УКСУС / MCDXI Iustinus - MCDXII Commemoratio Omnium Fidelium Defunctorum / 1.07.1411 - 2.11.1412

Подходила пора сенокоса, и луга за стенами Ратае цвели, насыщая воздух тонким ароматом. Буйный ветер, взлетавший с полей на стену, шевелил отросшие темные волосы. Бороду явно не подстригали больше недели. Но в глазах горел целеустремленный огонь, когда Индржих обводил рукой город, угнездившийся в крепостных стенах, и рассказывал: — У ворот цепи ржавеют, надобно перековать. Я кузнецу запрос отправил, но у него вперед меня стоит замена подков и починка инструментов. Впрочем, это подождет, главное, чтоб до осени заменили. Ян любовался гетманом и ощущал отстраненную гордость. Тот взялся за обязанности всерьез: пошел по всем замковым укреплениям, устраивал тренировочные бои не только для дружины, но и для всего гарнизона. Не говоря уже о том, что разъезжал по ратайским владениям и собирал подати. Жалобы на разбойников почти сразу пропали из внимания Яна — они либо сбежали к соседям, либо висели на деревьях. — Я бы только о каменщике попросил, пан Птачек, — довершил Индржих и перевел взгляд на пана. — Трещины на южной стороне стен стоит заделать до зимы, своими силами дружина не справится. — Пан Птачек? — переспросил Ян и оттолкнулся от стены, на которую опирался. Вместо ответа Индржих указал одними лишь глазами в сторону. Повернувшись, пан увидел дозорного, медленно вышагивающего по галерее стены в их направлении и смотрящего в бойницы. Ян не удержался от того, чтобы мимолетно закатить глаза. — Хоть на ужине сегодня будешь? — спросил он, поворачиваясь обратно. — Обеды-то понятно, почему пропускаешь со своими разъездами. Но в последнее время тебя и за ужином редко застать можно. Ты что, святым духом пропитаешься? — Нет, кухарки отдельно накладывают и в котлах оставляют, когда по темноте возвращаюсь. — Как же с тобой тогда свидеться? — Когда что-то передать нужно, достаточно в оружейную записку подложить. Ежели что срочное, беспорядок какой — я Онджея или Иржи оставляю стражей командовать, они помогут… — Индро, дурнем не прикидывайся, я не о том спрашиваю… — не выдержал Ян, но почти тут же замолчал. Позвякивая кольчугой, стражник обошел его, вжимаясь в стену, лишь бы не потревожить господина. Пришлось выждать какое-то время, чтобы продолжить. Все это время Индржих молча смотрел в ответ, и в его спокойствии не получалось прочитать, что тот думает. — Не притворяйся, будто не понимаешь. Гетман окинул город взглядом напоследок, заглянул за спину пана и отошел к бойнице, будто чтобы посмотреть на реку. Его голос отражался от каменной выемки так, что исходил четко в направлении собеседника: — Я съезжу с тобой в Кутна Гору. — Ты так в прошлый раз говорил. — В прошлый раз мы убивца судили. — Рихтарж бы без тебя не справился? — Это и был рихтарж, — Индржих блуждал взглядом по зарослям рогоза. — Ян, мне известны все твои планы наперед. Радим с Павлом тебя сопровождают во все поездки, они мне первым делом говорят, куда ты отправишься. Житка когда за гобеленными нитями высылает человека, стража мне докладывает. Гинек к речке идет — с ним Симон отправляется. Все, что с тобой связано, у меня в голове постоянно. Последние слова эхом отозвались в мыслях и сердце. Они были строгими по форме, и не прозвучали бы странно для постороннего, но в мягкости голоса и смысла Ян видел признание — о нем думают. Не забывают. — Я пытаюсь подгадать час, когда мы с тобой свидеться сможем, когда у обоих время появится. Но я не могу пропасть без причины. — Все ты можешь, Индро, — Ян сделал шаг вперед, сокращая неуютное расстояние между ними, полное лишь ветром и их голосами. — Будь моим побольше, а гетманом — поменьше. — Не выйдет, — плечи Индржиха закаменели. — Это мое место. Я отвечаю за твою защиту и мир твоих владений. Доверие должен оправдать, чтоб никто не сказал, будто я место занял только из-за твоей благосклонности. — Брось, никто так не скажет. — Пытались, — скупо бросил гетман. Поднял ладонь, прерывая пана, уже готового спросить, кто посмел. — То мои заботы, о них не думай. Давай просто условимся, что вместе поедем в Кутна Гору на Пятидесятницу, хорошо? Договаривая, Индржих повернулся к пану. Ян не видел в темно-голубых глазах радости и ожидания, одну усталость и мельтешение дел, которые Индржих отодвигал ради того, чтобы ему угодить. Торопливое «хорошо» замерло на губах пана — от этого согласия к языку подступал тошнотный привкус. Он будто выпрашивал подачку, как нищий у церкви, и наконец ловил обеими ладонями упавший грош. Нет уж, он не опустится до того, чтобы клянчить вечер наедине. — Не делай мне одолжений, Индро, — качнул головой Ян. — Я тебя не как слугу прошу, сам понимаешь. Встречи дождусь, когда сам готов будешь. — Рад, что ты меня понял, Ян, — тихо обронил Индржих. В груди неприятно сжалось от облегчения, проступившего на лице гетмана. Хотелось бы услышать горячее возмущение, опровержение… Но несмотря на его шаг прочь, за ним не потянулись в ответ. Пусть Птачек и сам так сказал, но было обидно, что с ним не попытались поспорить даже для приличия. Тем временем гетман распрямился, зашагал в сторону крепостной башни с лестницей. Пан посторонился, уступая дорогу. — Найду тебе каменщика, — бросил он вслед. — Спасибо, пан Птачек! — донеслось вместе с ветром.

