АЛТАРЬ / Casimirus - Henricus / 4.03 - 13.08

В нагретой, влажной от пара купальне пахло травами. Индржих взялся за ножницы. Тронул пальцем, оценивая остроту лезвий. Перевел взгляд на зеркало. Из отражения на него нетерпеливо взирал Ян, сидящий на табурете. Цирюльник держал серебряный кругляш и смотрел на инструмент в руках гетмана. Его нижняя губа подрагивала. — Вы уверены, пан Птачек? — в последний раз спросил Индржих. — Я давно уж за ножницы не брался. — По тебе видно, — парировал Ян. — Стриги уже. Индржих оттянул мокрую прядь и щелкнул по самому ее концу, стараясь уберечь длину. — Выше, — скомандовал пан. — Еще выше. Еще. Вот так. Ножницы щелкнули у самой головы. Цирюльник обреченно опустил веки, проводив напоследок взглядом слетевший влажный локон. — Так мне, может, сразу бритву взять? — Нет, оставь, — распорядился Ян. — Давай-давай, стриги, нам еще в Сазавский монастырь ехать. Скрепя сердце, Индржих защелкал ножницами. Копна мягких волос быстро облетела на рубаху и на пол. Вместо нее остался неровный белесый ежик. Цирюльник, рискнувший приоткрыть один глаз, судорожно вздохнул и снова зажмурился. — Великолепно! — оценил Ян и вытянул шею. — Теперь бритье. — Не стрижка? — на всякий случай уточнил гетман. — Бритье, — в голосе пана послышались железные ноты. Пожав плечами, Индржих не стал спорить. Взял мыло, капнул в ладонь пахучего ромашкового масла и втер в шею, в лицо. Ян жмурился, когда пальцы прошлись по скулам, над сжатыми губами, зарылись в недлинную, но густую бороду и усы. Индржих взял бритву. Помедлив, провел ей вниз по скуле, придерживая за подбородок второй рукой. Остро наточенное лезвие легко шло по коже, срезая волоски без сопротивления. Оно огладило одну щеку, вторую — будто прикосновения любовника, бережно касавшегося лица. Прошлось над верхней губой, убирая усы. Под нижней, обвело подбородок. Плотные волны срезанных волос отпадали вниз, на грудь. Осторожно оттянув пана за лоб, Индржих примерился к шее и стал водить по ней лезвием. Он в жизни ни за чем внимательнее не следил, как за своими руками прямо сейчас. Тонкая кожа натягивалась под пальцами, и некоторые волоски пытались сбегать из-под лезвия, но оно безжалостно их настигало, оставляя за собой гладкость. Наконец Индржих убрал лезвие и выдохнул, осознав, что едва дышал. На полу осталась вся роскошная копна волос, за которой пан ухаживал годами. — М? — издал звук Ян, все еще не шевелясь. — Готово, — гетман отложил бритву на поднос и выпрямился. Они устремили взгляды на зеркало. — Отлично выглядите, пан, — цирюльник тоже открыл глаза и смотрел на пана с безграничной тоской. Напускная жизнерадостность в голосе не скрыла излома бровей. — Как пес с паршой, — уточнил Индржих. Он не обманывался насчет того, как постриг господина. В иных местах за такое могли бы и розог всыпать. — Согласен, вот теперь-то я хоть на себя похож! — широко ухмыльнулся Ян и хлопнул ладонями по чистым щекам. С наслаждением поскреб ногтями по коже. Провел пальцами по неровным клочкам волос на голове. Выглядел он теперь на десяток лет моложе. — Ух, голове холодно… Легкая какая… — Могу я подровнять? — едва слышно спросил цирюльник. — Нет-нет, я отлично выгляжу, — качнул головой Птачек. Расплылся в лукавой улыбке: — А вот гетмана моего стоило бы подстричь. Индржих глянул исподлобья на потянувшегося к подносу мужчину. Тот замер. — Самую малость, Индро. На лице Яна играла легкая улыбка, а в голубых глазах искрилось веселье. Он выдержал тяжелый взгляд, не шелохнувшись. И с каждым мгновением, что Индржих смотрел на господина, чувствовал, как все сложнее становится держать брови сведенными, а внутри будто что-то оттаивает. — Самую малость, — уступил оруженосец, отводя глаза. Птачек поднялся с табурета, и гетман занял его место. Цирюльник отложил зеркало и взялся за ножницы, а на его место встал Ян. Было сложно выдержать его довольный взгляд, наблюдавший, как быстро облетают ошметки темных прядей. Индржих уставился в пол.

***

Житка куталась в длинный плащ и наблюдала, как Птачек забирается на коня. Тяжелые струи дождя разбивались о стены ратайского замка. Сумеречный полуденный свет сочился из-под глухих туч. — Дорогой, не лучше ли пойти на воскресную мессу вместе? — воззвала женщина. — Непогоду пересидеть под крышей, за обеденным столом… — Нет, дорогая, — прохладно откликнулся Ян и поправил капюшон на шлеме. Взялся за поводья. — Как Пасха наступит, так я под крышу и вернусь. А пока она не наступила. — Пан Птачек, — окликнул Индржих, наблюдая за происходящим с кобылы. Равно как молча наблюдали за зрелищем десятники, собравшиеся во дворе. Остальная дружина ждала у ворот, и у Яна еще был шанс избежать перешептываний. — Вам нечего с нами делать. Мы в разбойничье логово едем, а не на пир. — Что я слышу, — пан обвел их ладонью. Капли дождя барабанили по наручам. — Вы согласны друг с другом. Кажется, второй раз с самого сотворения мира. Индржих покосился на Житку. Та покосилась в ответ. Столкнувшись взглядами, они тут же их развели. Оба помнили, каким был первый и единственный случай, когда хоть как-то сотрудничали — от величайшей безысходности, ради Яна и Ратае. Кажется, им намекали ровно об этом. Что единственный раз, когда они объединялись, сделали это против него и втайне. И когда только догадался? — Я говорю, что собираюсь отныне ездить вместе с дружиной, — заявил Ян. — А значит, так и сделаю. Какой из меня пан, если я не знаю, чем живут мои воины? Куда они ездят, кого бьют. Пан Петр говорит, чем ближе рукоять меча, тем целее твоя шея, и я хотел бы высечь его слова в камне вместе с именем каждого, кто бьется за меня. А как вернемся с победой, будет пир! — Ура! — рявкнул Иржи, и гетман пораженно обернулся, не веря в такое предательство. — Ура! — подхватил Павел. И он был не последним, кто присоединился к одобрительным выкрикам. Индржих вздохнул, смиряясь с поражением. Уселся ровно. Житка молчаливой тенью ускользнула обратно в замок. — А теперь, — объявил Птачек и тронул коня пятками. Двинулся мимо гетмана. — Предлагаю устроить скачки до Ледечка! Мы же в ту сторону едем, Индржих? — В ту, пан Птачек… — Первые четверо, кто доскачет — получат по запеченной бараньей ноге! — разнесся громкий голос пана под воротами. Индржих услышал, как радостно заволновалась дружина, встречая господина возгласами, будто охотничья свора, завидевшая псаря. Дороги успело развезти от дождя, во дворе замка лошадиные копыта хлюпали по грязи. Представив, во что превратится золотистая попона, укрывавшая панского коня, Индржих испустил вздох. А потом ухмыльнулся и пришпорил лошадь. Холодные капли застучали по груди, будто стрелы. Кобыла вырвалась вперед через толпу и припустила бок о бок с господским конем.

