СКОТОЛОЖСТВО / Cosmae et Damiani - Lucas / 26.09 - 18.10

Возложив меч на покрывало у алтаря, Ян обернулся. Гости все еще заходили в костел. Отряхивали капли дождя с дорогих нарядов, цветочные бутоны с подолов, говорили между собой вполголоса, отчего округлые своды костела наполнялись тихим гудением, будто от множества низких колоколов. Тусклый дневной свет и мягкие отблески свечей озаряли пеструю толпу, в которой смешались гербовые цвета панов Липских, Кунштатов, Роновичей, Перовских, их малых родов, а также соседей и родственников — Штернберков и Краваржей. Кто-то, как Дивиш из Тальмберга, прислал лишь представителя, их цвета были вкраплениями в сплошных полотнищах. Ян увязал в густом, сладком аромате ладана и мирры. Он смотрел, как заходили и расступались гости, открывая дорогу невесте. Последним внутрь вошел пан Геральт, убрал плотное парчовое покрывало, которым прикрывал дочь от дождя, помог расправить длинные рукава. Житка ступила в костел. Если бы Ян когда-либо мечтал о невесте, она выглядела бы именно так — богато и дорого, как кубок из цельного золота. Невысокая, изящная даже под слоями одежды, девушка шла медленно и торжественно. Ее платье было на удивление целомудренным, без модного выреза на груди, но из красноречиво облегавшего хрупкую фигуру яростно-алого бархата с затейливыми узорами — на его фоне блекла золотая парча, в которую был облечен жених. Девушка шла, гордо выпрямившись, несмотря на, несомненно, тяжелую серо-серебристую, в гербовых цветах, мантию, тщательно подбитую беличьим мехом, заколотую на плечах серебряными фибулами с гербами Кунштатов. С головы же ниспадало шелковое красное покрывало, веявшее легким шлейфом, скрывавшее лицо до подбородка. На макушке покрывало удерживал тонкий серебряный обруч с вкраплениями темно-голубых сапфиров. Темно-голубых… С часа, как он вернулся в Пиркштейн — против воли, отгорев, отбушевав, смирившись, — в его душе распространилось онемение. Но от взгляда на голубизну в сердце просочилась боль. Ян смотрел на поблескивающие камни в обруче невесты и вспоминал тепло в глазах того же цвета. Стоял, держа осанку и неподвижность на лице, ощущая, как проваливается в сон наяву, от которого не сможет проснуться. В этом сне ему нельзя было даже двинуться в сторону, не нарушив строгих правил брачного ритуала — те сковывали по рукам и ногам, будто кандалы. Он позволил себе погрузиться в вихрь свадебной подготовки, чтобы не ощущать постылой тоски, не проваливаться в уныние. Перевел бессильную ярость в столь же яростную силу демонстрации своего достоинства как будущего хозяина Пиркштейна и Ратае. Совет дал еще Богута, в «Чертовом месте» — святые угодники, как бы он хотел вернуться в те безмятежные дни, — когда Ян налакался шнапса и ныл бывшему священнику о нежелании возвращаться, хотя Гануш присылал уже второго гонца, и формулировки посланий становились все настойчивее. Не хотел жаловаться Индржиху — тот и так замыкался, мрачнел, когда кто-нибудь затрагивал тему грядущей свадьбы. Но хотел открыться хоть кому-то, пусть и не до конца. «Не убежишь ты от этого, пан Птачек» — похлопывал его, разлегшегося грудью по столу, Богута. — «Сам подумай, много ль уважения к жениху, который от невесты бегает? Ты женись достойно, покажи всем, какой ты господин. Вместо того, чтоб глаза тереть — серебро столовое потри, толку больше. Злиться будешь — так лучше на кухарку, которая мясо недожарит. Сбереги силы. А невеста что? Проведи с ней месяц-другой, чтоб отяжелела, а потом, коль тебе не мила будет, заведи служанку покраше, а то и не одну. Никто косо не глянет, все так делают» Тонкий аромат роз овеял его — Житка приблизилась и встала рядом. Они одновременно повернулись друг к другу. Ян протянул руку к невесте, взял ее за правую ладонь — прохладную, сухую, — и вознес над раскрытым над алтарем Евангелием. Все голоса в костеле стихли, воцарилась тишина. Священник, тихой белой тенью обретавшийся за алтарем, завел протяжную молитву, звучавшую, будто песнь: — Блажени вси боящиися Господа, ходящии в путех Его… Псалм звучал торжественно, разливался под округлыми сводами и отдавался в тяжело бьющемся сердце. — Жена твоя, яко лоза, плодовита в странах дому твоего, сынове твои, яко насаждения масличная, окрест трапезы твоея… Ян смотрел на тонкую ладонь невесты под своей