***

Во рве у ратайского замка еще голубела утренняя прохлада, но уже назревал день. Ян целеустремленно шел к стрельбищу, и наставник сына семенил следом. — У вашего сына талант к стрельбе из лука, — спина долговязого ловчего напоминала изгиб реки. — Природная статность. Я обучал многих, но такие результаты вижу впервые. Синицу на лету бить будет, а белку — в глаз… — Достаточно, — не выдержав, перебил Птачек. — Я хотел бы поговорить с сыном наедине. Дозволяю вернуться и продолжить играть в кости. — Как вам угодно, пан Птачек, — спохватился ловчий. — Я только одну партеечку… С облегчением Ян услышал, как его бормотание отдаляется, в то время как тюканья стрелы в мишень приближаются. Для семилетнего Гинек стрелял достойно. Его пока что слабые руки не могли одолеть расстояние больше тридцати локтей, но стоял он прямо, голову держал ровно. Подходя, Ян замедлил шаг. Остановился за спиной у сына, наблюдал, как тот накладывал последнюю стрелу. Растягивал лук: тетива скорее у груди, а не у бока. Когда стрела сорвалась, мальчик заворчал и коснулся обтертого тетивой носа. То, что видел Птачек, не было талантом. Это был навык ребенка, который постоянно упражняется, не более. Опять Житка наняла какого-то льстеца. — Знаешь, почему левее цели летит? — Отец! — Гинек обернулся, его сосредоточенное лицо просияло. — Сегодня ты меня учить будешь? Ян не удержался от улыбки в ответ. Здорово было бы провести пару, а то и тройку часов, беззаботно стреляя с сыном из лука во рве, красуясь, с какого расстояния он может попасть. Но увы. Эти минуты он и так украл от утренних разбирательств с тяжбами и сбора в поездку. — Прости, сын. Сегодня мне нужно в Сазавский монастырь. Но совет дам: спину ровнее держи, до конца доворачивай. Руки должны как на струне лежать, а они у тебя навроде рогатки. Вот стрела косо и летит. — А-а-а, — лицо сына просветлело. — Я попробую! Он отбежал к мишени, стал выдергивать стрелы, пыхтя над теми, что вошли особенно крепко. Ян поднял глаза к небу. День обещал быть безоблачным и жарким, тени становились короче. В воздухе все еще пахло росой, но ветер уже доносил аромат разогретых трав со склона крепости. Много лет назад он сам точно так же стоял здесь и стрелял. Час за часом, день за днем, в том же возрасте, что и Гинек. Сейчас не было ни времени, ни возможности так сделать. Но даже краткое пребывание здесь наполняло былым умиротворением. Сын прибежал обратно. Встал ровно, растянул плечи. Дернул лопаткой — ну хоть выпуск ловчий смог поставить. Стрела улетела чуть выше мишени, но Гинек ойкнул и схватился за локоть левой руки, баюкая ладонью — туда хлестнуло тетивой. Только сейчас Птачек обратил внимание, что на руках сына нет защитных наручей. — Приложи камень похолоднее, — распорядился Ян. — Где наручи? — Порвались, — Гинек отошел к стене рва и выудил оттуда влажноватый камень. Задрал рукав рубашки и приложил к набухающему синяку. — Ловчий обещал сегодня починить. — Передам всыпать ему пару плетей, — вздохнул Ян. — Сейчас уже лучше было, а про локоть ты однажды забывать перестанешь. Отложи лук, подойди ко мне. — Я еще могу стрелять! — Можешь. Но я пришел с тобой поговорить по просьбе матери. Сын потупился, уткнулся взглядом в землю. Подошел к присевшему на корточки отцу. Упорно не поднимал лица. — Ты зачем павлова сына в ручей сбросил? — Он меня дразнил на ристалище, — пробормотал Гинек. — Сказал, я мечом как одним местом болтаю. — Прямо-таки «одним местом», — хмыкнул Птачек. Конечно, именно так и сказал бы отпрыск баннерета. Но пусть, успеет еще бранными словами наругаться. — Почему ты в драку полез как свинопас, а не надавал этим же мечом на поединке? — Не смог, — голос сына стал едва слышен. Он съежился, напоминая мокрого птенца. — Он лучше меня дерется. — Выходит, Индро так плохо учит, что тебя павлов сын побить может? — Нет-нет, — в блеснувших зеленцой глазах снова появилось упрямство. — Дядя Индро… Гетман хорошо меня учил. Но у него дел много. С Пятидесятницы с ним не виделся. — Не ты один, — шевельнул губами Ян, вставая с колен. — Что? — Я напишу ему, чтоб время нашел. — Спасибо, отец! — рывком поднятое лицо озарилось радостью. — Подь за мной, отдам тебе свои наручи.

