая стена, местами обрушенная, продолжала тянуться дальше. Миновали хлипкую, слегка покосившуюся деревянную сторожевую вышку — на ней явно уже давно никто не держал пост. Над головами по левую руку возвышался замок. Как раз проходили под окнами, выходившими на реку. — Куда мы идем? — негромко поинтересовался слуга. — Вот и я считаю, что кабанов лучше не трогать, — ответил Ян, не меняя тона. — Мы же не хотим, чтобы чье-нибудь знатное брюхо клыками вспороли, правда? — Верно говоришь, пан. Стало ясно, почему вторая стена была невысокой и заброшенной — за ней скрывался крутой обрыв, видный в обрушенных участках. Стена подбегала к основной и замыкалась. В месте, где две стены смыкались, находилась неприметная арка со следами выемки под дверь. От нее вниз уходила узкая тропинка по крутым, стертым ступеням. Остатки стены по правую сторону от тропы густо заросли кустами. — Нам дальше, — обернувшись, вполголоса сказал Ян. — Это старая дорожка к ручью. Сюда когда-то ходили воду набирать, но теперь до Сазавы быстрее выходит. Стража, может, о ней и знает, но когда я хотел один побыть и сюда сбегал — никто не находил, не приходил. Расскажи, пока спускаемся, что именно с Радцигом делать будете, да где. Он пошел вперед, неторопливо, чуть повернув голову набок, чтобы лучше слышать оруженосца за спиной. — Сигизмунд оставил наместников. У них указ — дальше серебро собирать, и коль уж с монетным двором у них не вышло — то по окрестным панам, особливо с тех, кто против Сигизмунда выступал. Ближайший к нам — Отто из Бергова. — Ух, опять этот хмырь. И что, он на свадьбу ко мне с войском нагрянуть собирается? — Нет, такого не будет. Но соседей твоих он потреплет хорошо, особенно Подебрадов. Радциг отправляет меня со своими людьми на север — следить за передвижением Бергова, докладывать об этом в ближайшие крепости. Если что — и отпор давать. Тропа уводила в рукотворный арочный тоннель — Индржиху пришлось склониться, чтобы не задевать макушкой корни, проходившие сквозь потолок. Он немного отстал — Ян шел легче, он знал, куда наступать. Оруженосцу же приходилось вглядываться. — На север… В Малотице? Или сразу в Подебрады? — Скорее уж Нимбурк. Там видно будет. — Не так уж далеко. Ты даже приезжать сможешь! — Не смогу, — Индржих мотнул головой от корня, хлестнувшего по лицу. — Я за командира буду. Завтра отец меня представит людям, которых я за собой поведу. Птачек замолчал. Он ничего не говорил, пока они не вышли из тоннеля в укромную комнату без одной из стен. Она обрывалась замшелыми камнями, уходившими в плещущий прохладой ручей. За густой порослью рогоза виднелся берег, густо поросший ивняком. Старую кладку покрывали мох и лишайники, местами пробивалась трава. Закатный свет проникал сюда лишь отражением от воды. Здесь Птачек и остановился, бросив взгляд на спутника. — Хорошее место, — Индржих шагнул ближе к воде, вглядываясь. Меж рогоза плеснуло рыбьим серебром. — Сюда б садок, да с пивом сидеть. — Или с вином, — он услышал шаг за спиной и ощутил, как чужие руки обвивают со спины, вдоль груди. Ян устроил подбородок на его плече и уткнулся губами в ухо. — Со мной. Горячая волна пробежала по телу. Мучительно хотелось откинуться назад, вжаться сильнее, повернуться и поцеловать. Индржих поднял ладонь и накрыл ей скрещенные на груди руки. — Я хочу, чтобы ты остался, Индро. Знал, что так будет. Что тяжелее всего станет отказать его словам, его просящему объятию. Сказать, что он и так хочет остаться, но знает: так будет хуже. Прежде, чем Индржих смог через силу сделать глубокий вдох, Ян продолжил: — Но уговаривать не буду. Я понимаю, что тебе… не хочется этого видеть, — одна из его рук медленно поползла вверх, забираясь под пелерину капюшона. — Так и думал, что ты найдешь повод улизнуть на время свадьбы. — Конечно, нашел бы, — хрипло начал Индржих, сглотнул. Пальцы нашли его шею и коснулись дернувшегося кадыка. — Сам подумай, как я буду выглядеть, уводя тебя от невесты на танцах. — Бесподобно. Индржих невольно рассмеялся, и Ян поймал на этом, повернув его голову и прижавшись губами к скуле. Коротко, отмечая точку, с которой можно идти дальше. — Ты знай, — почему-то даже в темноте серебро его глаз светилось. — Месяц, два, три — столько, сколько нужно, я буду ждать. Только возвращайся ко мне, хорошо? Индржих умел работать с железом, но сам