рукой, и осознание медленно рождалось в нем — ничего не будет прежним. Он берет ответственность за владения отца, девушку, которую этой ночью сделает женщиной, и весь свой род, который продолжит. — …и узриши благая Иерусалима вся дни живота твоего, и узрили сыны сынов твоих. Мир на Израиля! Во время молитвы служка окунал обручальные кольца в белую горстку соли и тихонько, так, что его слышали разве что сам священник и брачующиеся, нашептывал заговор от дьяволовых козней. Он же уложил кольца на небольшое серебряное блюдо, со апостольскими символами по краям — ключи, кресты, рыбы, — повернул их трижды и протянул блюдо жениху. Задержавшись взглядом на одном из символов — мече, — Ян взял кольцо невесты, тонкий серебряный ободок. На внутренней стороне поблескивала искусная гравировка — две скрещенные ветви, герб панов из Липы. — Во имя отца, — произнес он, надевая кольцо на указательный палец невесты. Не до конца, до костяшки. — И сына, — средний палец. — И святого духа, — и поместил кольцо туда, где оно останется навсегда, на безымянный. Все еще оставляя правую ладонь в пальцах жениха, Житка взяла второе кольцо с подноса. Ее голос прозвучал уверенным, звонким колокольчиком: — Во имя отца, сына и святого духа, — тонкие пальцы и блестящая лента кольца зеркально повторили путь по пальцам Яна. Серебряная печать замерла на безымянном пальце — холодная и неподвижная. — Что Бог сочетал, человек да не разлучает, — провозгласил священник. Житка выудила правую руку из безвольной ладони мужа и взялась за край покрывала, осторожно откинула поверх венца и снова вернула руку обратно. Подняв взгляд от переплетенных ладоней, Ян наконец увидел лицо невесты. На него смотрели, сверкая от волнения, ясные зеленовато-желтые глаза, будто песок на речном дне. Тонкие алые губы чуть подрагивали на светлом, прихорошенном белилами лице сердцевидной формы. Житка была очаровательна как весенний бутон — свежий, едва-едва налившийся соком. Ян не смог сдержать облегченную улыбку: отлично, он хотя бы сможет смотреть ей в лицо без отвращения. Житка, увидев его улыбку, засияла. Меж ними прошла рука священника. Пальцы коснулись лба невесты, оставив за собой бледно-желтый мазок елея. — Видим чистоту, — слегка невпопад, но все же в тон друг другу объявили Гануш и Геральт, стоящие по разные стороны от алтаря. Смотря, как на головы им обоим ложатся венцы из позолоченных ветвей, Ян не отрывал взгляда от мерцающих из-под позолоты сапфиров. Он представлял напротив другого человека — чьи ладони всегда были горячи, немного влажны, и сжимали бы в ответ куда крепче льняных и шелковых лент, что сейчас обвивались поверх их с невестой соединенных рук.

***

Ян, тяжело дыша, отвел Житку обратно за пиршественный стол. Девушка запыхалась еще сильнее, чем он сам, ее щеки раскраснелись под белилами, темные пряди выбились из затейливо уложенной прически, а почерненные брови самую малость смазались. Музыканты заводили новую песню, но Птачеку нужно было передохнуть — он допил вино из бокала и взялся за кувшин, чтобы долить еще. — Ты очень хорошо танцуешь, Ян, — похвалила невеста. Нет, уже законная жена. — Ты тоже ловкая, будто косуля, — не остался в долгу Птачек. — Ты выпей, чтоб веселее было. — С радостью, — она подхватила бокал из его рук, коснувшись наконец потеплевшими пальцами, и сделала несколько глотков. — Сестренка, сестренка, — к ним подбежала девчушка чуть помладше Житки. — Пойдем, погадаем! Я тоже жениха такого хочу! — она стрельнула взглядом в сторону Яна и поспешно опустила глаза, залившись краской. — Софка, что я тебе говорила, — шикнула Житка, косясь то на мужа, то на сестру. — Не приставай ко мне на свадьбе! — Но когда ж я тебя еще увижу! — Иди, Житка. Побудь с родными, пока можешь. Девушка помедлила. Нерешительно глянула на него и коротко поклонилась. Взяла за руку сестру и ушла за ней следом — к подружкам и младшему братишке, важно озиравшемуся кругом. В главном зале ратайского замка было не протолкнуться: в нем собрались все гости, слуги, стражники, оруженосцы, и кажется, Ян даже видел чьего-то сокольничьего с птицей на руке. Музыканты били в барабаны и по струнам лютней, но как ни старались, едва заглушали гомон собравшихся. Запахи еды, разнообразных духов, благовоний и коптящих салом свечей стояли плотным полотном, оглушая не