***

Бледно-голубое небо над головами будто выцвело от летнего жара. Поля источали знойный аромат, в них звенели кузнечики. Индржих почти что плавал в поту под доспехами, изнывая от жары. Дружина шла по направлению к монастырю неспешной иноходью, и ветерок в лицо под открытым забралом самую малость делал жизнь легче. Щурясь под солнцем, Индржих видел, как хозяйственные постройки, прилепленные к стенам монастыря, сочатся струйками дыма. Там уже ничего не осталось, только угли, а стена над пепелищем почернела. За распахнутыми настежь воротами не было движения, а на стенах их никто не выжидал. — Онджей, Иржи, — окликнул гетман десятников. — Вы заезжаете внутрь, осмотрите двор и дома. Берегитесь лучников. Милош, Симон — объезжаете снаружи, смотрите за выходами. — А мы, Индржих? — спросил Ян, пока десятники отставали, доезжали до своих людей и разъясняли им команды. — А мы с вами, пан Птачек, и Радимом, Павлом, снаружи побудем. Доехав до распахнутых ворот, дружина разделилась. Большая часть вошла в монастырский двор и разошлась, проверяя, не запрятался ли кто внутри, не целят ли из узких окон луки и арбалеты. Два отряда разошлись вправо и влево, объезжая монастырь. Индржих цепко оглядывал стены, следя, не высунется ли из-за них чья голова, не выглянет ли острие копья. Но слышал только пение птиц. — Это ж насколько надо озлобиться на казнь какого-то проповедника, Еремея Градского, чтоб монастырь грабить? — вздохнул Ян. — Да такой мелкий. — Иеронима Пражского, пан Птачек, — уточнил Павел. — Ой, не все ль одно… — Священники говорили, у них не только серебро и зерно забрали, — добавил рыцарь. — Но и склоняли под страхом смерти причастие вином провести. — Надеюсь, провели, — Птачек пошевелился, будто бы передергиваясь под доспехами. — Жизнь не стоит таких условностей. — Слышала бы вас пани Житка, — зацокал языком Радим и набожно коснулся цепи, на которой под его кольчугой висел крест. — Или наш приходской священник. — Но я вот что-то их здесь не вижу, — едко откликнулся пан. Не обращая внимания на обсуждение, Индржих вслушивался в звуки со стороны монастыря. — Пан гетман, — подъехал один из людей Милоша, — ворота с другой стороны заклинило намертво. Ни одной живой душе не пройти, коль таран не принесут. — Видели еще что? — Нет, пан гетман. Ни живых, ни мертвых. Одно разорение. — Пускай Милош поля вокруг обыщет, вдруг в траве кто затерялся. Симону передай, чтоб у ворот встал и нес дозор, — распорядился Индржих и коснулся боков кобылы пятками. — Пан Птачек, паны рыцари, въезжаем. Как и говорил Ян, монастырь был небольшим. Будто тополиный проросток, отпочковавшийся от материнского древа, он возник неподалеку от Сазавского монастыря, в окрестностях. В руинах старой крепости, которую им продал разорившийся шляхтич, монахи разбили яблоневый сад, отстроили дормиторий для постоянного проживания. Камни, из которых возводили строения, когда-то лежали в основе массивного донжона, ныне разобранного почти донизу. Исключением был лишь костел — массивный, потемневший от времени, он возвышался угрюмой скалой. Во дворе гетмана встретил Онджей. Он утер потное лицо ладонями и махнул в сторону строений. — Никого. Все, что ценного было, вынесли, даже курей растащили. Мертвых нет, хотя кровь местами видели. Священники, которых недосчитались, либо в полях лежат, либо по деревням спрятались. — Погреба проверили? — уточнил Индржих. — В подвалы смотрели? — Нет еще. — Вот этим и займитесь. — Пан гетман, дозвольте еще в колодец заглянуть, — склонил голову Онджей. — Воду проверить. Индржих оглянулся. Негромко переговаривающиеся дружинники смотрели с надеждой в глазах. — Дозволяю, — кивнул он. — Сад тоже можете проверить. Краем глаза он увидел, как спрыгнул с коня Ян. Направился к церкви, махнув рукой Павлу, который потянулся было следом — немая просьба не сопровождать. Качнув головой, Индржих спешился. Внутри костела было прохладно. Его возводили явно до прихода священников в эту крепость — множество тяжелых могильных плит, вмурованных в пол, говорили о славном прошлом ныне заброшенного и переродившегося в монастырь замка. Но имена на них было уже не прочесть. Все, до чего могли дотянуться руки, было обобрано: исчезли огарки свечей из подсвечников, подвешенные у стен лампы, покрывало с алтаря, вся церковная утварь. Остались росписи на стенах, затертые от времени, да изумительной красоты оконное стекло — цветное, уложенное в изображение архангела Михаила с огненным мечом. Все еще пахло благовониями. Костел был будто юная девица, которую зажали в темном углу — обобран и наг, но по-прежнему прекрасен. Под его сводами стыла тишина, в которую почти не проникали голоса дружинников из-за тяжелой входной двери. Ян стоял в конце небольшого зала, у разбитого до основания каменного алтаря. Держа шлем под мышкой, оглядывал нишу для иконостаса — своровали даже его, вместе с иконами. — Побили божьих людей, обнесли дом Господень… — Птачек обернулся навстречу шагам. — И еще о причастии просили. Ничего святого не осталось у людей. Черты его лица были строги и чисты. Индржих до сих пор не мог привыкнуть к тому, как оно изменилось. Вернулось к тому, каким было. Из ослепляющего великолепием пана Птачек обратился словно бы в одного из дружинников — коротко стриженного мужчину, которого из всех выделяли разве что хорошие доспехи. Исчез владыка Ратае, и вместо него появился кто-то иной. Уже не юноша, который хотел вернуть свои владения, но и не пан, очаровывающий всех, к кому обращался. — Не осталось, — подтвердил Индржих, останавливаясь в нескольких шагах. — Дальше хуже будет. Сегодня они не решились здесь встать, но с каждым днем все смелее становятся. Не за горами день, когда стрелами и мечами встретят. — Так ты их сильнее, — безоблачно улыбнулся Птачек. Сияние от витража, падавшее на него со спины, рассыпалось радужными бликами по начищенной спинной пластине. Лики святых на стенах оживали от солнечных