ЗАЩИТНИК / MCDXIII Festum in Praesentatione Domini - MCDXV Stephanos / 2.02.1413 - 26.12.1415

Индржих опустился на колени перед алтарем часовни и поморщился от боли. Переломленная кость под коленом давно заросла, но с зимними холодами напоминала о себе. Свечи, горевшие перед ликами святых, не могли разогнать царившего холода. Дымный запах ладана дурманил с каждым вдохом. — Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, — спокойно, почти что скучно прозвучал под невысокими сводами голос святого отца Бенедикта. Он стоял сбоку от алтаря, не глядя на кающегося, лишь на мерцающее серебро подсвечников. — Говори, сын мой, что тяготит твою душу? — Я предал доверие отца своего, — ответил гетман, смотря перед собой. Искусная резьба вилась по дубу, оплетая алтарь виноградными лозами. Сквозь неровности подушки под коленями ощущался холод каменных плит. — Он просил о моей помощи, но я воспользовался его доверием и выдал его тайны, отчего он пострадал. — «Почитай отца твоего» — одна из десяти священных заповедей Господа нашего, и нарушить ее — тяжкий грех, — глубокий голос заполнял пространство. — Насколько глубоко страдал твой отец? — Он попал в тюрьму, — Индржих говорил слишком тихо, чтобы всколыхнуть эхо часовни. — И в искупление грехов отправился на бранное поле, откуда, хвала ангелам, что его оберегали, он вернулся во славе. Признаться в этом первый раз было тяжело. Ему помогло, что боль в ноге, усталость и душевное онемение заглушили все, и слова вылились, будто кровь из перерезанного горла. Теперь же, во время исповеди, боль напоминала ту, которая сейчас ныла в колене — лишь слабый отзвук от той, что была в начале. Отец Бенедикт — убеленный сединами духовник, приехавший из самой Праги по приглашению пани Житки, — помолчал. — Мы говорим лишь о твоих грехах, сын мой. Но ты упомянул и грехи отца. Ежели ты совершил свой, чтобы оградить его от чего-то более ужасного, это зачтется перед Богом, — невысказанный намек. — Он намеревался украсть у моего господина, — Индржих его понял. — Но я о том не знал. Я думал, что помогаю спастись от бед. А вышло, что помешал осуществить задуманное. — Так тобой двигало желание помочь, и ты не понимал, о чем он просит? — Все так, святой отец, — в виноградных лозах алтаря виднелся искусно вплетенный герб панов Липских — позолота и серебро. — Пытался ли ты искупить вину перед ним? Морщась, Индржих чуть склонился, перенося вес на левую, целую ногу. Долго так не простоять, онемеет, но становилось совсем невмоготу. — Я пытался встретиться и писал письма. Один раз встретил в Праге, на королевской охоте, но… До сих пор стояли перед глазами, будто выжженные каленым железом, силуэты. Женщина рядом с Радцигом, вдова предыдущего владельца замка Чейчханов, Зула, а теперь — полноправная жена. После гибели того от королевских войск у женщины оставалось мало выбора: сгинуть или перейти под опеку нового владельца. Но никто бы не заставил Радцига жениться. Этот выбор — обрести новую семью, — он сделал сам. И хотя вряд ли отец сделал это по большой любви, все равно ощущалось как предательство и окончательный отказ. Зачем ему сын-предатель, если можно воспитать троих других? — Он был с семьей, — глухо вымолвил Индржих и проглотил комок в горле. — Я не хотел мешать… Нет, каюсь, лгу. Мне завистно стало. Будто бы он вместо меня новых сыновей нашел. Их, чужих по крови, своими признал. Меня — нет. — Зависть — смертный грех, она толкнула Каина на братоубийство. Будь осторожен, сын мой, с этим чувством. Дави его, как вошь, не давай отъесться. — Конечно, святой отец. Было ли признание родства для отца разменной монетой? Любил ли он сына на самом деле или просто пользовался? Чем дальше Индржих гадал, тем больше размывалось то, что он знал, во что верил. Эта боль была сравнима с той, которую он ощутил, когда увидел наведенные на него со стен замка Веселе арбалеты. — Желаешь ли ты открыть еще грехи перед лицом Господа нашего? — Нет, святой отец, — всегда можно покаяться в мелочах. Сильнее, чем следовало, поколотил Милоша на ристалище, за то, что тот опять дерзил. Предался греху чревоугодия, а затем маялся животом. Но колени уже не выдерживали. Расскажет перед следующей праздничной мессой в Благовещение. А самый большой грех оставит себе, как всегда. — Так слушай епитимью, — Бенедикт склонился вперед. Его фразы звучали все так же ровно, как и всегда: — Две недели поста. Каждое утро и каждый вечер трижды читай «Отче наш». Совсем не страшно. Пост, даже не строгий. Видимо, раз грехи не привели ни к чему ужасному, то и замаливать их следовало недолго. Индржих мог бы поспорить с этим выводом, но не имел на то права. Оставалось смириться с мягкостью искупления. — И послушай меня, — монотонный голос отца Бенедикта стал тише, — не оставляй попыток извиниться, твой отец может смягчиться. Но сначала выжди, ведь известно — tempus curat omnia. Можешь идти, сын мой. Вставая, Индржих стиснул зубы от прошедшей от ног боли. Пламя свечей на алтаре замерцало от резкого выдоха.