железным не был. Он повернулся в чужих объятьях и обнял в ответ, крепко, прижимаясь в поцелуе, говоря без слов — вернусь. Как кровь к сердцу. Если бы он мог, он бы никогда не отрывался от этих губ. Не отрывал бы ладоней от тела, которое подчинялось его прикосновениям, как раскаленный металл — молоту. Птачек и его обаяние были подобны хорошо наточенному кинжалу — сиял, завораживал, беспрепятственно пронзал любую защиту, проникая в самую глубь. Сначала Индржих пытался сделать вид, что не дорожит близостью к пану, какой бы малой они ни была, больше чего либо. И чем сильнее они сближались, тем глубже увязало лезвие, пока не стало частью сердца. И тогда сопротивление потеряло смысл. Он был готов принять все, безусловно. Он бы смирился с тем, как чувствовал сам, но ответ заставлял терять любое самообладание: Ян покусывал губы в ответ, забирался горячими ладонями под рубашку, прижимался всем телом. В его дыхание, теряющее ритм, просачивался голос — и его хотелось слышать больше. Оторваться было сложно, пришлось опустить голову, уперевшись лбом в плечо. Ян не отставал — он ткнулся носом в ухо и выдохнул, коснулся губами шеи. — Тебя никто не хватится? — пробормотал Индржих. До смерти не хотелось никуда отпускать, но лучше сейчас, чем позже, когда желание станет непреодолимым. — Думаешь так легко от меня отделаться? — любовник коротко куснул за шею, отчего вниз сбежала дрожь. — Я всем работу нашел, пусть без меня разбираются. Хочу побыть с тобой, пока ты не уехал. Хватило шага, чтобы дыхание выбило с коротким возгласом — Индржих прижал Яна к стене и снова впился в губы. Руки наизусть выучили все хитроумные завязки его шосс к пурпуэну, не потребовалось даже отрываться, как раньше, чтобы пальцы достигли цели. Бархатистая, приятная на ощупь кожа смялась под ладонью, и меж губ прозвенел стон. Ян вздрогнул и приник ближе, обвивая рукой за плечи, пока Индржих жадно перехватывал его дыхание, поддерживая за поясницу одной ладонью и крепко сжимая член — другой. Индржих ощутил, как чужая рука, то и дело подрагивая и теряя хватку, забирается и ему под пояс, ослабляя завязки брэ. Слишком мало времени им было дано. Они успели познать друг друга, и неоднократно — Индржих сбился со счета через несколько дней, — но все равно этого было мало, не получалось насытиться. Возможно ли это было вообще? Ведь почти каждый раз открывалось что-то новое. Удовольствие от поцелуя в ямочке под ухом. Острое, яркое ощущение при сжатии мошонки. Мягкая дрожь, которая одолевала на покусывании соска. В авангарде открытий обычно шел Ян — ему было любопытно прикасаться и преодолевать, Индржих же подхватывал его опыт и углублял. Ощутив ловкие пальцы на себе, как они проскальзывают под брэ и крепко обхватывают его самого, Индржих сбился с ритма. От этих прикосновений всегда жгло огнем под кожей, какими бы прохладными они ни были. Но, остановившись и пережив помутнение, Индржих продолжил двигать ладонью еще быстрее, стремясь довести до пика, до последнего содрогания. — Стой, — пробормотал Ян меж поцелуев, задыхаясь. Рукой, которой раньше он держался за шею, схватился за локоть, мешая движениям. — Возьми… возьми меня здесь. — Здесь? — смысл сказанного с трудом пробивался сквозь шквал ощущений — скользкие губы, нежная кожа под пальцами, дыхание на шее. — Прямо так? — Прямо так, — выдохнул Ян и поднял ногу, вжимаясь пахом в пах, отчего перед глазами помутнело. — Хочу тебя видеть. Веки будто налились свинцом, но Индржих сумел их поднять и посмотреть в ответ. Ян выглядел будто пьяный — на лице блуждала широкая улыбка, а в сощуренных глазах сверкали искры. — Ну, Индро? — Ян приблизился, ткнулся лбом в лоб. От него не хотелось отрывать взгляда. — При мне даже маслице есть. — Еще не кончилось? — Индржих принял переданный ему из кошеля пузырек и откупорил пробку. И правда, ароматическое масло. Мятное. — Новое взял, — Ян снова оперся рукой поверх плеч и провел другой по обоим членам, сжал их вместе. — Шалфей поднадоел. Индржих наклонил пузырек, обливая оба члена. Скользнул рукой дальше, под поднятое бедро. Когда палец скользнул глубже, Ян выдохнул и резко откинул голову. Все еще продолжая улыбаться, поморщился. — Больно? — Голову ушиб, — в его голосе смешались наслаждение и недовольство. Недолго думая, Индржих ослабил поддержку под поясницу — так, чтобы они оба медленно