***

Сосало под ложечкой. В очаге потрескивало пламя, тепло от него боролось с прохладой, наползавшей из открытого окна вместе с тинистым запахом реки. Прозвучал отдаленный звон колокола — ангелус. Трижды по три он прозвенел, возвещая о вечерней молитве. Ян откинулся на спинку кресла и растер лицо обеими ладонями. Он одолел едва ли половину всех писем. Подданных будто прорвало: разбойное нападение на дороге близ Подвеков — да как они посмели, под самым носом у гетмана, он туда со стен замка дострелил бы, — ремесленная слободка в Польне жаловалась на непосильные налоги, Сазавский монастырь просил выделить лес на починку хозяйственных построек, приглашение на ежегодный турнир в Нимбурке… О, и конечно, обязательно два-три письма с предложениями видных невест для его сына от всяких мелкопоместных шляхтичей. Наверное, пора было прекращать разбирать каждое письмо лично и назначить на это дело еще одного писца — окромя того, который писал отчеты о хозяйстве для Житки. В дверь постучали. — Войдите, — кликнул Ян, не отрывая ладоней от лица. — Пан Птачек, — с поклоном вошел слуга. — Смею напомнить, что наступила пора ужина. — Принеси мне оттуда какой-нибудь снеди. Что-то еще? — По указанию вашей достопочтенной пани готовлю лошадей к поездке в поместье Кунштатов. Когда я разбирал вашу седельную сумку, нашел вот это. Отняв ладони, Птачек присмотрелся к тому, что показывал слуга. Стеклянная бутыль, которую держали бережно, как настоящую драгоценность — коей с учетом дороговизны стекла она и являлась. Чернильная надпись безнадежно смазалась. — Дай сюда. Взяв в руки бутыль, Ян нахмурился, сосредоточенно ее разглядывая. Казалась знакомой. Откуда она у него могла взяться? Он перебирал воспоминания, будто стопку писем, и медленно, очень медленно всплыло нужное. Позапрошлая поездка в Прагу, на день Святой Моники. Их вылазка с панами из Градца в королевские погреба, где они за несметные деньги выкупили несколько таких бутылок, и почти все вылакали там же, восхваляя вкус и договариваясь вразнобой установить торговый путь в Италию, чтоб привозить такие почаще. И он, все еще в дымину пьяный, с боем урвал одну, положил в седельную сумку, желая по приезду подарить ее Индржиху, а еще лучше — распить вместе где-нибудь наедине. Да так и забыл. А сверху завалились черствые огрызки хлеба, теплый плащ, капюшон, мех с водой… Сколько бутылка с ним проездила? С самого лета, по жаре, в постоянной тряске. Пусть бы ее сами ангелы разлили и запечатали, вино давно скисло, если не обратилось в ядреный уксус. Внутри, близ донышка, вился плотный мутный осадок. Ждало часа так долго, что безнадежно испортилось. Но и так ему нашлось бы применение. — Отнеси цирюльнику, — распорядился Птачек, — для промывки ран сгодится. Приняв бутыль, слуга все так же бережно, держа двумя руками, унес ее. Ян всмотрелся в следующее письмо. Свет от очага просвечивал сквозь бумагу, исписанную с обеих сторон, и буквы не складывались в слова, смешивались с надписями с другой стороны. Он не мог прочитать ни слова. Уложил письмо на стол и зажег свечу от очага, поставил в подсвечник рядом — к дымному аромату очага добавилась вонь сала. Усилием воли отвлекаясь от мрачных мыслей, пан вчитался. Взялся за перо, набрасывая на чистом листе бумаги ответ. Закончив, запечатал, с усилием приложив перстень-печатку, оставляя на сургуче герб. Тихой тенью явился слуга, принеся кнедлики, ими же пан и перекусил, не отрываясь от дел. Когда в очаге остались одни угли, а свеча прогорела на треть, снова прозвучал один колокольный звон. Комплеторий. Время сна. Можно было покончить с письмами, оставив часть на завтрашнее утро, а какие-то и вовсе без ответа, но Ян не стал. Тогда бы он не смог вымотать себя настолько, чтобы уснуть, едва голова коснется подушки. И тогда бы он не услышал, как, по-грозовому грохоча, к замку возвращается конница дружины. Исчезающе малый, но имелся шанс, что гетман зайдет в покои с полуночным докладом.