***

Сражаться с Онджеем всегда будоражило кровь. Он не робел, не изображал вежливость и уж тем более не поддавался. Мужчина искал слабые места, как задеть побольнее, показать дружине, что он по-прежнему лучше нового гетмана. За три года, прошедшие с назначения, манера боя стала привычкой. Индржих ее не осуждал. Он ее приветствовал. С кем еще попробуешь вырваться из клинча, в котором зажали не на жизнь, а на смерть? Шибанешь шлемом со всей силы так, чтоб аж у самого в ушах звенело. Почуешь ослабевшую хватку, выдернешь меч и влупишь по ноге, закрытой поножем, так, что дюжий мужчина упадет на колено. А затем — добьешь ободом щита по шее. Сквозь звон в ушах и грохот крови Индржих слышал одобрительные крики с краев ристалища. Вся дружина собралась вокруг, наблюдая за боем. Он поднял забрало, хватая воздух ртом, и отступил от копошащегося в грязи, будто перевернутый на спину жук, Онджея. Обвел взглядом бойцов. Хотелось сражаться еще. Может, Милош? Нет, он как всегда будет драться рьяно, попадется на первую же обманку. Иржи? Вот с ним интереснее… Взгляд зацепился за лицо, которому здесь было не место. Гинек. Он привстал на нижнюю поперечину ограды ристалища и тоже свистел, приветствуя победу гетмана. Индржих подошел ближе. — Пани тебя не заругает? — тяжело дыша, поинтересовался он у мальчика. — Что опять тут? — Нет, дядя Индро, — широко ухмыльнулся Гинек. В его зеленовато-голубых глазах горели задор и восторг. — Я тоже с вами подраться хочу! — Разве можно паничу отказывать, — сказал Иржи, стоявший рядом. Но его слова прозвучали позднее, чем сам Индржих протянул навстречу щит. — Достаточно вы нам сегодня, пан гетман, показали. Дальше сами поработаем. Отдав оружие, Индржих перевалился через ограду, звеня кольчугой. Запыхтел, снимая латные перчатки, пока Иржи, зайдя за спину, отвязывал бармицу от шлема. Ощутил, как детские пальцы заскреблись по спинным завязкам бригантины. Когда кольчужная бармица, звеня, уползла с плеч, Индржих взялся за шлем и стянул его с головы. Осенняя прохлада овеяла разгоряченное, потное лицо. Он сощурился, заморгав на блеклое солнце, светившее сквозь пелену облаков. Глухие голоса снова обрели четкость. Тяжесть железа сходила с тела, оставляя за собой сырой холодок. — Что сегодня мне покажешь? — Индржих отбросил поножи и потянулся, хрустнув позвонками. — Чему тебя твой мэтр учил? — Ходить! — раздраженно отозвался Гинек. — Будто я не умею! Индржих рассмеялся, но не стал ничего говорить, вместо этого зашагал к стойке с оружием. Мальчик поспешил за ним. Павел уже надевал на себя доспехи, которые скинул Индржих, а Радим помогал расшнуроваться Онджею, сидящему на земле ристалища. — Так и быть, ходить не будем, — Индржих снял со стойки два деревянных меча. — Будем драться, как ты хотел. Мальчик взял меч из его рук. Не легонькая липовая дощечка, которую они с наставником использовали, но тяжеловесное изделие из бука, которым пользовались взрослые бойцы. Ему точно было тяжело держать такое оружие в руках. Но юный Птачек ничего не сказал — он приходил за тем, чтобы выучиться фехтовать «по-взрослому». Индржих до сих пор ясно помнил это желание, как ему самому не дозволяли брать в руки меч. Он относился к нему с пониманием. Пока Иржи взял на себя обязанности командира — у седовласого десятника опыта для тренировки хватало за глаза, — гетман с мальчиком встали в стороне от ристалища напротив друг друга. — Нападай, Гинек, — взявшись обеими руками за меч, Индржих встал в «плуг» — рукоять у бедер, кончик меча целит в грудь противника. Коротко стриженные светло-русые волосы, тонкие, благородные черты лица. От одного взгляда на него сердце становилось мягче — он будто бы смотрел, каким Ян был в детстве. Подглядывал в прошлое, которого не было: к девяти годам он уже изведал горечь потери и вряд ли бы смотрел так же беззаботно. Хотя, может, именно так когда-то Ян стоял на ристалище с Бернардом? Сцепив зубы, Гинек атаковал. Индржих отбивал удары, намеренно подстроившись по скорости — у мальчика попросту не хватало сил, чтобы сражаться всерьез, с тем же темпом, какой держали они чуть ранее с Онджеем. Но он старался. И пару раз, рванувшись посильнее, даже пробил защиту, цепанул кончиком меча по лодыжке, хлестнул по локтю. Наконец, тяжело дыша, остановился, уперев меч в землю. — Ты не бил! — выдохнул мальчик. — Смотрел, чему тебя научили, — дыхание гетмана не сбилось. — Ходишь ты и впрямь получше, чем раньше. — А бью? — встрепенулся Гинек, отбрасывая волосы со лба движением, от которого тоскливо повело в груди. — На прошлом занятии еще и удары ставили! — Не заметил, — честно признал Индржих. — Отдохни и блоки покажешь. — Нет, давай сразу драться, — опер меч о себя и затряс руками — отбил ладони. — И в этот раз тоже нападай! — Как скажешь. Он дождался, когда мальчик снова возьмет меч в руки. Пошел в атаку. Медленную, почти сонную. Замедлял меч, когда тот касался противника, чтобы не уронить легковесное тело. Гинек отбивался что было сил, честно ставил блоки — продавить которые не составило бы труда, но Индржих милостиво останавливал удар, — и пытался бить в ответ. Со стороны, наверное, их схватка походила на битву Давида с Голиафом, но у Давида не было пращи, а Голиаф не пытался бороться всерьез. Тупой кончик задел подбородок, ожгло болью. Глаза Гинека округлились, а меч опустился, но Индржих не обратил внимания на царапину — он ударил сверху вниз, вынуждая продолжить бой. После схватки с Онджеем сражение напоминало возню с щенком, который повизгивал и игрался со страшной рукой, которая то щекотала за шею, то хватала за бока. Даже если щенок случайно забывался и кусал всерьез, злиться на него было невозможно. Хотелось только смеяться и трепать за уши еще свирепее. Наконец Гинек выронил меч. Когда же потянулся за ним, ноги подкосились, и он упал набок. Невнятно махнул рукой и повалился на спину, растянувшись на помятой их ногами ломкой траве. Небо отражалось в широко распахнутых глазах. Подойдя, Индржих символически приставил кончик меча к часто вздымающейся груди, обозначая победу. — Спасибо, — одними губами произнес Гинек. — Воды принести? — Да. На ристалище полным ходом рубилась дружина — разделившись на две части, они работали в командах друг против друга. Десятники следили за происходящим, выкрикивая ободрения и резкие насмешки. Взяв мех с водой, гетман вернулся. — Ты лучше отца бьешь, — тонкая рука протянулась из травы навстречу меху. Индржих замер, самую малость не донеся воду. Мальчику пришлось приподняться на локтях, чтобы его забрать. — Вы с отцом тоже упражняетесь? — Недавно бились, — жизнерадостно поведал Гинек. — Он проверял, чему учили. Похвалил. А у меня духу не хватило сказать, что ты учил, а не мэтр. Мальчишка, довольно пыхтя, присосался к меху. Индржих неслышно хмыкнул, усаживаясь в траву рядом. Погрузился в сухой, сладковатый запах зрелых трав. Устремил взгляд в сторону ристалища. — Вместо того, чтоб учить, мэтр меня каждое занятие к купальням таскает, — опустив мех, пожаловался Гинек. — На девчонок смотреть. А что на них смотреть? Дуры они все… — К купальням? — переспросил гетман и косо глянул на собеседника. Тот смотрел безмятежно. — А сам что делает? На девчонок смотрит? «Или на тебя?» — не решился договорить. — Ага, — надулся Гинек. — И меня еще просил говорить, если поймают, что это я его туда потащил. Неприятное ощущение ослабло, но, забрав мех с водой обратно, Индржих все же сказал, что думал: — Не ходи с ним. Он тебе не ровесник, не друг. Он твой наставник. Ты его прикрывать не должен, это он помогать обязан. — Хорошо. — Яну ты лучше расскажи, что от меня фехтовать учишься, а не от мэтра. За что его тогда при замке держат? — Это не ему, а матери решать. Она всех учителей ставит. Отец, — Гинек поджал колени и опустил на них подбородок, наблюдая, как сходятся и расходятся бойцы на ристалище. — Он много разъезжает, почти как ты. Я его мало вижу. Лучше сам скажи. Неужто мальчику казалось, будто гетман часто видит пана? Ян по-прежнему выслушивал доклады, указывал, где необходимо внимание дружины, осведомлялся о состоянии замка. Но больше не было личных разговоров. На них и раньше едва хватало времени — мысли отдернулись от колющих, будто осколки, воспоминаний об их последних тайных встречах. Теперь же их роли стали какими должны были являться с самого начала: господин и его верный слуга. Место, принадлежавшее кинжалу в сердце, теперь наполняла грусть, и гетман старался туда не заглядывать. — Дядя Индро? — позвал Гинек, склонив голову набок. — Скажешь? — Скажу, — отозвался Индржих. — За сегодняшним ужином. А ты сможешь подтвердить. — Он сегодня с нами ужинает? — воспрял мальчик. — А ты откуда знаешь? — Я все знаю, — вырвался смешок. Индржих поднялся на ноги, прицепил мех к поясу и взмахнул мечом. — И что в следующий раз ты мне опять продуешь — тоже. Заносчиво фыркнув, мальчишка вскочил на ноги и подхватил меч, встал в стойку. Самоуверенный, весь в отца. — Еще чего!