зайчиков. — Ты их разобьешь. — Уж постараюсь, — хмыкнул гетман. — Но тебе лучше от этого подальше держаться. — Нет, — коротко ответил Ян. — Я сам все должен видеть. — Моих докладов недостаточно? — Твои доклады исключительно точны, — помедлив, Птачек бросил короткий взгляд на выход из церкви. Понизил голос, почти что до шепота: — Но я хочу быть уверен, что с тобой все хорошо. Это для меня главное. Отведя взгляд, Индржих повернулся к алтарю. Иногда смотреть в голубые глаза становилось невыносимо — как тронуть расплавленное серебро. Они обжигали. — Не говори так, Ян. — Почему же? — Начну обманываться, что тебе дорог. Эти слова зрели давно. С того дня, как Ян начал снова проводить время рядом. Приходил на ристалище, где они тренировались. Следил, как они с Гинеком фехтуют. Выезжал вместе с дружиной на вылазки. Снова брал с собой на охоты и в разъезды. Общался как ни в чем не бывало, будто они вчера последний раз в одной комнате ночевали. Индржих не знал, что переменилось, но момент перелома отметил легко — с того дня, как узнал о смерти отца. И с тех пор следил настороженно, гадая, когда все снова переменится, когда Ян снова насытится его компанией и вернется к великосветским игрищам. Но шел пятый месяц, а тот все не отставал. Разломанный алтарь был чист, не осквернен. Его мог восстановить умелый каменщик — навести известковый раствор, сложить обломки воедино. И, при должном умении, он снова бы служил святому делу. Было бы желание. Услышал шаг за спиной. Сами собой приподнялись плечи. Однако дальше Ян не приближался. — Но так оно и есть, — звучало мягко, почти неслышно. — Я виноват, что дал повод считать иначе, и не единожды. Я хочу искупить вину, хотя бы как товарищ. По пальцам одной руки можно было пересчитать случаи, когда пан Птачек признавался в своей вине. И в последний раз это происходило очень, очень давно. Ради того, чтобы запечатлеть этот судьбоносный момент в памяти, — так он себе это объяснил, — Индржих обернулся. Ян рассматривал витраж. Спокойное лицо было что лист бумаги — пустым. Ни печали, ни напора. Глаза, яркие и живые, наполнял преломленный свет. — Можешь не обращать на меня внимания, обо мне не думать, — добавил он, опуская взгляд и смотря сквозь гетмана. — Но хотя бы прочь от себя не гони. Хитрец. Будто не знал, что подобен огоньку свечи во тьме — хотелось приблизиться, уберечь от ветра, любоваться танцем пламени. Невозможно было обретаться рядом и оставаться безразличным. Невзирая ни на что, при взгляде на Яна в груди зарождалось тепло. — Я обещал о тебе думать, — оруженосец сделал шаг навстречу. — И я обещание держу. Ян сдвинул брови. В момент, когда лицо озарилось воспоминанием — рождественский вечер, купальня, где они сделали первый шаг в разные стороны друг от друга, — Индржих протянул руку в перчатке навстречу и коснулся щеки пальцами. Ян поднял было свою, но его ладонь зависла над чужой, не касаясь. — Я… тоже обещаю, — пробормотал он, мелко помаргивая. — Что? — Все. Не было привычной красноречивости. Витиеватых словес, отточенных интригами фраз. В беспомощности короткого ответа птицей трепетала душа. Ян сделал вдох, положил ладонь на чужую руку, прижимая ее к щеке. Его взгляд стал тверже, прояснился: — Только оставь мне место подле себя. Сказал человек, который волен был одним словом избавиться от него. Но то была не просьба господина, а мольба друга, бывшего любовника, который не решался просить прямо. Многие противники искали слабое место гетмана. Метили в голову, били по ногам, кто-то пытался задеть чувство гордости. Никто не знал, что единственной слабостью, а также единственным, кому не мог противостоять Индржих, являлся этот человек, его искренность и зов. Он бы откликнулся на них всегда. Индржих склонился навстречу и коснулся поцелуем губ. Едва — так, чтобы ощутить забытую за годы мягкость. Дыхание на лице. Отодвинулся ровно настолько, чтобы хватило произнести: — Для тебя оно всегда найдется. Ян выдохнул, расплываясь в кривой улыбке. Зажмурился и приник в ответ, тихо стукнувшись грудной пластиной доспеха о чужую, пробираясь пальцами под кольчужное полотно бармицы и подшлемник, касаясь влажной от пота скулы. Он целовал порывисто, и вместе с тем осторожно, словно бы оглаживая его губы своими. Индржих ответил — столь же поверхностно, успокаивая отрывистые движения, приобнимая ладонью затылок. Будто и не было тех печальных, одиноких дней — внутри свивалось сладостное чувство, выходя наружу тихим звуком. Самым сложным, как всегда, было остановиться. Индржих поймал момент, когда Ян прервался для вдоха, и отодвинулся. Коснулся ладонью нагрудной пластины, останавливая движение навстречу. — Пора возвращаться, — шепнул он. — Пока нас не хватились. Почти рассмеялся от столь знакомого, едва не забытого зрелища: нетерпеливой досады, блеснувшей в серебристых глазах. Ян как всегда хотел все и сразу, прямо сейчас. Но, в отличие от того, как раньше, согласно склонил голову и отступил на шаг. — Как скажешь, Индро, — оставалось только дивиться мастерству его владения речью. И не сказать было, что только что ловил воздух через приоткрытые губы. Нет, голос снова звучал звонко, по-хозяйски. Разве что в движениях до сих пор читалось искушение склониться обратно, обнять, коснуться в еще раз. — Поедем, пока твоя дружина все яблони не объела. Отвернувшись, Ян зашагал к дверям. Индржих проводил его взглядом, дождался, пока выйдет наружу. Не стоило ходить с ним рядом, будто привязанным, особенно на глазах у всех. Как бы ни хотелось. Напоследок обернулся, подняв глаза на витраж. Кроваво-красные крылья вздымались ввысь, укрывая незапятнанные лазурные доспехи. Огненный меч горел, пронзая извивающегося в ногах змия. Архангел Михаил, извечный страж райского сада, взирал льдистыми очами. Бесстрастный и могучий, молчаливый свидетель их клятв. Безмолвно склонив голову, Индржих направился прочь из тихой прохлады — в ослепительный день, под жгучие лучи солнца.