опустились вниз. Ян — на его упертые в замшелый пол колени, спиной к стене. Но под затылок Индржих подложил свою ладонь — к тому же, так удобнее прижиматься к шее в поцелуе, продолжая осторожные движения уже двумя пальцами. Сосредоточиться было сложно, но он держался. От понимания, что это из-за него, из-за его рук и языка Ян задыхается и дрожит, снаружи и внутри, можно было потерять рассудок. Что лощеная, благородная ладонь обвивает оба их члена, жестко дроча — хотелось впиться в шею и держать так, пока в голосе Яна не останется ни малейшего признака разума. Птачек пытался что-то сказать, но останавливался на первом же слове — его имени. И от этого внутри все кипело. Индржих знал, что пытаются донести. Стоило бы расслабить еще немного, но он и сам не мог больше медлить. Прижался ближе, приподнимая тело перед собой одной рукой — ощущая щекой сквозь ткань, как колотится сердце, — и снова опустил, входя внутрь. Если бы на нем не было рубашки, чужие ногти продрали бы кожу меж лопаток, как обычно и случалось. Но ради дрожащего стона, который Ян пытался заглушить в его плечо, можно было пойти и не на такое. Помедлил, пережидая первую волну жара, не желая, чтобы все закончилось сразу же. Но Ян не дал передышки: нетерпеливо завозился, снова оперся рукой о плечо и двинулся, приподнимаясь. Опустился, коротко клюнул губами висок. — Не замирай там, — и ухмыльнулся, уставившись сверху вниз. — Или за тебя все делать придется? Еще одно дразнящее, медленное движение вверх. Вниз. Он отлично представлял, какое воздействие имеет на своего слугу. Знал, что тот едва держится от того, чтобы кончить в мягкую, горячую, приглашающую глубину, которая так жадно держала его. Индржих позволил себе утонуть. Он сделал глубокий вдох — пахло потом, мятой, речной влагой, — и обхватил за поясницу обеими руками, цепко сжал. Двинул глубже, чем раньше, сильнее, быстрее, не обращая внимания на чужой кулак, мешавшийся у живота. И еще раз, еще. От толчков поджимались пальцы ног, воздуха не хватало. В такой момент между ними не существовало границ. Ему позволялось обнимать грязными, запачканными землей и кровью руками гибкое тело, прикасаться к коже, которая была глаже любой парчи, проникать в самую глубь, попирая божественный и людской закон — ради того, чтобы выражать свою любовь. Каждое движение было богохульством, и от этого кружило голову. Перед глазами вспыхнуло. Индржих содрогнулся, вжимаясь так сильно, как мог. Он ощущал прерывистое дыхание Яна над ухом, и то, как быстро тот дергал рукой, сжимая свой член. Индржих сделал глубокий вдох, выходя из-под тяжелой волны удовольствия. Присоединил свою ладонь к чужой, помогая, дожимая. — Ты же хотел меня видеть, — огладил спину, неотрывно смотря на перекосившееся от наслаждения лицо. Еще более прекрасное, чем обычно. — Открой глаза, Ян. Успел увидеть, как блестит взгляд из-под влажных ресниц, а потом Ян беззвучно выдохнул и согнулся вперед, снова ныряя лицом в плечо. В их переплетенных пальцах стало еще влажнее. Их дыхание медленно выравнивалось, и за ним снова появлялись звуки. Плеск воды, крики птиц. Жар перешел в тепло, а напряжение в мыщцах уходило. Индржих любил этот момент, когда Ян просто отдыхал в его руках, удовлетворенный и разморенный. Когда его можно было тихо гладить по спине и ощущать его тяжесть на себе. Ради такого простительно было терпеть боль в затекших ногах. — Обратно придется по темноте идти, — Ян чуть отстранился, смотря в лицо слуги. — Мне так точно. — Что случилось? — Ты меня спиной об стену обтер, — ни в голосе, ни во взгляде не было и тени недовольства. Ян смотрел спокойно, почти что мечтательно. — Ты сам просил. — Спиной меня в стену трахнуть? Не припомню. От накатившего возмущения Индржих открыл было рот, но осекся: Ян поднял их все еще сцепленные, влажные ладони и медленно обтер о свою грудь. — Значит, коль спину испачкал, — медленно начал оруженосец, — то остальное тоже можно? — Дикий человек, — сокрушенно покачал головой пан, сдвигаясь так, чтобы самому встать на колени и слезть вбок. — Снимать одежду тебя не учили? Индржих пропустил конец фразы — он переживал возвращение крови к онемевшим мышцам. — В любом случае, я тут останусь, — Ян кинул взгляд на алый закатный свет, заливавший противоположный берег ручья, — на час точно. А чтоб я не скучал — останься со мной.