***

Золотисто-черный шатер нагревало весенним солнцем, отчего внутри было жарко как в купальне. Снаружи слышались пофыркивание коня и гомон толпы. Пахло железом и салом. — Ты закончил? — нетерпеливо раздалось из-под шлема. Несмотря на поднятое забрало, голос Яна все равно прозвучал глухо. — Я весь вспрел. — Почти, — отозвался оруженосец — все еще оруженосец, несмотря ни на что, — и в последний раз покрепче затянул ремни на поножах. Поднялся с колена, тяжело оттолкнувшись о пола кулаком, стряхнул прилипшую к костяшкам солому. — Закончил. — Вина. Тяжелый доспех укрывал тело, и невозможно было понять, что испытывал Птачек, ни по голосу, ни по движениям тела, ни по утопленному в шлеме лицу. Судя по тому, что это был уже не первый кубок за утро, он волновался. Индржих потянулся за кубком на столе, наполнил до половины, остаток долил водой из меха. Поднес к губам пана. — Я разве просил разбавлять? — пригубив, скривился Ян. — А, ладно… Выпускай меня отсюда. В массивном турнирном доспехе, с заранее надетым локтевым щитом он походил на колокол — такой же огромный, неповоротливый, звенящий с каждым шагом. Зайдя вперед, Индржих отвел полог шатра, выпуская господина наружу. Вдвоем с Павлом, который держал коня, они помогли Птачеку взгромоздиться в седло. Ненадолго вернувшись в шатер, Индржих взял два копья — легкие, с наконечниками в форме короны. — С Богом, пан Птачек, — склонил голову Павел и передал поводья. Конь в золотистой попоне выступил в длинный двор замка, который разделила надвое длинная тканая полоса, протянутая по земле. Знатные паны, их жены, рыцари и оруженосцы — все, кто собрался в гостях у пана Петра, — предвкушали четверть финала пасхального турнира. Зазвучали восторженные крики, когда Ян — словно посеребренная статуя на тяжело ступающем коне, — поехал к помосту, где восседали хозяин и хозяйка замка. Вместе с ним тронулся с места и соперник — попона его коня была синей, с яркой золотой звездой. Цвета Штернберков. Краем глаза следя за тем, как рыцари подъезжали к помосту, Индржих сел на кобылу и, ударив в бока пятками, рысцой доскакал до конца двора, где встал, держа наизготовку копья. В противоположном конце стояла маленькая фигурка — оруженосец соперника. — Пан Ян Птачек из Пиркштейна, владыка земель Ратае-над-Сазавой и Польны! — провозгласил едва слышный за всеми голос глашатая. — Против пана Бенеша из Тихонице, вассала пана Петра Конопиштского из Штернберка, нашего радушного хозяина! Оба рыцаря склонились, как могли, перед хозяевами замка. Бенеш выбросил из руки яркий платок, и тот упал в грязь, не долетев до ног пани. В шуме голосов Индржих не различил, говорил ли что-нибудь Ян. Но, прищурившись, он видел, как оруженосец Бенеша обтирал об себя пальцы. А доспехи его господина, в отличие от доспехов Яна, не были отполированы до зеркального сияния, но мягко блестели. И вот соперники разъехались, останавливаясь каждый в своем конце двора, по разные стороны тканой полосы. Индржих подал копье навстречу протянутой руке: — Audentes fortuna juvat. Не знал, слышно ли его голос за криками из-за барьеров. Не видел под забралом, улыбнулся ли Птачек. Но должен был сказать. Вчера господин успел сразиться на коне шесть раз, и до сих пор за него было беспокойно. Пожелать удачи лишним не будет. Наверное, Ян не услышал, ведь смотрел ровно вперед, на изготовившегося соперника. Раздался звонкий удар колокола. Кони понеслись навстречу, грохоча копытами. Всадники пригнулись, устремляя копья навстречу. Индржих следил, не моргая. Удар! Копье Бенеша попало в щит Птачека. Копье Яна прошло мимо щита и соскользнуло по доспеху — плавно, будто по по точильному бруску. Когда Бенеш проезжал мимо для разворота, Индржих уставился на броню и что есть сил втянул носом воздух. Сквозь острый запах конского пота, облако духов — кто душится, влезая в турнирный доспех? — он ощутил едва заметный запах разогретого сала. Но латы натерли столь тщательно, что даже вблизи на них не осталось разводов или жирных следов. Они лишь мягко сияли в свете солнца, словно бы от дозволенной восковой натирки. Рыцарь снова пришпорил коня, несясь навстречу противнику. Запрещенный прием — натирать доспехи жиром. Не только потому, что копье соскальзывало по доспеху — как и получилось только что, — но и потому что, соскочив, оно могло уйти в шлем хитрецу. Частая уловка, но столь же часто на нее милостиво закрывали глаза, особенно если участник — вассал хозяина турнира, да еще и смазал доспехи так незаметно. Скрипнув зубами, Индржих смотрел, как всадники снова сближаются. Удар! На сей раз Ян, осознав, что с доспехом противника что-то не так, целил в щит. И он попал. Но попал и Бенеш — точно в грудь, отчего Птачека выбросило из седла, а конь, которого дернуло потянувшейся за всадником сбруей, встал на дыбы. Индржих видел, как медленно падает Ян, все еще крепко сжимая поводья и копье, и как из-под него летит брызгами размешанная копытами грязь. Слышал, как громыхнули сочленениями доспехи и взвизгнул конь. Ощутил, как ударили шпоры в бока кобылы, перешедшей в галоп. Спешившись у лежащего господина, Индржих склонился к нему. Ян успел отбросить в сторону копье и поднять забрало. Конь беспокойно переминался и фырчал рядом. — Кур… ва, — выдавил пан, хватая ртом воздух. — Ян, ты в порядке? Вместо ответа Птачек скривился и бросил полный ярости взгляд на соперника, что отъезжал прочь, готовясь к третьему заезду. — Его… доспехи… — пробормотал он, с усилием делая вдохи. — Они… Окинув Яна беглым взглядом, Индржих с облегчением заметил, что он согнул ноги в коленях. И даже повернулся чуть вбок, чтобы попытаться встать самостоятельно. Оруженосец ухватил пана за локоть, поднимая из грязи, потянул на себя, выше, с усилием ставя на ноги. — Да, натерты жиром, — тихо проговорил Индржих. — Но он духами так облился, что никто не заметит. Чисто сработано. — Сучий выродок, — прошипел Ян. То, как с каждой фразой он говорил все больше слов, радовало оруженосца — отходил от удара в грудь. — На глазах у всех… Из седла, как малолетку… Придерживая пана за локоть, подвел к коню. — Копье, — протянул руку Ян, усевшись в седло. — Пан Птачек… Чтобы выиграть в третьем заезде, понадобилось бы чудо. Он всего единожды попал в щит, заработав всего одно очко. В то время как Бенеш попал в щит и сбросил соперника с коня, заработав четыре. У Яна имелся только один шанс — если Бенеш не попадет по нему совсем, а сам Птачек сбросит соперника с коня. Что казалось практически невозможным, с учетом обработки лат. Но господин смотрел яростно и непокорно. Он не собирался сдаваться, пусть и мог. — Индржих, копье! — опускаясь, лязгнуло забрало. Оруженосец подобрал копье и отдал всаднику. Уселся на лошадь и поехал следом за господином, скачущим на исходную позицию. Там и остановился. — Цель в живот! — успел выкрикнуть, прежде чем Птачек пришпорил коня, устремившись навстречу сопернику. И снова наблюдал, как они сближаются. Рука, на мизинце которой поблескивало кольцо с гербом Липы, сама тянулась к мечу на поясе, и оруженосец обхватил кисть, сжимая с силой. Удар! Копье Бенеша ударило в нагрудник еще раз и переломилось, на этот раз не сумев сбросить соперника. Копье Яна лишь чиркнуло по плечу и ушло над головой рыцаря, чудом миновав шлем. Зрители кричали и свистели, вопль стоял до небес. Оба всадника подъехали к помосту. Индржих тронул кобылу коленями, пуская ее неторопливым шагом к началу двора, к шатру. Пальцы, сжимавшие поводья, подрагивали, но дышалось легче. — Победитель — пан Бенеш из Тихонице! — надрывался глашатай. На этом участие Индржиха в конных боях, пусть и в роли оруженосца, закончилось. Он подъехал к шатру, не смотря, как победитель объезжает двор по кругу, собирая восторженные крики. Мимо, тоже к шатру, проскакал Ян. Павел помог ему спешиться и взял поводья коня, чтобы увести прочь и расседлать. Переваливаясь, Птачек зашагал внутрь шатра, неуклюже отодвинув полог рукой. Тоже остановившись, Индржих спрыгнул из седла. Вошел следом. Ян, откинув забрало, пытался взять кубок, но турнирная перчатка не предназначалась для такой задачи. Молча оруженосец подошел ближе, взял кубок и поднес к губам господина. Но Ян в последний момент мотнул головой, отворачивая лицо: — Сними доспехи. Индржих подчинился. Помог с перчатками, шлемом, снял наручи и кирасу. Кожей чувствовал, как от господина исходят волны ярости. Будь они одни, не стой за стенами шатра возбужденно переговаривающиеся оруженосцы других рыцарей и сами эти рыцари, Ян бы ругался, на чем свет стоит. Но он молчал, топя злость внутри себя. Лишь позволил себе выплеснуть разбавленное вино из кубка в землю, да наполнить заново, не разбавляя. — Хорошо, что вы целы остались, — тихо произнес оруженосец, снимая поножи. — Еще бы одно очко, — Птачек опустошил кубок долгими глотками, — и была б ничья… Опустившись на колени, расстегивая ремешки сабатонов, Индржих слышал, как господин наливает еще раз. Снова пьет, будто воду. — Зато выиграли лучные состязания, — попробовал Индржих снова. — С большим отрывом. Ян сделал глубокий вдох. Медленный выдох. Бросив взгляд наверх, Индржих увидел, как по лицу протянулась косая улыбка: — Он в пеших боях участвует. — Вы на них не записаны, — полувопросительно произнес оруженосец, но уже догадывался, куда клонит пан. — Нет. Я туда Павла записал, — Ян опустил лицо, в серебристых глазах играло недоброе веселье. Понизил голос: — Но он животом захворал, вот прямо сейчас. Ты вместо него пойдешь. Я Петру-то на ушко шепну, что нехорошо, когда твои вассалы жиром доспехи натирают. А он глаза закроет, что оруженосец с рыцарями состязается. Держа в руках сабатоны, Индржих оперся о пятки и уставился снизу вверх: — Хотите, чтоб я вашу честь защитил? — Хочу, чтоб ты этого ублюдка размазал, — выдохнул пан и потер рукой грудь. Пригубил вина. Взглянул негодующе: — Если не лично, то хотя бы возьми место выше него. Никто меня не посмел с коня сбросить. При всех так опозориться, это ж надо… Никогда, ни при каких обстоятельствах Индржих бы не отказал Яну, который просил о защите. Даже — особенно, — если это была защита господской гордости, пусть и шедшая по грани правил. К тому же, это обещало быть весело. Оруженосец коротким рывком поднялся на ноги. — С радостью исполню ваше желание, — отошел к столу, укладывая на него сабатоны к прочим частям доспехов. — Приятно знать, что вы высокого мнения о моих навыках. — Ты лучше всех, кого я знаю, — бросил Ян и поставил кубок на стол. Призрачное тепло наполнило грудь, но Индржих не успел ничего сказать, потому что пан высунулся из шатра. — Павел! Подь сюда.