***

Солнечные блики скользили по пестрым охотничьим накидкам. Из-под прошлогодних листьев пробивалась свежая трава, голые ветви звенели птичьими голосами. По дороге, уходящей в лес, шла их процессия, сопровождаемая возбужденным собачьим лаем. Пахло набухшими от истаявшего снега ручьями и подснежниками. — Зденка мой и за пять шагов в мишень не попадет, — глубоким басом жаловался Петр Конопиштский. Гнедая кобыла тяжело ступала под весом пана, его охотничьего снаряжения и нескольких жирных заячьих тушек. — На охоте все стрелы перевел. Я уж ему и ловчих нанимал, и сам стрелять учил, а все бестолку. — Пан Петр, — улыбался Ян, — то должно быть в удовольствие, а не в страх. Я из соседнего оврага слышал, как вы его стрелять учите. — А что делать, коль он такой бестолковый, — всплеснул рукой мужчина. — Вот вы, пан Птачек, славитесь меткостью. Как вы так стрелять выучились? Кто учил? — Особо и никто, — все еще улыбаясь, ответил Ян, но отвел глаза, смотря на небо, просвечивающее меж ветвей. — Сначала отец показал, а с семи лет я уж сам справлялся. Ловчие подсказывали, но наставников мне опекуны выдавали по истории и владению мечом. Со стрельбой сам разбирался, потому что нравилась. Не хотелось вспоминать, как он стоял, растягивая слишком большой для его детских плеч лук, и воображал, будто отец стоит рядом, живой. Вспоминал его слова. Часы, дни на стрельбище, куда он убегал, ловя стирающиеся воспоминания. Но как стерлась память, стерлась и та боль. Теперь он даже мог улыбаться, говоря об этом. — Не одной стрельбой шляхтич из себя хорош, — скользнув мыслью по воспоминаниям, Ян вернулся в весну вокруг. — Зато сын ваш как хорошо с собаками обращается. Они у него на задних лапах ходят, я сам видел, когда к вам в гости приезжал. — О да! Псарь бы из него славный вышел! — захохотал мужчина. — Он на эту охоту все напрашивался, на вашу свору полюбоваться. Как они у вас зайцев ловят, загляденье. — Это вы верно говорите. Есть у меня один любимчик, — Ян привстал в седле, выискивая черную, лоснящуюся спину. — Староват уже, бельмастый, но даже кабана загоняет… Эй, Радим! — Да, пан Птачек? — откликнулся баннерет из-за спины. — А Черныша гетман с собой на выезд забрал? — Черныш? Он на Рождество издох. Оглушило, будто влетел в дерево на полном скаку. И он не заметил? А Индржих ничего не сказал? Ян опустился обратно в седло. Пятна света мелькали перед глазами, не складываясь в единое полотно. Еще вчера, казалось, выиграл щенка в кости в придорожной корчме и подарил верному оруженосцу. А тот игрался с щенком, вороша его шерсть шершавой, теплой рукой. Сколько лет прошло с тех пор, как они пролетели так быстро и незаметно? Когда он в последний раз общался с Индржихом дольше, чем украденные от вечернего сна полчаса, и глубже, чем про повседневные заботы? Наверное, то было на Святого Мартина, когда они уехали на ярмарку в Праге, где Ян всласть нагляделся, как Индржих бился на мечах на состязании, а позже отправился гулять по ярмарке. Но даже там не могли пообщаться наедине — с ними вместе ходили и Гинек с Житкой. Так действительно, когда бы Индро смог поделиться тем, что на душе? А он сам когда был готов выслушать? — Вы и впрямь этого пса любили, — хмыкнул Петр, заглядывая в лицо. — Хотите, я вам щенка от своей лучшей гончей подарю? Та и кабана гоняет, и оленя! Славная сучка, в помете один другого краше. — Буду премного благодарен, — выговорил Ян, с трудом ворочая языком. Потянулся за мехом в седельной сумке. Хотелось запить горький привкус на языке. Хотелось обнять своего гетмана, уткнуться ему головой в плечо. — Ну так давайте охоту закончим у меня в замке. Щенка отдам, да и у нас как раз брат Перхты гостит. Он земли ищет, кому распродать, а я б не хотел, чтоб они в дурные руки попали. — Брат Перхты… Индржих из Краваржей? — пробормотал Ян, наконец выуживая мех. Он мог хотеть что угодно, но это бы не помогло. Да и гетман уже, наверное, давно забыл про смерть своего пса — сколько недель с этого прошло. Он бы не понял внезапного прилива сочувствия. А возможность следовало хватать за хвост, земли на дороге не валялись. — Да, было бы здорово с ним поговорить… Глотая вино, пытался избавиться от ощущения просыпавшегося меж пальцев времени. Но лучше, чем хмель, с этим справились залаявшие псы и пан Петр, потянувшийся за луком. Охота продолжалась.