***

В Пражском Граде что пан Птачек, что его оруженосец были постоянными гостями. Но если господин пропадал в королевском дворце вместе с другими знатными панами и самим королем, то Индржих был завсегдатаем Черной башни — массивного четырехстенного укрепления, возвышавшегося над одними из двух ворот в Град. Ему нравился вид, открывавшийся оттуда через Влтаву на Старое место — самые древние улицы города. Помимо того, там, чуть в стороне от конюшен и гарнизонной казармы, солдаты гарнизона обустроили ристалище, где любой боец всегда мог провести время с пользой. Солдаты в гарнизоне часто сменялись — их набирали из городского ополчения. Рыцарей-десятников и командира, остававшихся на местах годами, Индржих знал поименно. Сюда же стекались оруженосцы и некоторые из рыцарей, приезжавших со знатными гостями — те, что не брезговали компанией солдатни. Здесь можно было обменяться слухами со всех концов страны: из Моравии, Силезии, северных и южных краев. Услышать о битвах, гремевших по миру: между Венецией и османами, англичанами и французами. А иной раз даже встретить гостей из дальних краев и скрестить с ними клинки, изучая их манеру боя. Вот и в тот теплый, орошенный утренним дождем осенний день Индржих проводил господина в королевский замок и стал присматриваться к людям, собравшимся у ристалища. Поздоровался с теми, кого знал, оглядел гербы и легко составил в голове карту, откуда кто приехал. Несколько оруженосцев с бледными лицами обсуждали, как страшно было сопровождать панов из южных краев, особенно в области Градиште. Рыцарь в цветах Рожмберков, тряся широкими щеками, возмущался наглостью деревенщины, которая смела требовать послабления оброка — видите ли, неурожай у них. «Врут как дышат» — возмущался он, и пара рыцарей с гербами Подебрад чопорно кивала в ответ. Кто-то, особенно с востока, вроде людей из рода Краваржей, больше помалкивал в ответ на возмущения, либо ограничивался прохладными соболезнованиями. Беззаботен был лишь неизвестный Индржиху рыцарь в ваффенроке с белой рыбой на алом фоне — цветах Бергова, — он бился на деревянных мечам с кем-то из гарнизона. Посмотрев на это все, гетман решил, что политики ему хватает за уши и в Ратае, а сам взял затупленный железный меч и стал прокручивать его, разминаясь, да лениво поглядывая по сторонам — вдруг кто решит с ним побороться. На немое приглашение первым откликнулся молодой оруженосец в цветах Рожмиталей с горящими глазами. Тот, кто еще не прослышал о нем. В тренировочных боях Индржих старался сражаться легче, но рука у него была тяжелой, и мало кто хотел выходить против него повторно. Только те, кто ценил искусство боя больше, чем целостность бренной плоти, а таких среди гордых рыцарей оказывалось прискорбно мало. Сегодня он успел только настучать по шлему оруженосцу, старательно целившему в ноги и совсем не прикрывавшему голову. Подняв его за руку с песка, повернулся к выходу с ристалища и увидел среди зрителей Яна. Тот наблюдал, придерживая на плече лямку сумы. — Пан Птачек, съезд панов уже кончился? — уточнил Индржих, оставив тренировочный меч и приблизившись. — Нет, и переливать из пустого в порожнее будут еще день, а то и два, — закатил глаза господин, не обращая внимания на косые взгляды зрителей, которые сопроводили небрежную фразу. — Рассуждают, кто с кем бок о бок сражаться будет, коли гром грянет, а с этим мне все и так ясно, с паном Петром хоть в огонь, хоть в воду. Кончай мять бока, подь со мной. Оставив ристалище, Индржих проследовал за паном. Тот шел к королевскому замку. — Мне из седельных сумок что забрать? — Все, что нужно, здесь, — качнул Ян сумой на плече. — Мне понести? — Нет-нет. Это я сегодня понесу. Удивительно, чтоб пан Птачек носил в руках что-то помимо меча, лука и пера, но оруженосец не стал спорить. — Куда мы идем? Вместо ответа Ян повернул голову и мимолетно улыбнулся — той хитрой улыбкой, по которой Индржих безумно соскучился. С равными шансами она обещала в скором времени спасаться от смертельной опасности либо получить незабываемые воспоминания. С учетом, как непросто было в королевском замке найти первое, Индржих надеялся на второе. Когда они зашли в крыло королевского дворца, где располагались гостевые покои, гетман не удивился. В низшем, построенном на земле этаже ночевали оруженосцы и рыцари, мелкая знать. Здесь спал и он сам, когда оставались в Пражском граде с ночевкой — в больших, общих спальнях, на узких деревянных нарах. Имелись здесь и тесные отдельные комнатки, но их берегли для мелкой знати и купцов, что могли приехать с супругами. — Доспехи оставляй, — негромко проинструктировал Ян, остановившись на лестнице и воровато оглядываясь. — И сюда возвращайся. А я пока наверх отойду. — Ян, что ты… — шепотом было начал Индржих, но его перебили, коснувшись пальцем губ. — Меньше вопросов, Индро, — Птачек отвернулся, поднимаясь дальше по лестнице. Эта загадочность в равной степени пугала и привлекала. Но оруженосец беспрекословно подчинился — он отошел к изножьям нар, где нашел пустой сундук с ключом, оставил там доспех. Вернувшись к лестнице, увидел, что Ян уже его ждал, провожая взглядом кого-то снаружи. — Готов? Давай за мной, — махнул рукой Птачек и поднялся дальше, на первый этаж. Там располагались покои для знати повыше родом. Здесь Индржих тоже бывал, в те времена, когда Ян еще рисковал звать его к себе и ночевать вместе. Из спальни приходилось выскальзывать украдкой, да пораньше, либо попозже, после Яна, притворяясь, будто бы пан прислал его в покои за забытой вещью. Но когда они начали подниматься еще выше, на второй этаж, Индржих по-настоящему насторожился. Сюда не допускали абы кого — к спальням, где ночевала высшая знать королевства: маркграфы, иностранные послы и архиепископы. И коридор, который вел к их покоям, никто не охранял, хотя на небольшой скамье у двери виднелся помятый мех и кости, брошенные в процессе игры — стража отлучилась совсем ненадолго. Птачек торопливо прошмыгнул мимо. Они прошли недалеко по тихому коридору, освещенному лишь из узкого окна в самом конце, и Ян выудил из кошеля небольшой ключ и открыл дверь, ведшую в одни из покоев. Индржих едва сдержался от того, чтобы дернуть его за плечо, не давая войти внутрь. Но вместо этого он молча прошел следом и проследил, не отрывая взгляда от пана, как тот закрыл за ними дверь. — Дьяволова срань, Ян, что мы здесь делаем? — шепотом выдохнул Индржих. — Это чьи покои? — Бургграфа карлштейнского, пана Янека Садло, — негромко ответил Птачек, скидывая суму с плеча на сундук у двери. — Как ты… Что ты… — у гетмана решительно заканчивались слова, чтобы выразить глубочайшую оторопь, посетившую его от осознания происходящего. — Ты что, ключ своровал? — Я-то? Не! Как ты мог подумать! — качнул головой Ян, зарывшись в суму и доставая из нее поочередно стеклянную бутыль и несколько холщовых свертков. — Попросился в гости, одним глазком глянуть, что да как. О, ну и зазнобу любимую привести, коль без жены приехал. От легкого головокружения, посетившего