***

Если в конных боях бойцы съезжались неоднократно, то пешие бои были милосерднее к участникам. Индржиху потребовалось бы пройти всего три боя до финального. Главные правила были просты: бой затупленным оружием, падение на колено или спину считалось за проигрыш. Никто не был заинтересован, чтобы покалечить или, упаси Господь, убить противника — это испортило бы праздничную атмосферу и оставило господ с головной болью и разбирательствами, кто кому сколько должен. Но это не значило, что будет легко. В первом бою гетман сошелся с коренастым, бородатым рыцарем, который сражался так грамотно, что аж завидно становилось. До этого Индржих не видел столь чистого мастерства. Сражение напоминало не бой, а неспешную беседу с умным священником. Они сходились и расходились, с Индржиха успело семь потов сойти. Получив немало удовольствия и окончательно запыхавшись под забралом, Индржих пошел напролом, грязно и по-крестьянски, используя меч как палицу. Переход от размеренного боя к хаотичному сбил бородача с толку. На этом он и попался. Второй бой с огромным воином, возвышавшимся на две головы, выиграл просто. Не стал связываться с противником, который рванулся навстречу. В спину бить запрещали, но правил против подсечки и толчка щитом вбок не имелось. Этот бой он выиграл, не запыхавшись. А в третьем бою повезло — он встретился с паном Бенешем. На лице рыцаря, когда они склонились навстречу, здороваясь, не было узнавания. И впрямь, к чему запоминать какого-то оруженосца, чьего пана ты сшиб с коня? Он ведь не пойдет и не надерет тебе зад в бою. Всего лишь оруженосец. И этот оруженосец знал, что Ян смотрит на него. Смотрит и ждет, как верный слуга собирается выбить дух из того, кто его оскорбил. А потому Индржих собирался превратить бой в зрелище. Он наблюдал, как сражается Бенеш — метит по ногам, скользит ударами, будто струя воды вдоль опор мостков. Он запутывал клинок, заставляя увязать в движениях, а потом, приблизившись вплотную, рубил четко и сильно, заставляя опускаться на колени. Прозвенел колокол, объявляя о начале боя. И Бенеш стал подкрадываться, а его меч — плыть вокруг, прокручиваясь, указывая на уязвимые места. Индржих же встал, уложив кончик меча на выдвинутый вперед щит, дразня соперника обманчиво простой и неподвижной стойкой. Бенеш помедлил, подойдя, чуя подвох. И верно чуял — первый же удар, змеей метнувшийся к ноге, Индржих пропустил, всего лишь приподняв ее. И не атаковал в ответ, пропуская окно для ответного удара. Такое удобное и соблазнительное. Но так бы все кончилось слишком быстро. Бенеш попробовал еще раз, хитрее: ловким заходом сбоку, под меч, он попытался достать до шлема. Лезвие зазвенело, отбив удар, и оруженосец вернулся обратно в защитную позицию — слишком быстро, чтобы рыцарь этим воспользовался. Еще несколько ударов — их отбило той же тактикой. Непробиваемая, глухая оборона. Индржих не менял стойку. Дразнил соперника тем, что он стоял на месте, словно скала, о которую разбивались волны. Выматывая. Рыцарь укусил оборону еще раз и еще. Он не поддавался злости, но впадал в замешательство. Индржих вел себя подобно мальчишке с палкой, который опробует с приятелем блоки: защищался, не атакуя, и никакие атаки свалить его не могли, в них не было столько силы. Волна ударов, которой Бенеш пытался завязать клинок, окончилась тем, что рыцарь получил щитом в живот и отскочил, едва не потеряв равновесие. И вот тогда-то, когда рыцарь опешил и отступил, восстанавливая дыхание, настало время поиздеваться. Индржих длинным шагом сократил расстояние, меняя стойку — поднял руки вверх, открывая бока. Бенеш воспользовался этим, но попался в ловушку. Индржих намеренно пропустил удар по боку и крепко зажал лезвие локтем со щитом. Продолжая теснить, стал попеременно лупить мечом по голове, по ногам, как можно быстрее, чтобы противник не успевал закрыться. Чувствовал, как стучат щитом по груди, отталкивая, но делал шаг левой ногой обратно, ввергая соперника в топтание на месте и не сбавляя ударов. Бенеш попытался вырваться, но терялся от ударов по голове все сильнее. Почувствовав, что противник начинает обмякать, Индржих отскочил обратно, переводя дыхание. Рано. Еще не закончил. В ушах гремело дыхание, а зубы сохли от оскала. Немигающие глаза горели. Потряхивало. Равномерным, неопознаваемым шумом, будто листья в лесу, гудели зрители турнира. Бенеш сгорбился, уходя в защиту. Пытался восстановиться, продумать ответ. Когда Индржих сделал вкрадчивый шаг навстречу, от него ушли на такой же шаг. Но бесконечно бы отступать не вышло, и спустя несколько неторопливых движений Бенеш коснулся спиной ограды ристалища, от которой сразу же рассеялись зрители. Индржих сделал еще шаг. Теперь они стояли так близко, что при желании Бенеш мог сделать выпад щитом и ударить в нагрудник. Но он этого не делал. Боялся — читалось в глухой обороне, и как он боком пытался ускользнуть в сторону вместо того, чтобы напасть. Сладостное удовольствие заворчало внутри — будто бы вонзил клыки в сочный, свежий шмат мяса. Которое все еще сопротивлялось, но уже поняло, что является всего лишь мясом. Едва Бенеш шевельнулся, обозначив, что наскреб внутри смелости для атаки, Индржих перестал играться. Он сблизился рывком, и вмял руку, что пыталась его атаковать, в ограду щитом. Стал наколачивать основанием лезвия и гардой по шлему и наплечникам. В этом не было большого смысла — все равно бы не пробил, — но удовольствия Индржих получил немало, и сила удара передавалась через железо, выбивая дух из врага. Чувствовал, как чужой щит клюет в бок, а рука ворочается между щитом и досками ристалища. Но также слышал, как кричит противник от каждого удара в голову, и как все больше наваливается на ограду. Насытившись, Индржих сделал шаг прочь. Бенеш мешком свалился у ограды, корчась и невпопад отмахиваясь мечом. Кажется, объявляли его имя. Индржих поднял забрало и окунулся лицом в прохладный воздух. С усилием моргнул — веки, словно заржавев, проехались по пересохшим глазным яблокам с ощутимой неохотой. Обвел взглядом зрителей. Те, конечно же, были в восторге. Но они его не волновали. Оруженосец без труда нашел взглядом господина, стоящего рядом с женой и сыном. Ян аплодировал и улыбался. Гетман знал — весь бой господин не отрывал от него взгляда. Впереди ожидал последний бой. И прямо сейчас Индржих был счастлив.