меньше музыки. Ян смотрел на круговорот красочных тканей и благородных лиц, выпивая еще один бокал вина — для храбрости. Он собирался воодушевленно нырнуть в людскую гущу, к тем, кто решал судьбы. Показать себя, наводить мосты, строить союзы. Ради этого, в конце концов, он пережил всю эту брачную церемонию, где ни вздохнуть, ни пернуть. Уж теперь, растанцевавшись, он был готов… — Сын! Недюжинным усилием воли Птачек удержался от того, чтобы закатить оче горе. Он повернулся навстречу, вымученно улыбаясь. — Мама. К нему приблизилась мелкими, будто бы крадущимися шагами Хедвика из Дубы— еще не старая женщина, красивая увядающей красотой, русоволосая, с глубоко запавшими голубыми глазами. Все же выбралась из Польны ради свадьбы своего сына. — Я так счастлива видеть тебя выросшим, женатым, — она перебирала четки, обернутые поверх руки. — Твоя жена такая красавица! Под стать тебе. Я буду молиться святой Анне, чтобы она в скором времени народила тебе наследника. — Спасибо, мама. — Скажи мне, сын, это правда, что тебя чуть не повесили недавно? — беспокойно спросила Хедвика. — Пожалуйста, скажи, что это просто злые шутки. — Полно беспокоиться, мама. Сколько всего со мной произошло — на рыцарский роман хватит, — неопределенно качнул головой Птачек. — Ты вот лучше послушай, как я под Кутна Горой побывал, славно там время провел. На ярмарке состязания по стрельбе выиграл. В лесах тех поохотился… — И пережил осаду — как хорошо, что я узнала об этом только после ее окончания! Я бы призвала самих ангелов небесных, чтобы они тебя спасли. Но не волнуйся, я и без того молюсь Богородице за тебя денно и нощно, — женщина нежно коснулась сыновьего предплечья. — За тебя поют в пражских церквях, и в самом Риме свечи зажигают. — Это ж сколько стоит? — Недостаточно, чтобы оградить тебя от бед. Я буду молиться святому Георгию, чтобы он охранял тебя в битвах. Пожертвую польнскому епископу на часовню в честь Михаила Архангела, пусть сам он встанет за тебя, оградит мечом огненным. Мало того, что с ней нельзя было поговорить ни о чем, кроме святых и молитв, так она еще и казну Польны, над которой надзирала после смерти отца, так беспечно спускала на духовенство. Птачек подавил тяжелый вздох: — Ну что же вы, мама, не стоит так тревожиться. Как видите, ваших молитв Богородице и пожертвований в Рим вполне достаточно, чтобы я остался цел. — Ну а как жена твоя? Ее тоже надобно от бед ограждать… — Мама, — решительно перебил ее Птачек. — Прошу, позвольте мне побеседовать с дядей Ганушем. — Конечно, сын, — смиренно улыбнулась Хедвика. Четки стукнули в ее руке. — Да пребудет с тобой Господь. Ян шагнул куда-то прочь, лишь бы увеличить расстояние до матери. Он понимал, насколько грубо с ней распрощался, но не мог больше выслушивать бесконечных воззваний к святым. Сделал еще шаг и еще. Принял поздравление от юноши в цветах Краваржей, поклонился Геральту из Кунштатов. Краем уха услышал счастливые причитания его жены, что их драгоценного Гинека здесь нет. Усмехнулся себе под нос, представив Сухого Черта на своей свадьбе — ух, он бы смог сделать из этого тошно-великосветского зрелища зажигательное представление. Возможно даже слишком зажигательное. — Так может, я вам его и покажу? — услышал Ян знакомый голос. Гануш, с птичьей ножкой в одной руке и кубком вина в другой, слегка накренившись, оживленно втолковывал что-то Бочеку из Кунштатов. Дядя Житки, крепкий пожилой мужчина, заинтересованно кивал. — Прогуляемся заодно, воздухом свежим подышим. — Куда это вы хотите отправиться, дядя? — осведомился Ян, подойдя ближе. — А, юный Птачек, — приветливо улыбнулся Бочек. — Я как раз рассказывал вашему опекуну про наш замок в Литице. Там бы побольше гостей вместилось. Но отдаю вам должное — вы постарались, готовясь к свадьбе. Вино-то какое славное! — Я выбирал вино, — заявил Гануш. — Монастырское, мое любимое! Так что скажете, пан Бочек, давайте я вам и Пиркштейн покажу? Он поменьше будет, но неприступный, как скала! — Ох, ну раз вы настаиваете… Но про Литицу дозвольте все же рассказать… Не обращая внимания на Яна, они двинулись прочь, оживленно обсуждая между собой осадное дело. Что ж, не все потеряно, вечер только начался! Ян обозрел зал, выбирая, куда бы подойти. Жестом подозвал слугу, прося бокал с вином и, осушив его, двинулся дальше.