его, Индржих оперся руками о стену у двери. Не в силах выдержать тяжесть мира, накатившую на плечи, уткнулся головой в гобелен на стене. Перед глазами переплетались цветные нити. Размеренно дышал, чувствуя, как жесткая ткань покалывает кожу, пока Ян деловито шуршал. Здесь пахло пылью и самую малость — свечным воском. — Не поверишь, этот сластолюбец чуть ли не силком мне ключ всучил, — продолжал бодро щебетать Птачек. — Попросил только потом слуг позвать, чтоб прибрали. Да и все равно сам не собирался здесь ночевать — его друзья из пражских монастырей позвали вечером на крестный ход, он где-то в Старом месте и заночует. А я ключик-то страже и отдам, сказавшись, что пан Янек мне его придержать велел. — А что ж не королевские покои, Ян? — вырвался нервный смешок. — Не мог у Вацлава спросить? — Думал, — невозмутимо откликнулся Птачек, укладывая опустевшую суму. — Но мнительный он после плена стал, посторонних не пускает. Я выбирал между Янеком и маркграфом моравским, последний мне любезно отказал. Ежели б Янек не согласился — уломал бы камергера на еще какие покои из тех, что пустуют, ему только серебро покажи, мать родную продаст. Ноги перестали держать. Индржих сполз вниз, пересчитав лбом узоры на деревянной панели, которая укрывала нижнюю часть стены. Вздохнул, примиряясь с действительностью происходящего. И как Яну удавалось подыскать для них смертельный риск даже в самом безопасном — теоретически, — месте Богемии? — Индро, что с тобой? — Ян присел рядом. — Думаю, что с нами сделают, если здесь застанут, — пробормотал гетман. — Не застанут, — уверенно заявил пан. — Стены толстые, дверь крепкая, ключ один. И без приглашения никто не войдет. А если спросит кто — так мы тут с тобой как пан и слуга, вон, для слуги на сундуке уже постелено. Ну же, посмотри на меня. Индржих повернул голову. Улыбка никуда и не думала уходить с лица Птачека, а в глазах его сияла радость. Он был безмерно доволен тем, как все провернул. — Я хочу побыть с тобой, — Ян протянул ладонь и сжал плечо оруженосца. — Чтоб ты был доволен. И это место — лучшее, что я смог найти. Если тебе что-то не по душе — ты говори, я настаивать не буду. Сделав глубокий вдох, Индржих повернулся, усаживаясь у стены. Обвел взглядом покои. Первым, что бросилось в глаза, была кровать: из резного дерева, с балдахином из плотного алого сукна, она вместила бы и троих. За ней, меж двух узких окон, располагался небольшой стол с письменными приборами, два кресла. В молельном углу стоял аналой, над ним висел небольшой серебряный иконостас. За вычищенной решеткой очага уже лежали подготовленные дрова. Вдоль стен шли деревянные панели, над ними — гобелены. Подняв глаза к потолку, Индржих увидел роспись: небо, звезды и солнце по центру, испускающее лучи. — В жизни в таком богатом месте не был, — признался оруженосец. — А то ж, — гордо сощурился Ян. — И как тебе? Индржих поднялся на ноги. Обошел кровать, приблизился к окну и выглянул. За цветными плитками стекол он увидел край крепостной стены, за ним — Градчаны, южный пригород Пражского града, лепившийся к уклону холма. За ними — церковные сады. Подошел к кровати, застеленной шелковым покрывалом, потрогал, оценивая мягкость. Поднял глаза на Птачека, следившего от двери. — Место для настоящего пана, — улыбка тронула губы. — И его любимой зазнобы. — И это ты еще не все видел, — Ян поднялся на ноги. — Смотри. Пан подошел к стене у очага, которую сверху донизу укрывал гобелен. Подвернул его, заложил за небольшой металлический штырек, торчащий из стены. За гобеленом оказалась дверь. — Не удивлюсь, если это тайный проход прямиком в королевские покои, — рассмеялся Индржих и подошел, обогнув кровать. — Какое там, — Ян уступил дорогу, наблюдая, как оруженосец открывает дверь. — Всего лишь купальня. — Всего лишь! Войдя, Индржих узрел деревянную бадью, обитую тканью, с навесом из нее же сверху — чтоб укрываться в холодную пору. Поверх каменного пола с легким уклоном шел настил из деревянных решеток. С потолка свисали пучки трав и несколько полотенец, на длинном столе вдоль дальней от окна стены располагались банные принадлежности — ковши, мыла, склянки с маслами. Но места там хватило бы и на одежду положить, и небольшой пир накрыть. — Отлично, — кивнул Ян, вытянув шею и заглянув в бадью. — Водичку оставили, как я и договорился. Но холодная, придется подогреть. — Я займусь. Вон, очаг с дровами, камни и щипцы… — Нет-нет, Индро, — поймал его за руку Ян. Он лукаво усмехался. — Поменяемся местами. — То есть? — Ты за пана будешь, а я за слугу, — пояснил Ян. — Камнями сам займусь, а ты можешь вино попробовать. Я его на сундуке оставил. — Подожди, что? Как это — за пана буду? — Дурнем не прикидывайся, Индро, — нетерпеливо дернул плечами Птачек. — Яствами себя потчуй, искупайся первым, приказы отдавай. Недостаточно я тебе показывал? Индржих помедлил, осмысливая. — Ты кого… дурнем назвал? — отрывисто произнес он. Добавил, попытавшись насупиться: — Холоп. — Вот видишь, — расцвел Ян. — Прощенья прошу, пан Индржих. Не гневайся, первый день в слугах хожу. Изволь выйти, пока воду готовлю. Индржих послушно вышел, и Ян захлопнул дверь. Оруженосец уставился на нее. Он надеялся, что Птачек, горевший неуемным пылом, не спалит купальню в процессе подготовки. Но Индржих позволил себе забыть об этом. Раз уж Ян желал сегодня о нем позаботиться, то он это примет. Отойдя к сундуку, Индржих осмотрел выложенные из сумы вещи. Все это была еда: колбаса, виноград, сливы, груши, ломоть сыра. Были там и какие-то незнакомые фрукты: пурпурные плоды с хвостиками, похожие на корончатый конец турнирного копья. Осторожно надкусив один, Индржих ощутил плотную, горьковатую кожуру, из-под которой просочился кислый сок. Сплюнув ее, сковырнул часть и обнаружил под ней поблескивающие багровые ядрышки. Попробовав откусить уже их, измазал губы в соке. Крохотные косточки похрустывали в зубах, и сладостно-винная горечь неизвестного плода разлилась во рту. Отложив надкушенное, взялся осматривать две бутылки, которые затесались к еде: обе стеклянные, с размытыми чернильными надписями на незнакомом языке. Откупорив одну, оруженосец вдохнул запах. Глянул на дверь купальни и, пока Ян не видел, присосался к горлу, сделав несколько больших глотков. Вино — легкое, с заметной кислинкой, — согрело изнутри. Вкус был непривычным, но тянуло попробовать еще. Убрав яства с сундука на стол, Индржих открыл сундук и обнаружил в нем тарелки, кубки, запасные письменные принадлежности и свечи. Выложив еду на стол в тарелки, поставил початую бутылку и бокалы, уселся в кресло и принялся, как и предложили, потчевать себя. За дверью в купальню время от времени слышались бурчание и постукивание. Индржих не смел прерывать. Ему было до ужаса любопытно, справится ли пан сам, или все же попросит о помощи того, кто поопытней будет. Постепенно покои заполнялись ароматом трав, который исходил из-за прикрытой двери. — Пан Индржих, — наконец выглянул Ян из купальни вместе с клубами пара. Нижняя