***

Начались командные бои для оруженосцев. Изначально Индржих собирался участвовать в них, но не после того, как выиграл четыре боя и получил увесистый мешок грошей. Он устал, пропотел насквозь, а испещренное синяками тело налилось тяжестью. Сняв доспехи, оставив награду в шатре, потащился дальше — в промежутке между шатрами и стеной стояли бадьи с водой. Сейчас в этом промежутке никого не было: все отхлынули смотреть командные бои. Там разделся до брэ и шоссов, стал мылиться и обтираться влажной тряпицей, оставляя вместо запаха пота вонь скисшей ткани. В тени замка, углубившейся под вечер, расползался холод. Тело покрылось мурашками. Неторопливо обмываясь, он ни о чем не думал. Разум охватывала сонная усталость. Кипучий восторг, который Индржих испытывал после победы над Бенешем, азарт от схватки с последним, четвертым противником — умелым рыцарем из Силезии, которого едва одолел, и то удачей, — вымотали оруженосца. Ян остался на помосте, где было его место. Общался с другими высокородными панами, обсуждал бои с женой и сыном, хвастался оруженосцем, как беспородным, но умелым охотничьим псом. При мысли об этом накатывало онемение. Он получил свои минуты славы, едва ощутимый сквозь броню хлопок по плечу и полный гордости взгляд. Не хотелось думать, что несколько лет назад его бы после такого утащили в шатер и не стали бы ждать, пока он зашнурует полог. Вместо этого сосредоточился на отзвуках сражения, до сих пор жарко гулявших по телу томным удовольствием. От них тряслись пальцы и дергало щеку. Вода остужала разгоряченную плоть и чувства. За шумом, свистом зрителей, приглушенном плотной тканью шатров, услышал шаги за спиной. Неужто Павла отпустили с судейства на боях? Повернувшись, Индржих осознал ошибочность догадки. Их было четверо. Двоих узнал сразу: второго и четвертого соперника со своих боев, громилу и силезца. Еще двое — из проигравших рыцарей, с ними Индржих не сталкивался. И непохоже, что пришли поздравить с победой. Без доспехов, но при мечах. А Индржих, как назло, стоял в одних брэ и шоссах, а перевязь с мечом осталась у шатра, за чужими спинами. — Пана Птачека здесь нет, — Индржих провел тряпицей по левой руке, ненавязчиво наматывая ее на кулак. Когда-то поломанные кости глухо заболели от холода. — Если вы хотите с ним поговорить… Его последний противник выступил вперед: — Мы пришли поговорить с тобой, Индржих из Скалицы, — из-за силезского акцента имя прозвучало как «Индших». Они встали вокруг. Гетман дышал спокойно и размеренно. Следил краем глаза за всеми. Гуляющий вдоль стен ветерок облизывал тело каплями. — Тебе не по чину было с нами сражаться, — размеренно говорил силезец, — и бился ты не по-рыцарски. — Я знаю правила и сражался по ним. Судьи с тем согласны. — Ты сражался как мясник, — холодно сказал рыцарь. — И встреться мы на поле боя, ты б ни одного из нас не одолел. — Сражайся я как мясник, — на лицо сам наполз оскал, — вы бы на том поле и остались. Краем глаза приметил перчатку, легшую на рукоять меча. Оскалился еще шире. Неужто кто-то осмелится его прирезать? Виновников вычислят быстро, а скандал поднимется до небес. Вот будет потеха! — Ванек, не трожь меч, — негромко окликнул силезец. — Скажу один раз, Индших. Награда тебе не принадлежит. Верни ее. Индржих уже знал, чем это кончится. Еще когда увидел четверых без доспехов, окружающих со всех сторон. Он сам упадет разок об бадью, потом еще десяток раз — на кулаки. Поваляется на радость благородным панам по сапогам, почистит спиной. Затем они зайдут в шатер, заберут мешок с грошами со стола и уйдут. Рыцари, его слово против их что плевок против ветра. Никто и слушать не станет, а в худшем случае штраф за клевету прилепят. Награда? Сам прокутил и потерял, и не такое бывает с оруженосцами на радостях. — На людях выиграть не можете, так в углу голого зажмете вчетвером? — повысил голос Индржих. Докричаться до кого-то за шумом толпы не вышло бы, но раз уж можно порычать на заносчивого силезца, то почему бы так не сделать. — Вы ровно стая шавок при гербах, а еще о чести рыцарской говорите! Дайте мне меч, доспехи, и я вас как свиней разделаю! По тому, как зашевелились вокруг, с болезненным предвкушением понял — бить будут всласть. И к лучшему, ведь разъяренный противник опрометчив. Так появится возможность оставить на лицах узнаваемую печать с перстня на мизинце. Будто клеймо, что пометит — четверо одного мутузили, а тот им еще и надавать смог. Награду в любом случае заберут, но хоть недельку походят мечеными. Интересно, подошли бы к нему, будь он одним из них, таким же сучьим рыцарем с намалеванным знаменем и выкаченной от важности губой? — Значит, по-доброму не отдашь? — силезец хрустнул кулаками. О да. Подошли бы. То были не рыцари, а шавло с гербами. У таких всегда найдется повод. — Отсоси.