***

В зале с высокими каменными потолками, где шел пир, было душно. Из настежь открытых окон и дверей не исходило ни малейшего сквозняка, потому что снаружи было так же жарко, несмотря на спускающийся вечер. От огоньков свечей сверкали потные лбы, перстни на мужских руках, венцы и жемчужные сетки на женских волосах. Блеск тканей слепил глаза. Богатство блюд на столах так и манило поддаться греху чревоугодия. Где-то за женским столом сидела Житка. Ее Ян отпустил с начала пира — жена погрузилась в шипучее воркование с прочими женами, которых знатные паны взяли в королевский дворец. Им было о чем поговорить: премудрости воспитания, управление землями, тонкости хозяйских дел и, конечно же, обсуждение будущих политических союзов через браки среди детей. Житка билась за будущее Гинека подобно орлице. Птачек верил, что она способна выбрать лучшую партию. Присутствовал на пире и сам король Вацлав, но к нему было не подобраться. Ян смог с ним поздороваться и получить благосклонный отзыв о спокойствии в его владениях, за что поймал несколько завистливых взглядов. Одно слово за другим, и вот он уже стоит в окружении Ченека из Вартенберга, дородного мужчины в костюме на старомодный манер в цветах рода: одна вертикальная половина ярко-желтая, другая — черная. — Следует обратить внимание не только на помощь Церкви, но и на тяжесть налогов, которые она возлагает на подданных, — говорил Ченек, покачивая серебряным кубком с королевским гербом. — Учить других смирению — богоугодно, но как суровая ткань огрубляет тела, так и строгость жизни — душу. Тихий ропот прошел среди панов. Все понимали, о чем на самом деле шла речь. Все громче звучали проповеди Яна Гуса, все больше волновались людские умы, особенно тех, кто изнывал под тяжестью десятин. Глупости, что повторялись вслух, обретали голоса. Те пока что несмело, но заявляли — может, все должно быть иначе? Церковь смогла бы обходиться подношениями богатых панов, а к причастию допускать чаще, чем один-два раза в год? Поскольку Ян Гус был духовником королевы и находился под защитой короля, никто не смел называть его имя прямо. Шляхта вынужденно бездействовала, наблюдая друг за другом и как из столицы расползаются еретические шепотки. Кто-то пытался найти в шепотках выгоду, в то время как другие с нетерпением ждали, когда их можно будет выжечь каленым железом. Ян видел, как искоса поглядывают друг на друга паны, ловя выражения лиц — раздраженные, благосклонные. Сам смотрел так же осторожно, подмечая, кто с кем стоит и обменивается парой слов. Чтобы знать, если вдруг полыхнет, кому не стоит показывать спину. Уже был научен горьким опытом — не слушай, что тебе говорят в лицо. Смотри, чему улыбаются, когда слушают других. — Со всем уважением, пан Ченек, — медленно проговорил Индржих из Рожмберков. Вокруг пожилого пана, словно вокруг королевского трона, стыла почтительная пустота, а когда он говорил, все лица оборачивались к нему. — Но разве не было сказано: страждущий плотью освобождается от греха? Его сын, восьмилетний Ольдржих вытянулся в струнку рядом и почтительно молчал. Но Ян видел, как мальчик смотрит в сторону пана Ченека. Его поза, подобная искусно ограненному камню, говорила о достойном воспитании, но тоска в темных глазах просила знакомства с чем-то еще кроме страданий плоти. — Ваша правда, пан Индржих, — уважительно поднял кубок Ченек. — И все же милость подобна воде. Если отказывать в ней слишком долго, вместе с грехом страждущий лишится дыхания. Вежливые смешки раздались в толпе, да и у самого Яна дернулись губы. Ольдржих склонил голову в кубок с пивом, пряча улыбку от отца. — Однако если мы упомянули о страданиях плоти, то давайте поговорим и о страданиях души… — продолжил Ченек, переждав смешки. — Прошу простить меня великодушнейше, пан Птачек, — раздался шепоток позади, и Ян неохотно обернулся. К нему обращался молодой мужчина с редкой бородкой, в одежде темных, строгих цветов — сразу видно, кто-то из слуг, не из панов. — Я писец пана бургграфа вышеградского, — мужчина глядел на Птачека с робостью, но вместе с тем и с какой-то отчаянной дерзостью. — Прошу, дозвольте с вами поговорить. Всколыхнулись неприязнь и любопытство. Бургграф Вышеграда, самой молодой пражской крепости, заступил на пост в начале года в награду за проявленную доблесть на поле битвы. Словно бы эта доблесть могла перечеркнуть все его прошлые прегрешения. Что ему могло понадобиться? Ян отошел от толпы вместе с писцом, махнул слуге у стола с кувшинами вина, указывая на кубок. — И что же от меня просит герой полей Грюнвальда? — Ничего, пан Птачек, — редкие волосенки, торчащие