рубашка, которую он на себе оставил, закатав по локоть, была измазана в копоти. А вот довольное лицо было влажным и чистым. — Все готово к омовению. — Что это ты за плоды принес? — поднявшись, прошел Индржих навстречу. — Внутри будто из самоцветов. — Райские яблоки, на королевской кухне выкупил. Понравились? — Колбаса больше по душе. Но яблоки тоже вкусные. Оруженосец вошел в купальню и огляделся, оценивая причиненный комнате ущерб. К великому облегчению, того не было. Разве что запасы трав под потолком оскудели, а их запах плотно окутал купальню вместе с паром. Заглянув в бадью, Индржих не удержался: — Ты что, по супу соскучился? — Нет, поароматнее хотел, — вздохнул Ян и, подойдя к бадье, провел ладонью, вылавливая часть зелени. Посмеиваясь, Индржих взялся за ремешки гамбезона. Увидев это, Птачек отряхнул пальцы: — А ну стой! — Что? — руки замерли над застежкой. Качнув головой, Ян подошел и взялся за застежки. — Какой пан сам раздеваться будет, когда рядом слуга есть? — Вижу, ты немало наслаждаешься новыми обязанностями, — невозможно было удержать улыбку, которая расползалась по лицу. Индржих потянулся вперед и коротко коснулся губами склоненной щеки. — У тебя отлично получается. — Счастлив слышать, — разобравшись с последней застежкой, Птачек стянул гамбезон с плеч. Скинул на стол рядом с богатым панским пурпуэном. Взялся за подвязки стеганых шосс. Потянул, игриво сверкнув серебром глаз: — Но погоди хвалить. Вдруг с чем не справлюсь. Что ж тогда делать-то? — Ты, да чтоб не справился, — Индржих приподнял ногу, помогая стянуть шосс. — Не верю. Все у тебя получится. Ян с досадой вздохнул — словно бы они, как менестрели, разыгрывали сценку, и оруженосец сказал не ту реплику. Но безропотно стянул второй шосс. — Пан изволит дальше раздеваться? — поднял он глаза. — Изволит, — великодушно разрешил Индржих. — И сам тоже раздевайся да залазь. — Поперед пана нельзя, — чопорно ответил Птачек, поднимаясь с колен и стягивая чужую рубашку через голову. Говорил он низко, будто подражая кому-то: — Сначала тебя ополоснем, оботрем, а там уж моя очередь настанет. Оруженосец открыл было рот, чтоб поспорить, а потом вдруг понял: — Я что, взаправду так говорил? — Постоянно, — дернув завязки брэ, Ян спустил их тоже. — Скажи, невыносимо? — Воистину, — подтвердил Индржих, берясь за края бадьи и осторожно погружаясь. Горячая вода плеснула через край и стекла сквозь решетки. — Но я помню, как ты меня несколько раз уговорил с собой помыться. Прикрыл глаза, расслабляясь. Вода была в самый раз — не прохладная, но и не слишком горячая. В такой слабые, едва заметные боли, блуждавшие по натруженному телу тут и там, отзывавшиеся в синяках, исчезали, оставляя покой. — Шесть раз всего лишь, — уточнил Птачек, поднимаясь на ноги и отходя к столу. — Какое мыльце предпочтешь — с ромашкой али мятой? Или, может, медовое? — Шалфея не найдется? — Найдется, — из-за спины послышались шорох и шаги. — Ну, пан Индржих, подставляй спину. Тот расплылся в ленивой усмешке и еще сильнее откинулся назад, кося взглядом из-под ресниц на Птачека. — С груди начать? — распознал Ян. — Хорошо, как хочешь. Встал рядом, склонился над гетманом. Стоило ему протянуть руки навстречу, как Индржих крепко ухватил за плечо, сгреб рубашку и одним рывком уронил в бадью рядом с собой, на спину. Дернул вверх под мышки, посмеиваясь и моргая от окатившей волны. Ян вынырнул, хватая ртом воздух. Голову и нижнюю рубашку покрыли плававшие в бадье травы, забулькала вода, выходя из-под стремительно намокающей ткани. — Индро, курва! Ты что творишь? — отплевался пан. — А надо было раздеваться, когда сказали, — рассмеялся Индржих, обвивая его руками вдоль пояса. — Все, будешь отсюда за мной ухаживать. — Но я ж… Я!.. А-а-а, — застонав, Ян закрыл глаза и откинулся на спину, уронил голову на чужое плечо. — Вымок весь! — За ночь все высохнет, — оруженосец чмокнул его в висок. — Так что ты там предлагал первым помыть? Спину? Птачек испустил тяжелый вздох. Открыл глаза, чуть повернув голову: — Спину. Но не сделал ни одного движения, чтобы выбраться из кольца рук. А Индржих не стал их размыкать. Слишком хорошо было развалиться в горячей воде, да обнимать Яна со спины, чувствовать, как короткие волосы щекочут шею и колышется ткань рубашки под ладонями. В первый раз за годы. От ощущения было и сладко, и горько одновременно. — Я все гадаю, Ян, — пробормотал Индржих и провел пальцами, снимая прилипшие стебли с чужой головы. — Что изменилось. — М? — Ты больше времени со мной проводить стал. Извинился. Сюда привел. Я-то не против, мне это по душе. Но любопытно. — Да ничего такого… — юлил. — Я хочу знать, — прозвучало жестче, чем следовало бы. Так что Индржих поспешно добавил, чуть крепче сжав объятья: — Пожалуйста. Ян пошевелился, будто бы ему стало неуютно. С неохотой пробурчал: — Мне другого оруженосца предложили взять, познатнее да поблагороднее. Я отказал. Не видел никого другого на этом месте, кроме него. Несмотря на то, какое улучшение его облику в чужих глазах это бы сулило. Индржих тихо рассмеялся, уткнувшись лбом в затылок: — И как только Житка тебя на месте не придушила. — О нет, с ней разошлись полюбовно. Теперь она за все, что с землями, отвечает, а я так, голова говорящая. — О чем ты? Птачек поднял правую руку из-под воды и растопырил пальцы, показывая. Теперь, обратив внимание, Индржих понял: блестело только одно кольцо, на безымянном пальце. Недоставало личной печатки, которой Ян заверял написанное. — Времени освободилась уйма, — поделился Птачек. — Я хоть вспомнил, каково это — высыпаться. Индржих взял пана за ладонь и провел по его пальцам своими, уверяясь, что это не ловкость рук, и печатка не прячется за складкой кожи. Перстень с гербом Липы звякнул, соприкоснувшись с обручальным кольцом. — Я понял, что потерял тебя, — тихо добавил Ян. — Хотя так дорожил. Но слишком замотался, чтобы заметить вовремя. И когда Ченек мне Ольдржиха предложил на твое место, я наконец осознал. — Погоди, пан Ченек предложил кого? Ольдржиха из Рожмберка? — Его, его… Накатил дурной смешок. Птачек ухитрился остаться собой даже в том, кого унизить отказом — второе лицо в королевстве. Все-то он делал по-крупному, с размахом и эффектом. Не мог просто сесть и подумать, надо было нос себе разбить об осознание, да при зрителях. — Ну ты и балбес, Ян, — Индржих ткнулся носом под ухо, целуя. — Нашел, кому отказать! Да они б тебя озолотили! — Иди ты, Индро, — буркнул Ян и заворочался в руках, выбираясь. — Тебе лишь бы гроши считать. Все еще неверяще посмеиваясь под нос, оруженосец выпустил господина, который тяжело перевалился через край бадьи. Потоки воды стекали с облепившей тело одежды вместе с повисшими стебельками трав. — Прости. Просто поверить не могу, как ты продешевил. Ян неразборчиво хмыкнул, стягивая с себя промокшую одежду, оставаясь нагишом. Расправил ее и развесил на решетке очага, счистил траву и кинул в зашипевший огонь. Из очага пошел ароматный дымок. Индржих смотрел, не отрывая взгляда. Это тело