***

Индржих смутно помнил те три дня пирушек в замке пана Петра, которые шли после турнира. Их он провел, забившись в конюшни и хворая. После же отбыл вместе с прочей свитой и самим паном Птачеком в Ратае-над-Сазавой. На обратной дороге гетман ехал поодаль от пана, опустив лицо, с надетым койфом, несмотря на солнечную, теплую погоду. Ни к чему Яну было видеть, как его отделали. Он бы стал задавать вопросы. Или — о чем Индржих пытался не думать, — напротив, вопросами бы не задался. Утешало только, что он не остался в долгу, припомнив навыки кулачного боя, которым баловался когда-то. Одному из четверых точно нос разбил, второго даже ухитрился свалить смачным ударом в живот, но остальные успехи смотрелись блекло. Точно не так ярко и живописно, как он сам. Печаток перстнем, впрочем, понаставил вдоволь, как и хотел. Индржих воссоединился с дружиной в ратайской корчме. Павел едва распил по кружке со всеми и уехал в свое поместье, к семье. А вот оруженосец павлов, слуги пана Птачека, да сам Индржих растворились в хмельном кутеже, пахнущим подкисшим хмелем. Гетман не стал притворяться, что охоч до веселья — слишком уж болели намятые в боях и опосля них бока. Он сел за стол в углу, где отдыхал после буйного танца Симон. Тихо попивал кружку пива, сидя спиной к веселью корчмы, скрывая лицо в тени. Но, конечно же, от всех лицо скрыть не удалось бы. Симон еще пару раз успел отлучиться на танцы, обменяться несколькими бодрыми фразами с гетманом и вернуться за стол, как к их укромному пристанищу присоединился третий. — Крепко же вас на турнире взгрели, пан Индржих, — Милош, ехидно склабясь, поставил перед гетманом еще одну кружку пива. Присел рядом на скамью. — Вам, может, чего покрепче? И ткнул, песий сын, локтем по ребрам. Боль разошлась по телу, будто удар молнии по небу. Сбилось дыхание. Индржих смерил десятника ледяным взглядом. — За твой счет, Милош. — Как скажете, — покладисто кивнул подчиненный и не замедлил обратиться к служанке: — Милочка! Шнапсу поднеси кувшин! — Павлов оруженосец говорит, — склонился навстречу Симон, сидевший напротив и потягивавший сидр, — вы в пеших боях всех одолели, аки лев рыкающий. — Прямо-таки лев, — морщась, Индржих потер ребра. — Ну и велеречивый же у него пахолек. — А вы все же расскажите, — улыбнулся Симон. Смотрел он как всегда открыто, простовато — вся душа как на ладони. — Хотел бы и я так с рыцарями именитыми сражаться! — Тебе для того и сражаться надо так же, — поддел Милош товарища, опираясь локтями о стол. — А ты все с топориками балуешься. — Поддерживаю, — буркнул Индржих. Как бы ни был приятен белобрысый десятник в общении, но его навыки боя в сравнении с прочими командирами прихрамывали. — Пан гетман, и вы туда же! — обиженно воскликнул Симон, но его голос перебил кувшин, стукнувший о стол между ними. — Ваш шнапс, пан Милош, — склонилась служанка. — Ваш шнапс, пан гетман, — передал десятник. Индржих взялся было за кружку, но помедлил. Та все еще была полна пива. Заметив его колебания, Милош приложился к своей кружке и допил из нее пиво, поменял местами с гетмановской. Коротко кивнув в ответ, Индржих взялся за кувшин. Но едва попытался поднять, как опять ударило болью по боку. Рука дрогнула, и если бы не Симон, подхвативший склонившийся кувшин, шнапс разлился бы по всему столу. — Знаете что, пан гетман, — Милош осторожно изъял пустую кружку из пальцев, искривившихся будто лапы дохлого паука. Долил напитком кружку до середины — так, чтобы поднять ее можно было без усилий. — Я вас в бою видел. Ни в жисть не поверю, что вас кто-то из тамошних так в одиночку разукрасил, будь он хоть трижды рыцарь. Да и не смогли бы вы до победы сражаться в таком состоянии. Он сделал паузу, но Индржих не ответил на намек. Вместо этого забрал наполненную кружку и отпил из нее, отвлекаясь от боли на обжигающий вкус. — Мы, знаете, — понизил голос Милош, — как-нибудь в гости бы могли съездить к тем, кто вас приветил. Поговорили бы с ними. Вежливо, по-дружески. Как они с вами. — Ты сейчас говоришь, — медленно начал Симон, сдвинув брови, — что пана гетмана кто-то изб… — Цыц, — шикнул на него десятник, но тут же вернулся к медовой улыбке: — Ничего такого я не говорил. Я просто думаю, что надо бы в следующее новолуние коней выгулять по окрестностям, и ничего более. Индржих косо глянул на собеседника. Голос того вихлял, как разболтанное тележное колесо. Тело же говорило о злости: широко расставленные ноги, подергивающаяся верхняя губа, склоненная вперед грудь, будто у готового к броску волка. Милош смотрел на гетмана одновременно с яростью и отвращением. Как на великолепный турнирный доспех, что выдержал множество боев, но который смяло выстрелом из бомбарды. У него чесались кулаки — не столько из искреннего беспокойства за гетмана, сколько из собственной задетой гордости. Как посмел кто-то унизить человека, который держал в железной хватке его самого? Индржих повернул голову — неприятно отозвалось под лопатками, — и обвел взглядом корчму. Приметил у лестницы на второй этаж Онджея, который переговаривался с Иржи и посматривал то и дело на Милоша. Заметив взгляд гетмана, Онджей коротко, сухо улыбнулся в ответ сквозь танцующих девиц. Это была его волчья стая, и стая чуяла кровь вожака, пролитую бесчестно. От них не вышло бы это скрыть. — Я скажу, — начал Индржих и отвернулся обратно к Милошу, ухмылка которого стала шире, — мы этим чертям уподобляться не станем. В ночи, как тати, шнырять у них под порогом не будем. Десятник хлопнул по столу ладонью и открыл уже было рот, но гетман поднял руку и продолжил: — Однако мне наука будет без вас на турниры не ездить. Вот хоть бы на тот, который летом в Праге состоится. Я вас там на командные бои соберу. Лица будем бить оруженосцам, конечно, но если в пылу боя и по рыцарю раз-другой прилетит — так всякое бывает. — Зовите обязательно, пан гетман! — обрадованно воскликнул Симон. — Ух, уже не терпится на турнир с вами поехать! — Топорики свои только дома оставь, — буркнул Милош, поднимаясь со скамьи. — Так и сделаем. А пока дозвольте с другими десятниками поговорить, вести им радостные передать. Индржих отпил шнапса. Горький и вонючий, но крепкий, он ударял в голову и кружил ее, грел изнутри, словно очаг, полный сухого хвороста. Может, у него больше и не было уверенности в поддержке Яна, но он мог положиться на подчиненных, которых ему отдали. Индржих не мог бы назвать их друзьями: с ними нельзя было раскрыть душу, поделиться горестями и радостями, как со священником на исповеди или близким человеком. Но они были на его стороне. А большего Индржих не просил. И не желал.