из подбородка, дернулись, будто писец что-то прожевал. Но ничем больше не отметил показную язвительность в тоне пана. — Но мне, как писцу, хлопотно вашему слуге постоянно отказывать в приеме. У бургграфа нет времени, чтобы встречаться с каждым, кто к нему хочет попасть, он даже на пир королевский меня заместо себя прислал. Вы либо выдайте письмо под своей печатью… — Моему слуге? — перебил Ян. — Кто приезжал? — Индржих из Скалицы, — без промедления ответил писец. Имя набило ему оскомину — произнося его, он неуловимо скривился, словно укусив недозрелое яблоко. — Гетман ваш. Покорнейше прошу, подтвердите его обращения своей печатью, не мучайте ни его, ни меня. Без вашей печати он никуда не попадет. Ян уставился, не веря своим ушам. Ему не лгали, в глазах писца виднелась искренняя досада. Индржих пытался попасть к бургграфу без его ведома, и так упорно, что измученный писец даже осмелился отвлечь пана от пира. Птачек не обратил внимания на подошедшего с кувшином слугу, и тот попытался осторожно долить вина в замерший кубок. — Что ему нужно? — А вы не… — начал было писец, но прикусил губу и продолжил, не запнувшись: — Он с паном бургграфом желает наедине пообщаться. О чем — не говорит. Холодная, липкая влага потекла по дрогнувшей руке. Очнувшись, Ян уставился на слугу, поспешно убравшего кувшин. — Простите меня, пан… — слуга осторожно выудил перекосившийся кубок из пальцев, сунул себе под мышку и, низко склонившись, протянул светлое полотенце. Он побледнел подстать тряпице. — Простите мою неуклюжесть. Ян молча принял полотенце и приложил к ладони. Край рукава лип к запястью и холодил его. — Так ты бы пану бургграфу передал, что с ним Индржих из Скалицы желает пообщаться, — как ни старался справиться с собой, но все равно вышло сквозь зубы. Докончив обтираться, Птачек отдал полотенце обратно. — Он и без моей печати пропустит. — Передавал. Не пропускает, — развел руками писец. И снова Ян не мог верить, что взаправду это слышит. Изнутри рвалось дурацкое хихиканье, как над плохой шуткой. Упорство Индржиха нашло равного соперника. Кашлянув, оправил пряди волос, налезшие на глаза, Птачек огладил бороду и сумел сохранить невозмутимый вид. — Это все? — Да, пан Птачек. Попрощавшись небрежным кивком, Ян пошел в противоположную сторону: к ближайшему скоплению людей, чьи речи он мог слушать, и кто склонял перед ним голову, льстиво улыбаясь. Там он смог унять дрожь в пальцах и успокоиться настолько, чтобы не сорваться обратно в Ратае немедля. Еще не все союзы были заключены, не все слухи — услышаны. Пышно цвели вокруг интриги и гербы, и здесь было его место.

***

Следующим днем всю обратную дорогу Ян вполуха внимал Житке и сам рассказывал ей о последних новостях. Но из головы не выходило то, что он услышал от писца. То слабо, то горячо вспыхивали мысли, обжигало обидой. Так вот почему с самого Рождества, как бургграф сменился, Индржих будто исчез? Нет, обязанности исполнял безупречно, как и всегда. Но из жизни Яна — пропал, будто ветром сдуло. Значит, в свободное время до Праги катался, на прием пытался попасть. Вместо своего господина стремился к хозяину Вышеграда — и зачем? Двор ратайского замка погружался в вечерние сумерки, когда конь Яна остановился у конюшни. Пан не стал спешиваться. — Без вас все тихо было, пан Птачек, — отрапортовал Иржи, вышедший навстречу. — В главном зале ждет от Сазавского монастыря посланник… — Где гетман? — Пан гетман… — на миг седовласый растерялся, и это не укрылось от взора Яна. — Он в оружейной Пиркштейна занят. — Передай посланнику, что я скоро к нему приду, — пан потянул за удила и с силой ударил коленями, пуская коня рысью к выходу из замка. Город готовился к ночи, люди брались за факелы. Последние лучи солнца освещали верхушку замка, к которому приближался Ян. Въехав во двор, он остановил коня перед подскочившим со скамьи конюхом и, не тратя время на склонившихся в приветствии слуг, сразу же направился в оружейную. — Индржих! — заявил он, распахивая дверь. — Нам нужно поговорить. Гетман, сидящий на скамье в окружении стоек, заполненных оружием и доспехами, поднял взгляд. Сидел, будто ждал его визита. В небрежно накинутой кольчуге без лат, грязной дорожной одежде. Видимо, сам только недавно откуда-то вернулся. С арбалетным болтом под коленом. — Да, пан Птачек? Злость, с которой он вошел сюда, утекла, будто вино из разбитого кувшина. Вместо этого дернуло страхом. Ян закрыл за собой дверь и приблизился, указывая на ногу: — Это разбойники тебя догнать пытались? — Нет, — Индржих сидел, не двигаясь, глядя куда-то в область груди Яна. Смотрел он… будто бы