***

Свет лился из церковного окна вокруг него. Алый венок из маков в волосах, легкая улыбка на губах и белая одежда, расшитая золотым — он походил на ангела, сошедшего с небес и ожидающего свою суженую самим Господом невесту. Пусть этот миг и был глубоко противен сердцу Индржиха, но он все равно замирал в благоговении, любуясь Яном. От двери раздались шаги невесты. Почему-то тяжелые. Звякающие железом. Переведя взгляд, Индржих увидел еще одно белое… но другое. Светлая бригантина, стальной отблеск заклепок и холодный оскал на лице. Медленно, торжественно Эрик шел навстречу жениху, и его правая ладонь лежала на рукояти плеча. Индржих рванулся вперед, но не смог пробиться из-за чьих-то плечей. Его удержали, возмущенно шикая и зовя стражу. Он мешал церемонии бракосочетания, ему нельзя нарушать святой обряд. Белое должно стать красным. — Ян! Но тот продолжал стоять и смотреть на приближающуюся смерть с одеревенелой улыбкой на лице. Ему нельзя было сдвинуться с места, его опутали цепи политического союза. Он мог только чуть повернуть лицо и посмотреть на Индржиха — своими яркими, серебристо-голубыми глазами, в которых не было страха. — Ян, беги! Побороть чужую хватку все никак не выходило, его сжимали за плечи все крепче, а в возмущенном бормотании он услышал: — Тихо, Индро, здесь я, здесь. Ну, просыпайся уже, а то с кровати свалишься. Разлепить веки стоило усилия. Но оно окупилось: сцена церкви перед глазами размылась, и он вновь оказался в комнате. В их с Яном комнате, где на стенах замерла сцена охоты, а сам Ян сидел на краю кровати и тормошил его за плечи. — Я убежал, Индро, — в свете потрескивающего пламени Индржих различил, как улыбается ему пан. — Я здесь. Индржих поднял руку и сжал чужую ладонь на своем плече. Только сейчас ощутил, как ходуном ходит грудь от частого дыхания, и как взмокла нижняя рубашка. — Ты… здесь, — выговорил слуга и обтер лоб. — Хорошо. В очаге горел огонь. Но ведь Индржих затушил его перед тем, как лечь спать? Они вернулись с Яном в замок, Ян переоделся, его отозвали по каким-то свадебным делам, и Индржих не помнил, чтобы тот возвращался… — Тебе не спится? — пробормотал оруженосец, садясь. Все тело одолевала сонная слабость. — Сколько времени? — Вторых петухов недавно слышал, — Ян склонился вперед, приобнимая. Индржих сдался прикосновению, позволил обнять себя. — Да знаешь… столько хлопот, мыслей всяких… Ты еще сопишь, ворочаешься, сижу, смотрю. Его тело было вялым, теплым. Принюхавшись, Индржих ощутил запах вина. Повернув голову, увидел, что у его кровати постелена шкура, а рядом с ней — пустая тарелка с огрызками яблок, кувшин, пара бокалов. Следы вина остались только на одном из них. — Если ты вдруг решил, что мне эта Житка из Кунштатов взор затмит, — подал голос Ян. — Думать так не смей. Это все политика. Не интересна она мне. — Ты ее еще не видел. — Да пусть и увижу, — Ян взял оруженосца за предплечья и отодвинулся, уперся взглядом в лицо. — Нет и не было мне никого дороже тебя. И не будет. Все у нас останется по-прежнему. Понял? Язык у него малость заплетался, но уверенность в глазах была непоколебимой. Он говорил от сердца. — Понял, — тихо согласился Индржих. Беспокойное, ноющее чувство в груди, не уходившее никуда со дня, как он в первый раз услышал о свадьбе, приглохло. Не исчезло окончательно, но онемело под взглядом Яна. — Вот и молодец, — довольно кивнул Птачек. Чуть шатнулся от резкого движения. На его лицо вползла лукавая усмешка. — Ну, коль уж ты проснулся… хочешь со мной вина распить? Индржих покосился на кувшин, пытаясь понять, хочет ли. Пока ворочались сонные мысли, Ян приник ближе, опершись рукой о бедро и утыкаясь губами в шею: — Или, может, еще чего-нибудь? Невозможно было отказать, когда он ластился, будто недоглаженный кот. Будто они больше не увидятся. Улыбался, сверкая игривыми искрами в глазах. Индржих бросил взгляд на дверь, проверяя задвижку. И повернул голову, ответив на поцелуй.

