УМИРОТВОРЕНИЕ / Nostra Domina Laureata - MCDXVII Nostra Domina Fatimensis / 10.12 - 13.10.1417

В то холодное зимнее утро, когда с неба посыпался первый, свежий снег, Ян выбрался на ристалище, и стоял у ограды, покрикивая: — Ногу! Ногу убирай, Гинек! Да не эту! Его задорные крики разносились по пустому лугу. Мальчик пыхтел, отбиваясь. Индржих не щадил его — следовало отработать защиту от ударов в полную силу. Единственной милостью, которую гетман оказал панскому сыну, были деревянные мечи. И когда Индржих съездил Гинеку по голове, то там незамедлительно стала наливаться шишка. — Над головой же! — свистнул Птачек-старший. — Ну кто так защищается, какой удар ты так остановишь? Гинек, соберись! Мальчик ухом не повел — он во все глаза следил за движениями кистей противника. Ему не хотелось отвлекаться и получить еще одну шишку. — Индро, ты его пожалей, лицо-то целым оставь, на него еще панночек приманивать! Индржих остановился, увидев, как мученически закатил глаза Гинек. — Знаешь, что, Ян? — оруженосец пошел к ограде и кинул меч пану. Тот, не потерявшись, ухватил его за рукоять. — Давай-ка ты сам встань. — С удовольствием! — воскликнул Ян и перемахнул через ограду. Дошел до мальчика, встал напротив: — Не волнуйся, сын, я помягче бить буду… — Нет-нет, — протянул гетман, облокачиваясь о деревянный столб. — Гинеку уж отдохнуть пора. Так что это не ты его лупасить будешь, а он тебя. Птачеки взглянули на Индржиха, и в их глазах — одинаково светлых, — тот прочитал разное. Младший смотрел с восторгом, старший явно был сбит с толку. — Ты готов, отец? — нетерпеливо встряхнулся Гинек, вставая в «быка»: поднял руки выше груди, целясь горизонтально направленным мечом в лицо отца. — Готов, — нахмурившись, Ян тоже принял оборонительную стойку, «плуг»: руки у бедер, меч устремлен в шею противника. — Начали! — крикнул Индржих и усмехнулся, увидев, как пан первым же делом получил по ноге. — Ноги поднимай, Ян! Да, вот так-то лучше! С горящими глазами Гинек махал мечом, а Ян блокировал удары, едва сдерживаясь, чтобы атаковать в ответ по привычке. Сын колошматил отца от души, отыгрываясь за все то, что ему наговаривали под руку во время отработки. Удары не достигали цели, но энтузиазма Гинеку было не занимать. — Молодец, так держать! Тело доворачивай! Руки выше! — Индро… курва… — сквозь зубы шипел Птачек-старший, отступая под градом легких, почти невесомых ударов, подпитываемых жаждой мести. Гинек, не сдерживаясь, торжествующе вскрикивал, в очередной раз опуская меч. С Яна градом катился пот. — Ты у меня… попляшешь… — Выше, кому сказал! — небрежно прикрикнул Индржих. Прохлада пробиралась под мокрый гамбезон, он накинул на плечи ваффенрок, свисавший с ограды. — Голову проломят, не отмашешься! Терпением Птачек не отличался. Он выдержал еще несколько минут отработки, пока гетман сопровождал каждое движение едким замечанием. От его пурпуэна и гамбезона сына валил пар. — Ну все, хватит! — перехватив чужой меч за рукоять в момент, когда они столкнулись в блоке, выдохнул Ян. — Моя очередь! Он лупанул сына по бедру — тот отскочил, хохоча и потирая ногу. Повернулся к Индржиху, сверкая глазами. — Кажется, пан Птачек недоволен, — поднял брови гетман, скинул ваффенрок и протянул ладонь мальчику. — Ну-ка, брось мне меч. Поймав деревяшку за рукоять, прокрутил одной рукой, взялся обеими. Надвигавшийся пан сделал шаг вбок, грозно щурясь. — Ты со мной подраться хочешь? — ласково поинтересовался Индржих, выходя навстречу. Гинек, весь сияя, встал в стороне, бегая взглядом вправо-влево. Они медленно шли, очерчивая шагами круг по тонкому белому покрову. В осторожности движений Индржих видел, что Птачеку хватает ума нарываться на драку всерьез. Все знали, кто выйдет победителем из схватки. — К чему мне, — склонил голову набок Ян. — Лучше проверю, как ты защищаешься. Индржих опустил меч, указывая им в область ног противника. Эту стойку мейстер Иоганн из Лихтенау называл «глупец», и она прямо-таки приглашала воспользоваться глупостью бойца, ее занявшего. Также Индржих знал, сколькими способами из этой стойки можно нанести чувствительный или даже смертельный удар, но, разумеется, не собирался ими пользоваться. Ему было достаточно отбить удар ринувшегося навстречу Яна. Еще раз, еще и еще. Усмехнуться воплю Гинека, начавшего поливать их обоих неуклюжими детскими колкостями.