устало, но это была не усталость. Когда-то он так уже выглядел, и Птачек пытался вспомнить, когда. — Я пытался поговорить, но меня не хотят видеть. С кристальной ясностью пришло озарение: — Снова к отцу ездил? — Откуда… — вяло начал Индржих, но опустил голову. — Да. Ян пытался снова найти в себе ту злость, но вместо нее все еще копошился внутри страх. — В Вышеграде теперь стража в чужих гетманов стреляет? — Нет. Я в его личный замок пытался попасть. Который на месте Чейчханова. А теперь снова разгоралась обида, неустанно тлевшая со вчерашнего вечера. Но чувствовал — закричав, ничего не добьется, только замкнет, как переломленную задвижку. Помедлив, Ян опустился на колени, пытаясь поймать взгляд гетмана. Но тот, хоть и смотрел прямо на пана, его будто бы не видел. — Зачем, Индро? — тихо, настойчиво спросил Ян. — О чем ты хотел общаться с человеком, который собирался отнять мои земли? Непонятная, странная улыбка — будто прорезь по коже от бумажного края, — разошлась по лицу Индржиха и пропала. Ян наконец вспомнил, когда видел его таким. Давно, так давно, что успел позабыть — после осады Сухдола, когда его оруженосец смотрел вдаль, на виселицу, где покачивалось тело некровного брата. — Я должен извиниться перед ним за то, — Индржих сделал глубокий вдох и посмотрел в ответ, — что выбрал тебя вместо него. — О чем ты, Индро? Как по мне, — нервно усмехнулся Ян, — это сейчас ты выбираешь мотаться в Прагу вместо того, чтобы хоть иногда меня навещать. — Прости, — глаза снова потускнели, как исцарапанные камни в перстнях. — Я понимаю. Но должен хотя бы извиниться перед ним. Он хотел мне помочь, а я предал его доверие. — Когда это ты успел? Силы словно покинули гетмана после признания. Он смотрел молча в ответ, так и не разъясняя до конца. Ян задумался. Сложил слова и то, что два года назад планы Кобылы сорвались так быстро и неожиданно. Вспомнил доказательства, которые Рожмберки приложили на суде. Они бы не получили подобное знание без кого-то, кто жил при Пиркштейне. Или хотя бы не побывал там единожды. Ян грешил на недовольных Радцигом или Ганушем слуг, но подумать не мог, что… — Это был ты. За глубокой оторопью, которая охватила его, он едва различал, что на самом деле испытывает. Вопреки уговорам, Индржих влез в эту срань. Помог вернуть Ратае. За счет отношений с отцом, который теперь его видеть не хотел настолько, что гнал прочь арбалетом. Что он ощущал, глядя в пустые глаза? Злость. Конечно же, злость! Индржих нарушил прямой приказ, пошел поперек всем просьбам. Действовал за его спиной, объединился черт знает с кем, чтобы подставить Гануша и, походя, Радцига. Рисковал не только собой, но и Ратае. У него, безродного оруженосца, не было власти над камнем, который спустил чужими руками на головы шляхте. Словно пес, не подчинившийся команде. Оружие, выпавшее из рук и обретшее волю. Не зря говорили проповедники: иные пути, что кажутся прямыми, ведут к смерти. Индржих выбрал именно такой путь. Можно было бы накричать. Возможно, даже сместить с места гетмана в дружину. Но он всегда поступал по-своему. Горько было ощущать, что на самом деле над ним нет власти — и никогда не было. Ян поднялся с колен. Блеклые глаза проводили бессмысленным взглядом. Уязвимое, странное чувство исподволь копошилось в груди, как птица со сломанным крылом. Вопреки кипящей злости, сжавшимся кулакам… Хотелось сделать шаг ближе и обнять. Помедлив, Ян сделал шаг навстречу. Но замер — кто-то шел по коридору к оружейной. И пан отодвинулся, отворачиваясь. В открывшуюся дверь вошли Иржи и замковый цирюльник — его умений более чем хватало, чтобы без проблем избавиться от болта. — Пан Птачек, — склонил голову цирюльник и прошел мимо, к раненому. В одной руке он держал стеклянную бутыль, показавшуюся Яну смутно знакомой. Иржи нес позвякивающую суму с инструментами. — Сейчас мы приведем в порядок вашего гетмана, не волнуйтесь. — Уж постарайтесь, — откликнулся Ян и бросил взгляд на раненого. Тот подчинялся указаниям Иржи, поднимавшего ногу на скамью, и не смотрел в ответ. Иржи склонился над болтом, торчащим из плоти, с ножом, и стал осторожно срезать шосс. Цирюльник откупорил бутыль, по комнате разнесся резкий уксусный запах. Лицо Индржиха не дрогнуло, когда испорченное вино полилось на рану, очищая. Ян вышел, оставив гетмана на попечение подчиненных. Он решил определиться с отношением к случившемуся после того как хорошенько отдохнет и найдет время подумать. И, конечно же, когда у них обоих будет возможность обстоятельно поговорить обо всем без свидетелей, без требующих внимания дел. Ведь однажды такой час настанет, верно?