***

Перо писца скрипело по бумаге. За распахнутым окном пламенела узкая полоса заката, сдавленная меж свинцовыми тучами и темной землей. Из-за окна не доносилось ни ветерка, и в рабочих покоях пана Птачека стояла духота. Сам же пан, сидя за столом, сворачивал зачитанный вслух свиток из Сазавского монастыря. Его гетман, словно провинившийся школяр, стоял напротив, упрямо склонив голову. — Уже даже не мне пишут, а моей дорогой женушке, дескать, гетман птачековский зверствует, — воздел ладонь к небу Ян. От печатки на его пальце отвалился кусочек сургуча. — Спаси и сохрани нас, церковная заступница, повлияй ты на мужа, чтоб пса своего приструнил. Сколько на этот раз ты на деревьях развесил, Индржих? Зная монастырских, я поделил бы число на два, но зная тебя и твою прошлую поездку в Мрхоеды — не вернее ли умножать на три? — Ровно, — буркнул Индржих, смотря в стол пана, заваленный бумагами. Писец, притулившийся с краю, даже лица не поднимал, строчил бесконечные ответы на послания. — Ровно, говоришь, — Ян ненадолго коснулся пальцами лба. Отбросил пряди и провел ладонью по коротко стриженной, ухоженной бородке. — Рихтарж написал, что еще двое спустя день преставились. Их ты не посчитал? — Им просто розог всыпали. Я не знал, что они этого не пережили. — Конечно, ведь сегодня ты до Ледечка добрался, — Птачек помассировал виски, уставившись на лист бумаги перед собой. — У меня нет вопросов, когда дружина вырезает лиходеев, но крестьян-то за что? Чем они скалицкому мяснику не угодили, болтали много? Мясник. Все-таки прицепилось к нему прозвище с турнира, дошло окольными путями… Или, вернее сказать, пришло с другой стороны. Как там говорят, один сказал — не слушай, двое — задумайся, трое — истина? Невольно вздрогнув, Индржих поднял голову. Ян смотрел зло и очень, очень устало. Поймав взгляд Индржиха, вздернул брови: — Да, теперь тебя так называют. Смирись. Или попробуй не вешать каждого, кто заявляет, что Яна Гуса нельзя в темницу сажать. И кстати, среди них затесался подданный пана Дивиша. Штраф за него с твоего жалованья вычту. Гетман кивнул. Пан же заканчивал возмущаться: — Можно же имущество отобрать, если налог не хотят платить, изгнать с земли, и ты об этом знаешь. Так к чему сразу пороть до смерти или вешать? Мелькнуло стертое, почти полузабытое воспоминание — темница в Тросках. Такое же негодование на лице пана. И такие же чуть сдвинутые плечи, выдающие страх. Кого боялся — своего же гетмана? Окатило досадой. Не того Ян боялся, ох не того. — Пан Птачек, вы меня гетманом поставили, чтоб я подданных по голове гладил, когда они подати не хотят платить? Или чтоб на ваших землях спокойно было, а казна не пустовала? — Не дерзи, Индржих, — прищурился Ян. — Гетманом я тебя ставил не затем, чтоб ты мне людей изводил и перед соседями позорил. Я тут ходатайство подписываю, чтоб Гуса освободили, а мой слуга его сторонников вешает. Это ж каким лицемером меня увидят? Сами собой сжались кулаки. Индржих, стиснув зубы, сделал шаг вперед. Птачек вызывающе вздернул голову и прожег слугу взглядом. Незаметно для самого себя — вжался в спинку кресла. Горько было это видеть. — Пока паны помилования пишут, крестьяне монастыри под Пльзенем грабят, — медленно и тихо отчеканил гетман. — Вчера они меня на вилы поднять хотели, а завтра замок подожгут. Я с ними хороводов устраивать не буду. Каждый, кто против тебя слово скажет, на дереве повиснет или розог схлопочет, будь то крестьянин, рыцарь или шляхтич. Как меня кличут, что языками мелют — мне насрать. Ян замер. Его поза сохраняла прежнюю напыщенность, но в сдвинутых бровях Индржих видел замешательство и сомнение. В поджавшихся пальцах поверх бумаг — что-то еще, навроде нервного волнения. Перо молчало. Гетман перевел взгляд в сторону и писец, спохватившись, снова уткнулся носом в бумагу. — На вилы? — шевельнул губами пан. — На вилы. Птачек побарабанил пальцами по столу. Опустил голову. — Ты только сильно не лютуй, — он смотрел на пламя свечи. — Кому-то все же надо на земле работать. Можешь идти. Отступив на шаг, Индржих помедлил. — Пан Птачек, — окликнул он напоследок, — мне нет удовольствия в том, чтобы людей вешать и пороть. Но я сделал выбор между моим добрым именем и вашим спокойным сном. И каяться не стану. — Я понял, Индро, — пробормотал Ян. От слабости его голоса и опавших плеч защемило в гуди. — Надеюсь, твои сны тоже будут спокойными. Сказал тот, кто больше не подходил в ночи и не будил от кошмаров. Но говорить об этом Индржих не решился. И так лишнего наболтал. Коротко поклонился и вышел, оставив пана наедине с писцом и бумажным омутом.

***

Ратайская корчма шумела и гудела в ясное утро перед осенней ярмаркой. Служанки разносили кашу, торговцы заправлялись пивом, а за оградой уже шумели поденщики, сколачивая прилавки. Через грохот молотков и крики Индржих пытался общаться с одним из торговцев, который милостиво согласился помочь с дословным переводом с немецкого. — Что это значит? — Индржих следил, чтобы торговец случайно не коснулся жирными пальцами страниц. — Wo? — почавкивая сосисками, усатый мужчина прищурился через очки. — Герр Генри, я не есть gebilded… Не читать. Вы читать! Я — говорить. — Ich sag dir für war, — медленно, по слогам прочитал гетман. — Я говорить правда, — поболтав кружкой, торговец поправился: — Говорить тебе правда. — Так, дальше: sich schütz kain man ane far… Звонко смеялась девица, которую походя шлепнули по упругому задку. Кричала кухарка, что еще одна каша с мясом готова. — Себя защита без опасность — nein, — из жующего рта пахло колбасой. — Verstein, герр Генри? — Никто не защитится без риска, — пробормотал, вспоминая, Индржих. Пока что заученный перевод частично сходился с тем, что говорил торговец. — Что значит hastu vernumen? — Слышать? — Простите? — Слышать, ты меня слышать, — повторил торговец и, видя непонимание в глазах собеседника, махнул рукой: — Дальше! — Zu slag mag er clain kummen, — пришлось прочитать дважды: грохнулся кувшин, закричал мужчина. Расхохотались его соседи по столу, запричитала девица, подбегая с тряпкой. Кислый душок пива поплыл над столами. — Мало удар делать, — ткнул пальцем торговец в строку, и гетман резво отодвинул страницы, спасая их от пятен. — Пан Роберт! — позвали из-за ограды корчмы. Оттуда высунулось загорелое лицо поденщика. — Собрали мы вам стол! — Eine минут! — откликнулся торговец и обтер рукавом губы. Бросил несколько грошей на стол и поднялся на ноги. — Герр Генри, я пора. Behüt dich Got! — Бог с вами, — ответствовал тем же пожеланием гетман и склонил голову на прощание. Уткнулся взглядом в четверостишие и пробормотал: — «Знай: никто не защитится без риска. Кто не готов бить — тот уже проиграл»… Песья кровь, кто ж так строки путает? Он испытал радость и раздражение одновременно. Значит, не он так глуп и недалек, а слишком углубился в поэзию тот мечник, с которым они столкнулись на королевском приеме в Праге. У него Индржих выкупил копию трактата мейстера Иоганна из Лихтенау, и у него же — рукописный перевод этого трактата. Но чем больше гетман углублялся в изучение, тем крепче подозревал, что этот мечник предпочитал поэзию искусству фехтования. Словом он владел куда более складно, нежели мечом, в чем Индржих убедился чуть позднее, когда они вместе с другими оруженосцами столкнулись на улицах с горожанами, почему-то обвинивших именно их, служивых людей, в сожжении Яна Гуса. С улицы донеслись лай и цоканье копыт. Люди спешно расходились, уступая дорогу процессии: хозяин Ратае и его гости отправлялись на охоту. Первыми пронеслись псы, за ними ехали егеря и слуги. Среди них были баннереты из дружины Индржиха. Проехали наездники с гербами Рожмберков: алая роза на серебре. За ними следовали Ян и Гинек в богатых охотничьих нарядах. Ян повернулся к сыну, что-то рассказывая, и осеннее солнце позолотило его волосы. На лице Гинека сиял восторг — то была его первая настоящая охота. Он за месяц до того успел гетману все уши прожужжать, как наконец подстрелит оленя из арбалета и похвалится перед отцом успехами в латыни. Они проехали мимо, не заметив Индржиха. Оно понятно — гетман затерялся в толпе, среди множества лиц. Он остался в городе, чтобы проследить за порядком на ярмарке, а за паном и его сыном смотрели бы Павел с Радимом. Им это было по статусу. Не удержавшись, гетман встал и вышел на дорогу, наблюдая за процессией, пока та не скрылась за поворотом. Он мог быть среди них. Хватило бы всего лишь попросить. Но Индржих знал, что каждый час на охоте будет напоминать, как раньше они сбегали посреди нее куда-нибудь подальше. Теперь бы так не вышло. И потому, даже если бы Ян сам его пригласил, он бы не согласился. Уже разок так попробовал поехать и наблюдал всю охоту, как Птачек крутился между знатными гостями, очаровывая их улыбкой. Ему же от этой улыбки достались разве что крошки. Так к чему лишний раз бередить сердце воспоминаниями, которые не выйдет оживить? В глубине души Индржих исподволь боялся, что если попросит — откажут. Потому что наконец разглядели. Как говорил отец — Ян не знал, кто он. Теперь узнал. И боялся остаться с ним наедине. Индржих не хотел узнавать наверняка. Ему хотелось верить, что пан слишком занят в делах, и отдалился именно поэтому. Когда-то Индржих считал, что, став рыцарем, сможет находиться рядом с Яном. Время развеяло этот обман. Они были рядом, когда оба того хотели. Теперь же, когда положение гетмана позволяло стоять ближе, и он находился в одном шаге от прикосновений, они превратились в дым. Ян выглядел счастливым. Погруженный в повседневные заботы, он отдавал приказы и стремительным вихрем обращался в великосветских кругах. Не стоило пачкать его имя близостью к своему. Спокойствие господина держалось в том числе на том, как усердно гетман следил за порядком во владениях. Что же сам Индржих? Он давно сделал выбор, где и с кем ему быть. Получил счастья сверх того, что причиталось. И теперь, оставшись наедине со своей любовью, равно как и со своей лютостью, искал, в чем мог бы найти радость. Ответ стоял перед глазами. — Кто не готов бить, — медленно проговорил Индржих и взглянул на книжицу, зажатую в пальцах, — тот уже проиграл… В сражении.