принадлежало мужчине в расцвете сил. Оно больше не отличалось юношеской хрупкостью и тонкостью, в нем читались в равной мере и сила, приобретенная за время охот и турниров, и бремя прожитых лет. За последние месяцы ушла небольшая грузность, которая одолела его в последние годы, оставив за собой едва заметный след. Здоровое, хорошо сложенное, с побледневшими от времени детскими шрамами — и ни одного шрама Ян больше не приобрел за все то время, пока его оруженосцем был Индржих. Разве что тот, на плече, от стрелы, которую Птачек поймал в Сухдоле вечность назад. Будто изваянный из мрамора, так и должен был выглядеть шляхтич. Индржих любовался тем, что видел, и предвкушал, как будет целовать светлую кожу рук, спины, бедер. Обернувшись, Ян поймал взгляд на себе. — Так и быть, пан Индро, — притворно вздохнул он, нарочито вздрогнув, словно озяб, и приблизился к бадье, — выкупаюсь я с тобой. Снова плеснула вода, поднимаясь до краев. Индржих протянул ладонь, укладывая ее на чужую шею. Но Ян, хоть и не удержался от улыбки, не склонился в ответ. Вместо этого он выудил со дна бадьи утонувшее мыло: — Поворачивайся. — Да я смотрю, ты и впрямь меня искупать вознамерился, — фыркнул Индржих, с неохотой оборачиваясь спиной. — Конечно, — намыленные ладони коснулись кожи между лопаток и с силой прошли вверх, разминая мышцы. Волна неги прокатилась по телу, отчего глаза сами собой закатились. Чужое дыхание, теплое и тихое, овеяло шею. — И не только. Индржих склонился вперед, опираясь грудью о колени, уложил голову на скрещенные локти и прикрыл глаза. В тепле тихо плещущей воды, запахе трав и шалфейного мыла все мысли растворялись. Пальцы, ведущие по телу, разминающие спину, плечи, бока — он чувствовал себя в них, будто горсть замерзшей земли, которую отогревают в ладонях. Тепло прокатывалось по телу, наполняло изнутри, и Индржих почти задремывал от расслабления, которое даровали не слишком умелые, но старательные руки. Он поддался, когда его потянули на себя, откинулся на спину. Почувствовал, как заворочался Ян, устраиваясь поудобнее. Несмотря на то, что Птачек был немного выше, в ширине плеч он оруженосцу значительно уступал, равно как и в массе. Стебли трав, зажатые меж тел, скребли по коже. — Все еще считаю, что я в выигрыше. Потребовалось время, чтобы сложить звуки в слова. И слова — в речь. Но все равно приятное ощущение, исходящее от ладоней, проходивших вверх и вниз по разминаемым рукам, не давало понять, о чем говорит господин. Индржих сдался: — Что? — Говоришь, продешевил, — одна рука скользнула к груди, вторая — к члену, привставшему от удовольствия, растекавшемуся по телу. — Я не согласен. Когда пальцы обвились вокруг, даруя ласку любимого прикосновения, так давно забытую, тело напряглось. Индржих уперся ногами, раскрываясь навстречу, вжимаясь в ладонь. Услышал, как запыхтел Ян, придавленный всем немалым весом к стенке бадьи, и, опомнившись, чуть сдвинулся вперед. — Знаешь что, Индро, — овеяло дыханием ухо, — давай-ка мы в постель переберемся. Индржих ощутил, как Ян выскальзывает из-за спины, выбирается наружу. Наблюдал, как Птачек отряхивается от травы, и ощущал, как колышется схлынувшая вода вокруг бедер. Тело ныло от жажды прикосновений. — Ну, не смотри волком, пойдем со мной, — ободряюще улыбнулся Ян и протянул руку навстречу. Капли воды сбегали по его шее, блестели в надключичных ямках. — Продолжим, где просторнее. Индржих ухватился за руку и вышагнул из бадьи. Птачек стянул одно из полотенец, свисавшее с крюков над потолком, и приложил к влажному телу, обтирая. Льняная ткань, выбеленная и узорчато расшитая, гладко скользила по коже, а под ней ощущались теплые пальцы. Оруженосец вытянулся вперед, пытаясь прильнуть к губам, и Ян поддался, улыбаясь сквозь поцелуй, ероша полотенцем вымокшие темные волосы. Индржих обвил его руками по влажной коже, углубляя поцелуй, закрывая глаза, забываясь в тепле, исходившем навстречу и изнутри, но Птачек все копошился, спину вытирал. Попытался было сползти вниз, видимо, чтоб вытереть ноги, но Индржих удержал. Оторвался ненадолго, чтобы посмотреть в игриво сощуренные светлые глаза. — Довольно. Успел увидеть блеск замешательства, но потом, ничтоже сумняшеся, обхватил покрепче за поясницу обеими руками, оторвал от пола. Ахнув, Ян ухватился за плечи, а Индржих поволок его прочь из купальни. Мимоходом ухватил одну из глиняных склянок, стоявших в углу стола. — Пусти, — давился смехом Ян, послушно обвисая и пригибая голову, чтоб не стукнуться об притолоку. — Я сам дойду. — Нет, — выдохнул гетман. Птачек оказался не настолько уж неприподъемным — малость тяжелее, чем полный набор рыцарского снаряжения, доспехов и оружия. Он уронил Яна поверх покрывала и склонился поверх, оперевшись руками по обе стороны, все еще зажимая в пальцах склянку. На чужом лице все еще отцветала озорная ухмылка, но вместо него уже плеснуло удивлением в бровях. — Ты обещался слугой сегодня быть, но не слушаешься. Выкупаться отказался, в постель потянул, да еще сопротивлялся, пока я тебя нес, — Индржих склонился ниже. — Плохо справляешься. — И что ж ты сделаешь? — сощурился Ян. Шевельнул губами, но удержал слово-вопрос, готовый сорваться навстречу. Индржих оскалился, догадавшись. Помедлил, думая, как бы ответить половчее, уязвить в ответ, поддразнить. Но потерялся в жаре, игравшем в глубине серебристых глаз. Они хотели друг друга. Индржих ждал слишком долго, чтобы играться. Вместо ответа он навалился всей тяжестью и зарылся лицом в шею, прижался к ней губами, ртом. Опираясь левым локтем над головами, правой ладонью провел под лопатками, вжимая в себя. Ян сдавленно охнул, обвивая руками со спины, пытаясь выгнуться навстречу — безуспешно, лишь прижался плотнее, не оставляя места между телами. Он целую вечность не ощущал вкуса этой кожи — мягкой, но при этом покалывающей отрастающей щетиной. Хотелось нежить ее губами и языком, втягивать, ощущая, как пульсирует кровь. Ощутил, как Ян пытается сам дернуться навстречу, поцеловать — убежать от прикосновения, — и отпустил склянку из левой руки, вместо этого прижал ладонью голову, не давая отвернуться. Глубоко вдыхая сладкий запах кожи, покусывал ее. Не осталось ни единой мысли, вместо них в голове отдавались короткие, задыхающиеся стоны. Чужие руки шарили по спине, будто не зная, за что ухватиться. Ян сжимался под ним и снова выгибался навстречу укусам, перешедшим на другую часть шеи. Пока еще оставался самоконтроль, но голова уже плыла. Захлестывало возбуждением. И Ян, зачем-то уперевшийся руками в грудь, пытающийся сказать что-то, сбиваясь через каждый слог, не помогал. Он хотел вырваться? Нет уж, не этим вечером. Сегодня он сам захлопнул за собой ловушку и остался наедине с изголодавшимся зверем, которого когда-то приручил. Нельзя было манить и дразнить бесконечно, думая, что все сойдет с рук. Коротким движением Индржих перевернул Яна на живот и обнял со спины — крепко, чувствуя, как под ладонями стучит сердце. Впился зубами в загривок, поцеловал вздрогнувшие плечи. Поднял