***

Клейкая зелень распускалась на древесных ветвях. В свежем после дождей воздухе стоял насыщенный дух молодой травы. Кобыла пана Петра пофыркивала и подергивалась, переступая под сенью леса. — Тихо, девочка моя, — уговаривал ее Петр. — Вернемся с охоты, выпорем нового конюха… Так лошадь взнуздать — ну живодер. — Так давай привал сделаем, — лениво окликнул его Ян. В одной руке он держал натянутый лук, в другой — поводья, но поза его была расслабленной и небрежной. Он наслаждался охотой как прогулкой. — Пускай слуги расседлают. — Да я б с радостью, — качнул головой пан, — но свист слышишь? Оленя гонят, не меньше. Какой привал? — Долгий, чтоб моментом насладиться. Одного оленя мы сегодня уж загнали, к чему второй, когда вокруг так мирно и спокойно, а у меня в сумках пражское вино? Индро не даст соврать — вкуснейшее, — бросил косой, лукавый взгляд на оруженосца, молча ехавшего рядом. Тот старался не меняться в лице. — Мягко стелешь, — вздохнул Петр, — да жестко спать. Я на охоту выехал, чтоб от дел отвлечься. Сяду — они опять в голову полезут. Вино не поможет. Слышал, Яна из Троцнова, которого Жижкой кличут, Вацлав ко двору призвал? Да кем — своим слугой! — Слышал, слышал, экие страсти, право дело, — умиротворяюще пропел Ян. — Ты прав, пан Петр, такие ужасы вином не залить, только кровью. Кого только в слуги нынче не берут! Индржих увидел в склоненной голове тончайший намек на иронию, но смотрящий в лес пан Петр откликнулся серьезно: — О чем и говорю. Днем с огнем не сыщешь достойного слугу, даже конюха найти хорошего не вышло. Что уж про рыцарей говорить, когда последнего разбойника король к себе зазвал… Свист приближался. Пес, трусивший рядом со всадниками, навострил уши и залаял, рванулся вперед. Из леса ему вторили и другие собачьи голоса — добыча шла прямо на них. — Готовь лук, пан Ян, — воспрял Петр, сам же схватился за арбалет и пришпорил лошадь. — Посмотрим, кто из нас ловчее! — Удачного выстрела, пан Петр, — рассмеялся Птачек, доставая стрелу из колчана, но не делая попыток ускориться. Только дернул за поводья, оборачивая кобылу боком. — Индро, спорим, добыча моя? — На что же? — тихо спросил Индржих, подъезжая ближе. Следил за тем, как уходит вправо лошадь Петра, жалобно повизгивая, освобождая дорогу для мчащего навстречу оленя, которого по пятам настигала свора. — Чтоб ты меня нашел, — Ян наложил стрелу на тетиву. — А ты собрался потеряться? — Индржих покрепче ухватил поводья лошади. Та волновалась, похрапывала, видя, как на нее несется сохатый. — Раз пан Петр так увлечен охотой, — Птачек обернулся боком и выставил руку вперед, расправил плечи, натягивая лук. Выдохнул: — Меня не хватится. Болт вонзился в бок оленя, отчего тот закричал, запрокинув голову. Но крик почти сразу прервался — в разинутой пасти канула стрела с черно-желтым оперением, пробивая основание черепа, круша мягкую плоть. Благородный зверь споткнулся о ноги и покатился кубарем, на радость заливающимся псам. Петр, осадив кобылу, взревел: — Чтоб тебя черти сожрали да высрали! Еретик! Загонщики и слуги сходились с леса на крики пана Конопиштского. Тот кипятился, в пух и прах, на весь лес громя нахала, который вместо очевидной и простой мишени — сердца, — выбрал голову с крепчайшим черепом, да еще пробил, на корню обрубив шансы Петра покрасоваться самому. — Что скажешь, Индро? — мимолетно улыбнулся, отворачиваясь, Птачек. Блестя озорным взором, он смотрел на оруженосца. — Стоит потеряться, пока меня тут сгоряча из арбалета не подстрелили? — Вы осторожнее теряйтесь в такой глуши, пан Птачек, — сощурился оруженосец. Нет, ему решительно некуда было бежать от охотничьего обаяния. — Тут не только болт можно поймать. Широкая ухмылка, расплывшаяся на лице Яна, подсказала — он бы только приветствовал такой поворот судьбы.