***

Дверь за ней закрылась, оставляя их наедине в жарко натопленной спальне. Ну, почти наедине — из-за двери слышались голоса, свист и улюлюканье. Дерево приглушало детали, но Ян отлично слышал, какую похабщину им советовали. Житка, на протяжении всего свадебного пира бывшая радостной и взволнованной, побледнела. Теперь она была даже белее, чем в церкви, пока белила еще окончательно не осыпались с ее лица. Каемка посеревших губ оставалась красной. Запах роз от ее платья совсем ослаб, теперь оно пропиталось запахами еды, вина и сгоревших свечей. Все ее переживания были написаны на лице, в подрагивающих пальцах, начавших распускать шнуровку на платье. Может, ей и был известен процесс — из подглядываний, рассказов подружек, похотливых рассказов, — но оказаться в нем самой ее явно пугало. Она смотрела в пол, не поднимая глаз на двойную кровать, застеленную белоснежной простыней. Сейчас Житка выглядела совсем, совсем юной, почти что девочкой. Ян не очень хорошо чувствовал себя после пира. Реки вина, сбитые от многочасовых танцев в свежепошитых туфлях ноги, попытки общаться с гостями, которые хвалили его за великолепный пир, но совершенно упускали все прочие усилия и едва ли хотели общаться про что-то большее — все наваливалось на него, будто вонь от немытой толпы. А теперь ему еще и следовало осуществить консумацию. Он не был из тех, кого заводят стеснительные, скромные девицы. Он предпочитал игривых, бойких девушек — по странному совпадению, чаще всего они носили имя Каролина, — а тех, кто пугался и зажимался, ему всегда хотелось отправить в монастырь, а не в кровать. Неважно, какие они были на лицо и фигуру, если девушка прикидывалась мертвой, все желание отпадало. И Житка не делала происходящее легче. — Позволь я помогу тебе, — мягко попросил Птачек, положа руку на ее трясущиеся пальцы, пытающиеся одолеть шнуровку. Житка вздрогнула, ее пальцы одеревенели. Ян огладил их, пытаясь размягчить теплом рук. — Я тебя не обижу. — У меня… никогда… никого… — едва слышно пробормотала девушка. Это я уж понял, — кисло подумал, но не стал говорить вслух. — Не переживай. Подумай, какие у нас будут дети. Я красивый, ты красивая, ну? Житка бледно усмехнулась. Ободрившись, Ян продолжил: — Я знаю достаточно, чтобы все прошло хорошо. — Слышала, — совсем тихо откликнулась жена. — Что ты… опытный. Как перетрахал половину, если не всех купальщиц в Ратае? Вот так замечательное заочное знакомство с женихом. Вздохнув, Ян взял ее за руки и отвел к кровати, усадил на простынь. Встал перед ней на колени — так чуть меньше качало от опьянения, — и взялся за шнуровку. Голоса из-за двери продолжали рассказывать о том, как выкручивать соски, щипать за ягодицы и шлепать промеж ног, чтоб девица повлажнела. Яна эти фразы, перемежаемые порой хохотом, не смущали, но вот Житка то и дело кидала на дверь омертвевший взгляд. Платье повисло на ней, будто мешок из алого бархата. — Забирайся дальше. Она не двигалась, совсем оцепенев. — Житка? — молчание в ответ. Ясно. Волновалась. И вульгарные фразочки из-за двери ей удовольствия не прибавляли — оно и понятно. Ежели б над ним так банщицы стояли, когда он в первый раз женщину познал, он бы тоже сдулся. Вздохнув, Ян присел рядом на кровать и взял девушку за руку. — Житка, я тебя когда сегодня увидел — обомлел. Ты писаная красавица, какой я в жизни не встречал. Благородная, прекрасная девица, будто кубок золотой, а глаза у тебя — ну чисто изумруды. Я и не мечтал, что у меня невеста такая будет. Если б у меня язык с вина не заплетался — спел бы тебе песню, стих бы прочел. Но могу вот только руку тебе поцеловать, — приподнял ее ладонь и коснулся губами. — Все у нас с тобой будет хорошо. Я ласков с тобой буду, осторожен, и любовью тебя окружу. Но и ты мне помоги — хоть посмотри на меня нежно, сердце мне не разбивай. Вот как когда на пиру ты со мной танцевала, смеялась так заливисто — я б всегда с тобой кружился, да в очи твои милые смотрел. Ну, помнишь, как весело было? Впечатление от его речи, несомненно, несколько портили похабные смешки за дверью, которые глумливо пересказывали отдельные его слова друг другу. Ян понизил голос, чтобы его никто не услышал: — Позволь мне тебя полюбить и раскрыть твою розу. Клянусь, я буду нежен. Сегодня, да, тебе может быть малость неприятно. Но только в начале. А потом мы вместе как в райские врата войдем, рука об руку, в божественном союзе. Он еще раз коснулся губами ее ладони и внимательно посмотрел в лицо. В него немного вернулся цвет. Да что ж еще ей такого сказать, чтоб отмерла? — Житка, — тихонько позвал Птачек. — Милая. Она сделала слабый вдох и робко глянула в ответ. Ян был готов восславить всех святых