веки, посмотрел на повернутую набок голову. Птачек дышал открытым ртом, и косил глазами через полуприкрытые веки, пытался поймать взгляд. Уголок его губ дернулся. Ян оперся на колени, вжимаясь в пах, и продолжал искоса наблюдать, как Индржих жмурится и роняет голову ему на плечо. Игрался. Даже обездвиженным, лежа на животе, он делал одно легкое движение и подчинял им полностью, до головокружения и мурашек, расходившихся по всему телу от острого возбуждения. Индржих принадлежал ему целиком, и не было ничего сладостнее этого осознания. Разве что понимание — Ян готов принадлежать в ответ, и наконец-то тоже весь, и телом, и мыслями. Индржих лег набок, продолжая наваливаться грудью на спину, уткнувшись лицом в ребра. Освободил одну руку из-под трепещущего живота и ухватился за склянку, откупорил. Пролил, не глядя. Насыщенный запах разлился по комнате — свежий, терпкий, незнакомый. Отбросил склянку в сторону, провел ладонью между бедер, раздвигая их. В низу живота горело, скручивало от жажды немедленно погрузиться в податливую мягкость, и Индржих впился зубами в бок, чтобы хоть как-то заглушить желание. Ян зашипел и дернулся, но не мог выбраться из крепкой хватки. В следующее же мгновение шипение превратилось в стон — когда смазанные пальцы, средний и безымянный, скользнули внутрь. Он был чист. И даже уже достаточно податлив и растянут, чтобы принять сразу так много. В буре, стучавшей в груди, промелькнули гнев и восхищение — и успел же позаботиться. Не медля, Индржих добавил еще два пальца. Прозвучал стон, и серебристые глаза закатились, а из приоткрытых губ на покрывало стекла струнка слюны. Первобытный восторг нарастал внутри. Ян не просто был готов, он хотел, нуждался, чтобы им обладали. Это легко читалось в том, как он привставал навстречу, поддаваясь движениям, проникавшим все глубже. Жмурился, хватая ртом воздух, порывался привстать на локтях. Индржих без усилий повалил его обратно, держа под собой. Ян простонал и попытался что-то выговорить, но звуки спутались в нечто бесформенное, оставив от всего только имя. Это был зов, мольба, знак, что он тоже ждал того, что происходило сейчас, тосковал, алкал всем сердцем. Порыв в движениях невозможно было спутать ни с чем, как и мягкую, тесную пульсацию — все говорило о том, как отчаянно его хотят. Раздался тонкий всхлип, когда Индржих убрал пальцы. Переместился обратно за спину, поставил локти по обе стороны плечей и одним медленным, плавным движением погрузился внутрь. Перед глазами побелело, из горла вырвался низкий стон — он словно бы утопил раскаленное железо в воде, закаляя. От удовольствия перехватило дыхание. Ощутил, как выгнулся Ян, пытаясь подстроиться, прижаться теснее. Его пальцы обвили руки Индржиха, цепляясь за кисти крепче стальных оков. Индржих глубоко дышал, уронив голову меж лопаток, касаясь губами позвонков. Словно покой во время бури — так ощущалось блаженство, настигшее в тот момент. Он знал, что оно не продлится долго, захочется большего, но хотел насладиться мигом. Покрыл легкими поцелуями спину, успокаивая трепет поверхностного дыхания. — Ян, — шепнул скорее себе. Слыша в собственном голосе подтверждение — это не сон, все происходит взаправду. Они лежат вдвоем, и ногти нетерпеливо царапают его предплечья, побуждая двинуться. Индржих вжался глубже, вырвав еще один мягкий стон. Задвигался — сначала осторожно, смотря через полуприкрытые веки, как искажается вжатое в покрывало лицо. Ян закусил губу и отвернул голову, уперся лбом в кровать. Он едва дышал, вздрагивая под неторопливыми движениями, а его пальцы сжимали кисти до онемения. В стуке сердца и собственном дыхании Индржих постепенно терял себя. Наслаждение расходилось по телу могучими волнами, от него сжимались кулаки, сбивался ритм движений, учащаясь. Ян привставал навстречу, пытался двигаться в ответ, и оттого сбивал еще сильнее. Острое ощущение в паху то угасало, то накатывало одним ударом. Не выдержав, Индржих выдернул руки из хватки чужих пальцев и поднялся, ухватил за бедра. Успел сделать всего пару коротких рывков, как Ян прогнулся назад — он все еще мог шевелиться сам, своевольничать и сбивать. Прервавшись, Индржих наклонился и выдернул протянутые вперед кисти, заложил назад, складывая вдоль поясницы — так, чтобы можно было перехватить их одной рукой. Ян навалился на грудь, но не издал ни одного протестующего звука — напротив, он уткнулся лицом в кровать и издал вой, полный эйфории. От накатившей похоти в разуме исчезло все: мысли, переживания, не слишком ли крепко он перехватил за кисти, удобно ли Яну изгибаться навстречу, опираясь лбом. Осталось лишь безумное желание — овладеть. Больше не прерываясь, Индржих вцепился в бедра и короткими, исступленными рывками стал двигаться так, как ему нравилось, скалясь от приближающейся волны. Когда Ян закричал, глуша вопль в кровать, напрягся всем телом, сжался — Индржих тоже кончил, скрипнув зубами. Он не мог сделать даже вдоха, его согнуло, скрутило в агонии. По телу бежал огонь, изливаясь, а сердце стучало где-то в глотке. Он захлебнулся в блаженстве. И наконец жар отступил. Индржих смог вдохнуть, прохладный воздух волной прошел по глотке. Капли пота стекали с висков. Открыв глаза, он разжал пальцы, сцепленные поверх чужих кистей, те безвольно упали вдоль тела, а сам Ян распластался поверх покрывала, улегшись набок. Дыша сквозь пересохшие губы, он лежал, не поднимая век. Отстранившись, Индржих повалился рядом, восстанавливая дыхание и чувствуя, как пот с тела пропитывает ткань под ним. — Ян? — попытался позвать, но голоса не было. Сглотнув, попытался еще раз: — Ты в порядке? Птачек сделал глубокий вдох и открыл глаза. Перехватило дыхание еще раз — на этот раз от безбрежного умиротворения, которое разливалось на расслабленном лице. От счастья, светившегося на нем. — Нет, — улыбнулся пан, но голос говорил об обратном. — Все кисти отдавил. Невозможно было выдержать этот взгляд. Так что Индржих потянулся навстречу и коснулся губ поцелуем. — Дай разотру. — И покусал, ну чисто дикий пес, — Ян протянул руки навстречу. Индржих взялся за них и стал осторожно растирать темные следы, оставшиеся на предплечьях. — Тебе что, намордник выдать? Опустив взгляд, Индржих понял, что не тень так странно падала на шею, а та вся покрыта темными следами. Приподнявшись на локтях, глянул на спину. Хватило короткого взгляда, чтобы понять: в ближайшую неделю Птачеку придется прикрываться от посторонних взглядов хоть капюшоном, хоть бармицей. Опустился обратно, чувствуя, как начали гореть уши. Буркнул, продолжая растирать следы на кистях: — Не помешает. — Главное, хоть кусочек от меня к утру оставь, — рассмеялся Ян и ткнул кулаком в грудь. — А там уж я обратно в пана обращусь и задам тебе перцу. — Значит, до утра мне ничего не грозит? Ян молча улыбнулся. От взгляда его серебристо-голубых, полных тепла глаз на душе становилось легко и безмятежно. Индржих протянул правую ладонь и огладил по щеке. Солнечный свет, струившийся из-за окна, сверкнул на перстне.