***

Над Пиркштейном разгорался рассвет. Индржих уже разбудил и покормил пса, снарядил в дорогу Сивку и теперь занимался отцовским конем, устанавливал седло. Хотя вершины стен едва коснулся первый свет, по двору уже ходили поденщики — кто с миской каши, а кто уже и с мешками на спине. В ратайском же замке, верно, работа не останавливалась и ночью. Все следовало подготовить до воскресенья. Краем глаза наблюдая за суетой, Индржих вдруг ощутил острый прилив злости. Что ему стоило вынуть меч и одного за одним перерезать всех, кто готовит эту свадьбу? Тех, кто готовит богатые кушанья, и тех, кто шьет свадебный костюм. Тех, кто обязал Яна заключать брачный союз. Тех, кто мог бы счесть их связь греховной, и за то повесить одного и облечь в позор другого. Если бы он только мог — обратил бы все белое в красный, в эту же минуту. Индржих зарылся лицом в мягкую конскую гриву и глубоко вздохнул. Конь беспокойно переступил с ноги на ногу. Чуял, что человека рядом одолевают темные мысли, дьявольские наветы. Нет. Ему нельзя было поддаваться таким мыслям. Ему стоило быть благодарным за то, что у него имелось. У него не было и никогда не будет никаких прав на пана Птачека, а потому — прочь жажду крови. Ей место на поле битвы, а не здесь, в радостном для прочих утре. Вспомнилось, что он видел последним, выходя из комнаты. Ян, мирно спящий у себя на кровати, с растрепавшимися по подушке волосами, приоткрытым ртом. Совсем скоро он войдет во владение Ратае, как того и желал. И это желание было превыше прочих. То была его шляхтецкая судьба, и мешать ей — противоестественно. Если уж что-то и делать, то тянуться самому. Добиться места рядом, чтобы его признали. Существовать хотя бы в тени, которую отбрасывал Ян. Да, так он и поступит. Вынырнув из конской гривы, Индржих продолжил — затянул подпругу, опустил стремена. Взялся за уздечку. Что бы он мог сделать? Стать рыцарем, пожалуй. Уже думал об этом, но только сейчас осознал, что это единственный способ если не быть на равных, то хотя бы просто остаться рядом. — Индро! Ты коня мне готовишь? — Радциг спускался по лестнице. Черныш, увидев его, навстрил уши и радостно гавкнул. — Спасибо, но я б и сам справился. — Все равно встал рано, чего б не помочь, — лукавил. Честнее было бы сказать, не спал остаток ночи. — Готов к дороге? — Да, — Индржих отступил, позволяя отцу самому повесить седельную сумку и сгрузить туда небольшой мешок. Видимо, с едой. — Скажи, отец… Я мог бы стать рыцарем? — Ты? — Радциг задумчиво глянул на него. — Несомненно. Теплая надежда шевельнулась в груди. Он уже слышал однажды такие слова, но принял их за лесть. Слышать же их от отца обнадеживало. — Тебе вернее всего проявить себя на поле боя, — отец поправил высоту стремян. — А как час настанет, я объявлю, что ты мой сын, и тогда тебя в рыцари и посвятят. Хоть бы и твой господин. От вставшей перед глазами картины — он на одном колене перед Яном, тот в сияющих доспехах, ударяет по плечу мечом, — захватило дух. — Но ему сначала следует вступить в свои права, — продолжал негромко говорить Радциг, подтягивая ремешки, похлопывая по седлу. — И даже если я тебя сыном признаю в глазах закона, все равно непросто это будет… — А в чем сложность? — очнулся Индржих. — Нет у меня родословной, а чтоб простолюдин рыцарем стал — должно чудо случиться или королевская милость. И теперь неясно, на что лучше уповать. Знаю, когда-то охотно в рыцарей посвящали любого, кто силу докажет, но теперь… — криво улыбнулся и одним плавным движением оседлал коня. — Теперь это политика, сынок. — Политика… — слово оставило горький привкус во рту. Индржих мотнул головой, избавляясь от него, и забрался на Сивку. Свистнул, подзывая пса, лакавшего из бадьи с водой. — В путь? — В путь, — подтвердил Радциг и коснулся коня пятками. — Не будем медлить. Они покинули Ратае, наливавшийся золотым утренним светом.