***

В купальне пахло травами. Легкая ткань рубахи и шоссов облегала тело, но даже под ней из-за витавшего в воздухе пара было жарко. Округлые лезвия ножниц с приятными щелчками подрезали кончики отросших прядей. Нежный запах розового масла облаком окутывал влажные волосы. Сидя с закрытыми глазами, Ян слушал звонкий голос Житки: — …в три раза больше солонины, чем в прошлом году — благодарить за это следует твои успешные торги с Краваржами. Дичи навялено впрок, колбас хватит на зиму, и еще про запас и на торги останется… Речь лилась медовым потоком, услаждая слух перечислением успешно собранной снеди и податей к Мартинову дню. — …починили мельничное колесо в скорейший срок. Погорельцам в Мрхоедах помогли отстроить дома, они за то будут платить повышенный оброк… Схожий отчет пришел на днях из Польны. Управитель докладывал о большом урожае, успешной торговле с Кутна Горой, развитии ремесленного квартала. В его владениях все было спокойно — в том числе благодаря тому, что все трудились, не покладая рук, и господа, и слуги. — …надеюсь, воля моя над хозяйством тебе угодна, и ты доверишь мне и дальше его вести, — завершила доклад Житка, и Яну не нужно было поднимать веки, чтобы видеть, с какой гордостью она выпрямилась в своем рубиново-алом парчовом платье. Прекратилось пощелкивание ножниц, раздалось бряцанье. Шершавые пальцы осторожно приподняли его подбородок, и Ян ощутил размеренное дыхание над ухом. Настала очередь подправлять бороду. — Доверю, — стараясь не шевелить губами, проговорил Птачек. Тонкое лезвие скользнуло по шее, подбривая волоски. — Тогда изволь поделюсь планами, — воспряла жена. — Священники в костеле просят крышу переложить как можно скорее перед зимой, я предварительно согласилась, но на то твое дозволение необходимо. От Ратае на восток просят возвести еще два двора. Я пригласила землемера на оценку. Гинеку выписала учителя по фехтованию из самой Франции. Именитый мечник, он сыну нашему даст образование под стать королевскому. Снова раздалось звяканье, и ножницы защелкали над бородой, оправляя ее форму. Твердые пальцы осторожно придерживали голову за челюсть, поворачивая то в одну сторону, то в другую. — Софка моя… То есть, София Кунштатская приглашает поехать с ней и ее мужем, Альбрехтом Товашовским из Цимбурка, в Прагу на Мартинов день. Мы так хорошо там время в прошлом году провели, Ян, прошу, давай поедем! — Альбрехт… — пробормотал Птачек. — Он что, с самого Оломоуца в Прагу поедет? — Да. Наконец-то я сестру смогу повидать, — умоляющие нотки прорезались в ее голосе. Оломоуц… Неблизкий свет. И хороший повод навести мосты, излишек колбас туда распродать с наценкой за дорогу. Заодно спросить, есть ли дело их крестьянам, далеким от Праги, об изгнании Гуса, которое взбудоражило всех, кого можно. — Так и быть, дорогая. Отправимся в столицу на Мартинов день, как в прошлом году. — Спасибо, дорогой! Щелканье ножниц прекратилось, они брякнули о поднос. Ян ощутил, как аккуратно прикладывают к волосам тончайшую ткань, бережно высушивая их. Приятное ощущение ползло от корней по шее. Он уже предвкушал, как будет выглядеть свежая стрижка. — Великолепно выглядишь, дорогой, — она будто прочитала его мысли. — Позволь я поднесу тебе зеркало. Ян открыл глаза и увидел себя в тщательно отполированном серебре. Будто искусно расписанная скульптура при церкви: серебристые глаза, благородная форма лица, ровная бородка и мягкие волны волос. Птачек едва узнавал этого человека. Он внушал уважение и трепет одним видом, и его спокойное, уверенное лицо не принадлежало Яну. Скорее, это был лик его отца, и от одного вида на него становилось спокойнее на душе. — Ты прекрасен, Ян, — желто-зеленые глаза мерцали отраженным светом. Они ловили его взгляд цепко, как соколиные когти. — Работа выше всех похвал, как всегда, — отозвался Ян и убрал салфетку с груди, отбросил на поднос с инструментами. — Я очень доволен. — Благодарю, пан Птачек, — собирая инструменты, цирюльник отвесил низкий поклон.