и свой опытный язык, совративший и не таких недотрог. — Вина, — еле слышно попросила девушка. Ян огляделся. Отошел к столу, где кто-то — мать Житки? — предусмотрительно оставил кувшин и пару бокалов. Наполнил один и вернулся к кровати. Житка приняла бокал, но не удержала в трясущихся пальцах и выронила. Поджала туфли, смотря, как розовая лужа растекается по полу. — Не беда, — ободряюще произнес Ян и отошел за вторым бокалом, налил до края. Вернувшись, поднес к губам девушки. — Пей, милая. Не отрываясь, она выпила бокал до дна. Вдохнула, выдохнула. И упала спиной на кровать, ногами все еще на полу. — Житка? Только редко вздымавшаяся грудь, да дрожь зажмуренных век выдавали то, что она в сознании. Будь его воля, он бы ее вообще не трогал. Оставил бы сидеть здесь, пошел бы дальше танцевать и выпивать. Не было удовольствия, чтобы принуждать к супружескому долгу насильно, да еще с великолепным звуковым сопровождением из-за двери — гости будто находились с ними в одной комнате. Но у него был долг, и он обязан был этот долг исполнить. Скрепить их брачную клятву последним актом, результат которого он вынесет на всеобщее обозрение. Может, проще было бы взять что-нибудь острое, да полоснуть палец, но вот незадача — он был безоружен. Или даже просто использовать пальцы, а не удрученный член, но это казалось просто зверством. — Боже, помоги мне, — вздохнул Ян, берясь за шнурки шосс, подвязанных к пурпуэну. Словно откликнувшись на его слова, Житка тихо забормотала молитву. Ее руки слабо задвигались, собирая подол алого платья и утягивая его вверх, открывая белую камизу. Натянув подол платья себе на лицо и крепко прижав его, девушка так и замерла. Кажется, она продолжала бормотать молитву, но ее не было слышно из-за воплей за дверью. Была бы здесь вот хоть одна из тех советчиц… или советчиков. Хоть кто-то еще, кроме замершей перед ним девушки, спрятавшейся от него в собственном подоле и бесстыже обнажившей нижнее платье. Хоть кто-нибудь, чтобы помочь провисшему меж ног унынию, которое он пытался растеребить, будто дохлого гуся. Накатила острая тоска. По Индржиху. По его запаху, насыщенному, мужскому. При этом — с неведомо откуда берущимся цветочным ароматом. Он так много собирал травы в полях, что они будто остались при нем, вплетенные в волосы. Окажись он здесь, они бы не теряли времени. Никто из них не лежал бы, словно упавшее дерево. Нет, они бы касались друг друга — жадно, горящими губами. Почему он не украл напоследок нижнюю рубаху, чтобы тайком вдыхать его запах? Закрыв глаза, Ян вспомнил их последнюю ночь. Как безмятежно Индржих спал, свернувшись на кровати, а сам он тихо поставил на пол принесенные кушанья. Надеялся провести вечер рядом, но решил не будить, и просто смотрел, блуждал взглядом по лицу, по губам. Вспомнил, с каким страхом смотрел Индржих, проснувшись, как крепко вцепился в его руку своей. Он видел в этом взгляде только одно — себя. Драгоценного настолько, насколько можно. Не глядя, Ян взялся за камизу и откинул ее. Сплюнул на ладонь, добавил влаги. Обхватил рукой колено — прохладное даже сейчас, в этой душной, натопленной комнате, — и поднял. Житка дернулась, но не издала ни звука — или же его заглушили складки бархата, прижатые к лицу, он не знал. Беззащитная, мягкая плоть уступила ему. Почему-то ощущение казалось… мерзким. Точно такое же, как раньше, с любой другой девушкой, но сейчас он будто занимался скотоложством с беспомощной, бессловесной тварью. Ян поморщился, мотнул головой, пытаясь отделаться от мысли. Сжал зубы крепче и углубился в воспоминания. Ощущение поцелуев на тыльной стороне шеи. Крупных, мозолистых ладоней, обнимающих со спины. Прижатая к спине грудь, щекотка волос меж лопаток и ягодиц. Горячая, бархатистая кожа члена. И сумасшедшее, неправильное удовольствие, настигавшее при проникновении — когда в тебя проникают, в самую глубину, при этом продолжая бережно целовать в плечи и сжимать тебя самого… Он не издал ни единого звука сквозь крепко сжатые губы, кончая. Выйдя, обтер себя и промеж раздвинутых ног простыней. Опустил камизу, зашнуровал обратно шоссы. Потянул простынь, снимая ее с кровати — под той оказалось богато выделанное покрывало. Когда простынь выдернулась из-под спины девушки, та повернулась набок, продолжая сжиматься в комок. Ян смотрел на нее и чувствовал… отвращение. Пополам с жалостью. Он убрал покрывало с одного края кровати и приподнял девушку на руки, уложил туда, не раздевая. Прикрыл покрывалом обратно. Житка медленно свернулась клубком, все так же не открывая лица. Подобрав простынь с пола, он выпрямился, пошатнулся. Пошел к двери и распахнул, вынося запачканную ткань навстречу пьяному галдежу.