***

— Вот мои сыновья, — бросил Радциг, отворачиваясь. — А ты? Я тебя знаю. Ты мне не сын. От слов выбило воздух из груди, не получалось вдохнуть. Индржих пытался сделать шаг следом, крикнуть — что? — но отец уверенным шагом шел прочь, к трем темноволосым мальчикам, молча взиравшим на них. У каждого из них на ногах блестели позолоченные шпоры. Уже рыцари, в таком юном возрасте. Оруженосец — навечно оруженосец, — опустил руку и выдохнул, более не пытаясь вдохнуть. На грудь давило осознанием — отец прав. Он больше тому не сын. Не после того, как предал. Такое не загладить извинениями. Теперь его знали по-настоящему и видеть не желали. Никто не желал, даже родной отец. Он чувствовал, что задыхается. Тело, борясь за жизнь, сделало глубокий вдох, и перед глазами все померкло, закружилось. Обрывки видений мелькали перед глазами, и он тонул в них, не выбирая, в каком окажется дальше. — Дядя Индро! — вскрикнул Гинек, смеясь. — Он меня насмерть залижет! Черныш прыгал вокруг и валил пытающегося подняться мальчика в траву, усердно вылизывая тому лицо. Налитый светом луг звенел сверчками. — А зачем ты ему столько вкусностей принес, — хмыкнул Индржих, и не пытаясь помочь, — избаловать хочешь? Нет уж, страдай. — Пожалуйста! — хихикая, взмолился мальчик. — Я больше не буду! Выждав еще малость, гетман смилостивился и выудил из травы палку, которую принес Черныш. Пес, заметив движение, сделал стойку, и Гинек, икая, откатился в сторону. Индржих замахнулся, целясь вдаль, пес присел, готовясь к прыжку. Солнце ослепило глаза, и спустя один болезненный удар сердца, отозвавшийся головокружением, обратилось в огонь. Индржих нещадно бил шпорами в бока коня, отчего тот неистово ржал, весь в пене, и мчал во весь опор. В ночи отчетливо виднелось, как полыхает ратайский замок и занимается пламенем Пиркштейн. Людская масса кишела у подножья стен, будто муравьи на падали. Они сновали внутрь и выползали, вытаскивая из разоренного города все ценное: серебро, ткани, еду. И оставляли гореть ненужное: господ, которые всем заправляли. Как ни бил гетман коня шпорами, как ни кричал, глотая доносящийся с ветром дым, не успевал. Крыша замка полыхнула искрами, обрушиваясь внутрь. Следом разгорелся золотом, будто железо в горниле, Пиркштейн. Силуэты горящих крепостных стен выжигало в глазах, и это он, гетман, был виноват в том, что они горели. Пламя полыхнуло искрами. Ветер хлестнул пеплом по глазам. Темнота обратилась в доспех вокруг тела, а блеск огня — в меч. Лезвие врубилось в чужую шею. Индржих толкнул дергающееся тело ногой, сбрасывая с крепостной стены, и что-то свистнуло сбоку. Гетман увидел оседающего врага с оперением, торчащим из узкой щели забрала. Оглянувшись, Индржих увидел Яна — тот натягивал тетиву и целился в следующего, идущего к ним по галерее стены. Поднятое забрало открывало его лицо — в серебристых глазах горели азарт и жажда битвы. В движениях тела кипела жизнь. — Не спи, Индро! — крикнул он, выпуская стрелу. Опомнившись, Индржих обернулся, ловя в блок чужой меч. Искусно выкрутив захват, пронзил острием меча под шлем и сбросил обмякшее тело на камни. Враги наступали, но никто из них не мог преодолеть оруженосца, защищающего своего господина. Кровь брызнула в лицо. Индржих проморгался. Одетый в рубище, он стоял на коленях, и кровь подсыхала на воротнике, на губах под разбитым носом. Руки тянули вниз железные оковы. Он не мог оторвать взгляда от пола, шею гнуло чувство вины. Ему и не надо было поднимать головы, чтобы знать, где он — в зале суда, перед массивным столом, где сидят знатные паны. А рядом с ним стоял, все еще с гордо выпрямленной спиной и в роскошных одеждах, но уже без меча, уязвимый, как никогда, его господин. Приговор простолюдину уже прозвучал, и мужской голос с отвращением продолжал: — …виновным в содомском грехе, осквернившем род и землю. За сие лишаем всех земель, замков и имущества. Отлучаем от Церкви, доколе не совершишь покаяния… Ян со свистом выдыхал, подрагивая от бессильной ярости. Со скамей вдоль стены, где молча сидели зрители, слышался тихий женский плач. Она стенала не по судьбе мужа, но по нищенской юдоли, на которую была обречена за чужие грехи. Индржих смотрел в пол. Ныло правое колено, но ему было все равно. Он пресытился болью и ничего не ощущал. Закрыв глаза, сделал вдох и провалился в петлю. Но, к своему удивлению, смог сделать новый вдох. Меж пальцев просочилось нежное золото волос. Ян лежал на спине поверх его груди и живота, меж расставленных ног, и мерно дышал, внимая. Оба нагие, укрытые плащом, они наслаждались умиротворением леса и одиночества наедине. — Изольда любила его, — неторопливо читал Индржих, прижимая страницы ладонью. — Она хотела его ненавидеть: разве он не пренебрег ею оскорбительным образом? Замысловатая вязь букв сплеталась и расплеталась в слова, которые он прочитал давным-давно, и которые эхом отзывались в сердце. Теплая тяжесть поверх тела была дороже, чем блеск меча, лежавшего рядом. Ян пошевелил головой, утыкаясь виском в грудь, пряча глаза от скользящих по лицу солнечных лучей. Дремотно выдохнул и коротко коснулся губами кожи, безмолвно прося продолжать. — Она хотела его ненавидеть, но не могла, ибо сердце ее было охвачено тем нежным чувством, которое острее ненависти. Индржих еще раз огладил голову, накрывая веки ладонью, укрывая от света. Перелистнул страницу и помедлил. А где же сцена признания и любовных утех? Неужто здесь не хватало страницы? Прочел вслух: — Любящие обнялись. В их прекрасных телах трепетало любовное желание и сила жизни. Тристан сказал: «пусть же придет смерть!» Пение птиц, колокольчиками переливавшееся вокруг, обратилось в истошный крик петуха, и лес погрузился в темноту. Глубоко вдохнув, ощутил запах бумаги из-под щеки. В грудь упирался край стола. Пахло прогоревшей дотла сальной свечой. Давно остыл очаг. Болела затекшая спина. Индржих уснул в оружейной над немецким трактатом, который разбирал допоздна. За покрытым морозными узорами окном разливался свет зари, готовой осветить очередной сон: кровь на снегу ради господина, что отвернулся от него.