***

В лесу дышалось легче. Даже с похмельной головой Ян чувствовал, как оживает. Лаяли охотничьи псы, клекотали соколы. Кони неторопливо несли всадников по узкой дороге, в колонне по двое. Остро пахло конским потом и мокрой листвой. Свадьба продолжалась, и должна была длиться до самого конца недели — пока гости не стопчут свои новые туфли, а ломящиеся от еды кладовые не опустеют. Житка ехала рядом, сидя в седле по-женски, ногами на одну сторону, лицом к Яну. Утром она молчала, но несколько глотков доброго вина пошли девушке на пользу — щеки зарумянились, глаза заблестели, и теперь она, не умолкая, рассказывала мужу про все подряд: — …а маркграф-то моравский об этом и не знал! Как узнал — так разобиделся, и сказал замок наш снести. Но дедушка не растерялся, и просто остановил стройку. Так что в Обржанах у нас еще один замок стоит! Недостроенный. Я его всего раз видела, но Пиркштейн мне его напомнил! — Правда, и чем же? — нет, его на самом деле это не интересовало. Но почему бы не поддержать разговор, коль Житка так взбодрилась? — Он тоже на скале! — рассмеялась девушка. — Так можно про половину замков сказать, пани! — крикнули из-за спины, и по строю прокатился смех. Житка повела головой, но не смутилась. — А ты, Ян? Какие замки видывал? Расскажешь? — Ну, давай посчитаем. Пиркштейн. Ратайский тоже. Замок в Польне. Тальмберг… При упоминании Тальмберга Ян услышал смешки за спиной. Он подавил желание обернуться и найти этих людей. Продолжил: — Тросковицы, конечно же. Небаков, Малешов… И снова смешки. На этот раз он не выдержал и обернулся, резко взглянув назад. Но за крупным отцом Житки и немаленьким Петром из Штернберка — этот чудак надел кирасу на охоту, — не увидел, кто же именно там смеется. — Сухдол, — продолжил Ян громче, — Ратборж… Вроде как и все. — Как много-то! — округлила глаза Житка. — А расскажешь про них? — Про Тальмберг расскажи, Ян, — о, этот голос он узнал. Гануш. — Как ты пани Стефанию спасал! И снова смех. А глаза Житки блестели. Она ждала увлекательную историю о подвиге. Никак не откровения, как ему засадили стрелой в зад. — Тальмберг пани Житка сама увидит, — крикнул Ян себе за спину. — Мы туда в гости скатаемся, как пани Стефания народит. Я лучше про Ратборж поведаю — ведь именно там, дорогая моя жена, нас и обручили. — Спасибо за это Бочеку, — фыркнул Геральт. — Ох этот прохвост, видит выгоду — хватает мертвой хваткой. Хотя здесь, как мне кажется, он поторопился. — О чем это вы, пан Геральт? — вежливо осведомился Ян, внутренне напрягаясь. — Вам бы в наследование вступить, пан Ян, — спокойно ответил мужчина. — Понимаю, скоро уж будет, но и вы меня поймите. Моя дочь к вам перешла, и все ваше — теперь тоже ее. А у вас и нет ничего. Я-то думал, вы во владении будете, а нет, в опекунстве. Не хотел бы я, чтобы так и осталось. — Спокойно, пан Геральт, — хрипло ответил ему Бочек. Кажется, он ехал рядом с Ганушем. — Скоро уж пан Птачек в Польне окажется, как полноправный владелец, а там моей милой племяннице раздолье будет, не то что здесь. Ян слушал и не мог поверить своим ушам. Сначала ему пеняют тем, что он еще не вступил в наследование — будто за какого-то босяка девушку выдали, ей Богу, — потом прямо говорят, что у него нет за душой ничего, напоминают о его бесправном положении, потом заявляют, что он скоро уедет в Польну — что?! кто это решил без его ведома? — а наконец еще и обливают грязью Ратае? Краем глаза он увидел, как смущенно смеется жена, слушая родственников. И как она смотрит на них, а затем, с едва заметным сомнением во взгляде, на него самого. Неожиданно остро вспомнился вчерашний вечер. С ним не хотели говорить. Ведь он — лишь подопечный Гануша. И пока так остается, единственное, на что он годен — это обхаживать молодую жену. — Не волнуйтесь, пан Геральт, — коротко ответил Птачек. Внутри бурлило негодование, перед глазами потемнело. — Так не останется. Псы залились громким лаем — услышали добычу. Ян сделал глубокий вдох и потянулся за луком. Ну наконец-то.

***

— В Польну?! — Ян грохнул кулаком об стол. — Курва, это еще почему? Из бокала, стоявшего перед Ганушем, расплескалась прозрачная, горько пахнущая жидкость. Гануш тяжело дышал, на его лице было буквально написано, каково это в его возрасте — беспробудно пьянствовать несколько дней, а потом сталкиваться с негодующим, громким племянником. Если бы вместо взгляда был меч, Ян бы умер на месте. — Вот не мог ты день подождать, а? — прохрипел мужчина. — Я ждал неделю! Ждал, пока все разъедутся, улыбался и делал вид, будто так все и должно быть. И больше я ждать не намерен! Ты обещал, что Ратае перейдет ко мне, когда я женюсь. Ну так вот — я женился! В обеденном зале Пиркштейна до сих пор висел затхлый запах прогоревших свечей. Хотя кончились они, конечно же, задолго до конца свадьбы, как ни старался Ян закупить их впрок. — И теперь я слышу, что мне, дескать, пора в Польну! — Ян еще раз грохнул кулаком об стол. — Курва мать! Гануш взял кубок и медленно выпил его до дна. Прижал холодный металл к виску. — А теперь слушай меня внимательно, — тихо начал он, сверля племянника взглядом. — Пан Бочек — один из основателей Панского единства. Ты думаешь, ему спустят с рук то, что он объединился со сторонниками короля Вацлава? — Нет, и затем Радциг отправился с Индржихом на север, с Берговым воевать, верно? — Кто тебе… а, трепло твой оруженосец, — поморщился Гануш. — В том числе. Но этого недостаточно. Пиркштейн могут осадить. А ты не захочешь оказаться в осаде с молодой женой, которая ждет ребенка. — Она еще не ждет ребенка. — Скоро будет, — отмахнулся Гануш. — Вы молодые, справитесь быстро. И лучше вам переждать подальше, да потише. Польна — твои владения. Вот ты туда едь, и там пересиди. А мы разберемся. — Я, значит, недостаточно хорош для этого? — не вышло разжать зубы, пока произносил. — Твоя задача сейчас — наследников делать, а не голову ложить, — рявкнул Гануш. — Скажи спасибо, что есть где жену спрятать! Замок в Польне — надежный, пока враг доберется — вы трижды об этом узнаете и ополчение соберете. Совсем худо будет — в Моравию уедете, хоть бы и к Босковицким. Но союзом нашим и женой рисковать — не смей! Все еще лишь пешка в политической борьбе, которой не нужно знать больше, чем показывают. Житка и их союз — вот над чем они действительно трясутся. Он для них — неудобный наследник, мальчик с громким именем. Ян сделал глубокий вдох, пытаясь успокоить трясущиеся руки, пульсирующую боль в кулаке. — Так сказал бы мне об этом раньше. Чтоб я перед гостями глазами не хлопал. — Не успел я. Все это на лету решается. Много всего мы решили и обговорили на твоей свадьбе, обо всем тебе докладываться — и не успею, и не нужно. Слушай меня, езжай в Польну. — К матери, — криво усмехнулся Ян. — Прям как ты мне обычно угрожал. — Брось, не будет она тебе там мешаться, ты в своем праве будешь, — махнул рукой Гануш и обмяк на стуле. — Ты все сказал? Или еще покричать хочешь? — Все. Ян развернулся, покидая обеденный зал. Его трясло от злости. Он поклялся себе добиться, чтобы на него смотрели, как на равного. Все, каждый из них. Гануш, Геральт, Бочек — все шляхтичи, которые смотрели на него снисходительно или с презрением. Он еще покажет им, каков Ян Птачек из Пиркштейна.

***

Теперь она хотя бы больше не закрывала лицо. Делала спервоначала несколько глотков вина, а потом просто лежала, послушно подняв ноги, смотря в потолок и чуть слышно бормоча молитву. И жмурилась чуть сильнее, с отвращением, когда он пытался сделать хоть что-то — коснуться груди, лизнуть мягкий живот ниже пупка. Казалось, ей глубоко противны его прикосновения, и Яна это раздражало. Каждый раз он приходил с надеждой, что услышит хоть слабый звук удовольствия, который бы сказал ему — ты молодец, Ян, не зря стараешься, — но каждый раз выходил с ощущением, будто снасиловал. Вместо того, чтобы расслабиться, чувствовал, будто испоганился. — Точно не хочешь хоть на живот повернуться? — рискнул он, когда Житка в очередной раз замерла перед ним, не встречаясь взглядом. — Грех, — тихо, но уверенно ответила девушка. — И так грешно, что ты меня видишь такую раздетую. И мне грешно на тебя раздетого смотреть. Я об этом исповедуюсь, как мы в Польну приедем. И тебе, Ян, тоже было бы полезно почаще к духовнику ходить и причащаться, чтоб грязные мысли тебя оставили. Птачек не выдержал. Его разобрало придурковатое хихиканье, которое переросло в громкий хохот. Он согнулся пополам рядом с недоуменно смотрящей на него женой. Ну да, конечно. Так он и сделает в следующий же раз, когда придет к духовнику, у которого и так всеми силами старался не появляться чаще раза в год: расскажет, как пялился на голую женщину и представлял, пока пытается ее оплодотворить, как его берет мужчина. Что ему, интересно, объявят в епитимье? Неделю поста и власяницу на день? Или сразу изгонят из рода и отправят прочь из родных земель? Он настолько жалок, что ему даже жена может пенять? Просмеявшись и утерев слезы с глаз, Ян покачал головой: — Мне проще индульгенцию купить, священник умрет меня выслушивать. Коль уж тебе так грешно на меня смотреть — глаза закрой, а раздетой быть — надень камизу, большой разницы нет, все равно ощущение, будто с овцой совокупляюсь. Уже договаривая, пожалел, что сорвалось с языка. Но, положа руку на сердце — не сильно. Ляпнул, и будто камень с души упал, отлегло. Девушка, потянувшаяся было за камизой, отдернулась от него. Ее лицо искривилось от гнева. — Откуда это тебе… Ох, забудь — с отвращением бросила она, садясь и накидывая камизу. — И уходи! Не хочу я с тобой ложиться. — Отказываешься? — вкрадчиво спросил Ян, не двигаясь с места. — Ты мне противен! Он удержался от еще одного всплеска смеха. Так это взаимно. Но увы, он не мог просто поклониться и уйти прочь, как бы ни хотелось. — Значит, как по Пиркштейну разгуливать хозяюшкой — так это да. А как супружеский долг исполнять — так это нет? Милая моя женушка, сегодня ведь не пост и не праздник. И я хорошо к тебе отношусь, пальцем не трогаю. Так с чего это мне уходить? Ты ведь знаешь, когда еще я тебя трогать не должен, помимо церковных дней, правда? — Как понесу. — Именно. Давай мы дождемся этого часа, и потом разойдемся в разные спальни, чтобы мои грехи тебе молиться не мешали. Что скажешь? Я тебя ни о чем просить не буду. Лежи спокойно, пока я своим делом занимаюсь, и жди, пока не отяжелеешь. Она помедлила. Бросила на него прожигающий взгляд. Легла. Нависнув над ней, Ян испытал короткий укол совести. Но тот быстро прошел при взгляде в немигающие яростные зелено-желтые глаза. Ей не нравилось познавать его, а ему — не нравилось познавать ее. Но они были вынуждены это делать. Здесь не получилось бы иного исхода, кроме взаимного отвращения. Ян закрыл глаза.

***

«Дорогой Индржих!» Нет. Какой он дорогой, этот кузнецов сын? Бесценный, разве что. Но если с такого начать, кто угодно, кому случайно попадется на глаза, поймет, почему он бесценный. Перо чиркнуло по строчке. «Дорогой мой оруженосец!» Вот, лучше. Сразу ясно, что между ними, кто они друг другу. Товарищи. Господин и оруженосец. Но… поймет ли сам Индржих, как относится к нему Ян? Уловит ли через строки, или встревожится, решит, что тот охладел? «Любимый мой оруженосец!» Достаточно игриво, как он обычно говорит. И прозрачно, чтобы слуга все понял — к нему все еще питают нежность, и немалую. Но без излишеств. Напиши он «Любимый Индржих», это была бы трагедия за одну строку. Впрочем, оно бы того стоило. «Мы готовимся к отъезду в Польну. Небыстрое это дело. У меня, оказывается, столько пожитков! Жена моя на это недовольничает, впрочем, как и я. Я хотел бы остаться в Ратае. Но еще более — хотел бы уехать к тебе» Нет. Слишком откровенно. Будто бы он хочет сбежать отсюда. Он хочет, но нельзя же об этом писать. «Но еще более — свидеться с тобой» Еще хуже. Нет, он не должен выкладывать все так прямо, сердце на всеобщее обозрение. «Но еще более — хотел бы присоединиться к твоим приключениям» Отлично! И не пишет, к каким именно, и понятно, что тоскует по совместному времени. По их приключениям, какими бы разными они ни были: страшными, веселыми, спокойными… К любым, лишь бы там был Индржих. «Я надеюсь, что с тобой все хорошо» Хорошо? Он не мог найти еще более безликого и безразличного слова. Вычеркнуть. «Я надеюсь, что у тебя все замечательно» Да, что он замечательно убивает врагов своего господина, пока господин прохлаждается в безопасности. Почему это звучало так по-издевательски? «Я надеюсь, что ты жив и здоров» Не лучшее, что он мог бы высказать, но этого хватит. «Порой я думаю о тебе» Ужасно. Просто ужасно. Во-первых — чистая ложь. Он думал об Индржихе постоянно. Вдыхая запах свежескошенного сена, сквозившего по замку со сквозняками, и рассматривая голубизну неба за окнами. Когда выезжал на свадебную охоту с гостями. Когда посещал опочивальню жены. Когда засыпал и просыпался, первой его мыслью было — как там Индржих. «Порой я вспоминаю о тебе» Кошмар. Звучало так, будто Ян о нем уже забыл. И так, иногда вспоминал, когда слышал бойкий стук молота в кузне. Нет, такого точно писать нельзя. «Когда я думаю о тебе» Хорошо. Достаточно. Нет уточнения, как часто — может, иногда, а может, всегда, — но нет и всех этих зыбких, неясных слов, которые могут обеспокоить оруженосца. И что же, когда он думал об Индржихе? Что? Ян смотрел на исчерканную бумагу перед собой, освещенную тусклой масляной лампой, и сжимал перо со всей силы. Склонился над бумагой и коснулся ее пером: «Когда я думаю о тебе, то желаю оказаться рядом. Мне одиноко, когда тебя нет. Беспокойно, что нет новостей целый месяц. Я волнуюсь, как ты поживаешь, хорошо ли за собой смотришь — а уж я-то помню, как ты вечно забываешь выкупаться. Как поживает пес, верно ли тебе служит? Надеюсь, ты его хорошо выучил, и он тебе уже оленей загоняет. По правде говоря, я очень устал. Мне не хватает тебя, очень сильно. Я тебя» Перо зависло, подрагивая. Чернила капнули, расплылись круглой кляксой. Ян горько усмехнулся и оперся лицом о ладонь. Обтер край глаза и взялся за бумагу. Поднес ее к пламени лампы и стал внимательно смотреть, как горит недописанное, неотправленное письмо, следя, чтобы оно сгорело целиком, без остатка. Не первое. Не последнее.