***

Копыта мягко ступали по лесной тропе. Индржих склонялся вперед, отводя ветви от лица. Слышал, как отплевывался от мошек Ян за его спиной, и как постукивали ветви по доспехам дружинников. Золото сияло на деревьях, отражая солнце. Пахло прелой листвой и грибным духом. А впереди слышался голос, вдохновенно несущийся над вершиной холма: — …боятся, потому что знают — если мы восстанем разом, ни одно войско не устоит! Как пальцы, сжатые в кулак, мы сокрушим грешников во имя веры, и сам Господь будет стоять среди нас. Как сказал святой Матфей: «где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них»… Кобыла Индржиха первой вышла с лесной тропы. Не останавливая лошадь, гетман огляделся: около половины копы крестьян собрались на вершине холма, вокруг старика с длинной седой бородой, стоявшего на камне. Наметанным глазом окинул людей: вилы, косы, у пары охотничьи луки, не натянутые. Мелькнуло несколько женских лиц под платками — завидев всадников, услышав звон доспехов, они съежились и отступили в противоположную сторону. Вслед за ними загудела и мужская часть сборища, а проповедник прервался, подслеповато щурясь на подступающую дружину. — Готовьсь, — скомандовал Индржих вполголоса, и услышал, как за его спиной дружина расходится в стороны, расходясь полукругом по вершине холма, топча жухлую траву. — Я поговорю с ними, — заявил Ян, выступая на коне поперед гетмана. — Не снимайте шлема, пан Птачек, — попросил Индржих. — Спасибо, что напомнил, — откликнулся тот и сразу же снял шлем. Поехал вперед, выпрямившись, на вооруженную толпу. Покрасоваться решил, показать, какой он светлый и одухотворенный, что готов навстречу безоружным выехать. Еще б донага разделся, чтоб всех очарованием сразить. Ян хотел решить дело миром, и этим можно было восхититься, но грудь драло страхом за его жизнь. Сжав зубы до скрежета, Индржих поехал следом, процедив короткие указания Павлу и Радиму, которые пристроились за паном и гетманом. Остро следил за людьми. Кто-то отступал со страхом на лице, белые платки женщин мелькнули на противоположном конце луга, скрылись в лесной чаще. Но были и те, кто наблюдал за их приближением, насупившись, покрепче схватив вилы и косы. Особенно Индржиха заботили лучники, которые перехватили ненатянутые луки поудобнее и будто невзначай взялись перематывать тетиву. — Братья и сестры мои во Христе! — Ян остановил коня в нескольких шагах от первого ряда людей. — Я вижу, вы собрались не как разбойники, а как богобоязненная паства. И потому я прошу мирно — не нарушайте закона. Разойдитесь по домам. Проповедник сделал шаг с камня назад, пользуясь помощью нескольких протянутых рук. В толпе зашептались, кто-то и впрямь потянулся прочь, но один из мужчин, помогавший старику спуститься, резко бросил: — О каком законе речь? Тех, кто нас десятилетиями грабит? Бог выше панских указов, и мы хотим слушать его слово! Толпа согласно зароптала. Едва ли слушая, Индржих следил за руками людей, вслепую берясь за оружие. — Слово Господне надлежит слушать в костеле на мессе, — не сдавался Птачек. — Вы же собрались на горе, будто язычники на капище. А закон превыше нас, каким бы ни был, и только послушание ему и отличает нас от зверей лесных… Один из пары низеньких, кривоватых подростков не выдержал. Он склонился за камнем, что лежал под ногами, и замахнулся, целя во всадника, в сияющий доспех и непокрытую шлемом голову. Но Индржих был быстрее. Прежде, чем юноша — почти мальчик, с изуродованным от недоедания телом, — успел бросить камень, в его грудь вонзилась сулица. Уронив руки, подросток повалился на землю. Одной рукой роняя забрало, второй — вытаскивая меч, Индржих пустил коня вскачь, на прыснувшую по сторонам толпу. Мужчины закричали, началась сумятица. — Надень шлем! — рявкнул он остолбеневшему пану и звонко ударил кулаком в плечо, приводя в чувство. Не все люди выбрали разбежаться. Навстречу целились вилами, бежали с занесенными косами. Взвинченные проповедью, они были готовы рискнуть жизнью ради чего-то, что Индржих уже давно не понимал. Зато знал, ради чего отбивает протянутые навстречу вилы и бьет мечом, рассекая чью-то шею — чтобы никто и пальцем не тронул его пана. Проскакав полукругом, потоптав и порезав пару самых рьяных, Индржих спрыгнул с коня и мельком обернулся, отследив, где Ян — рыцари выступили перед ним, взявшись за щиты. Птачек возился, надевая шлем, и оттягивал поводья назад, вынуждая кобылу пятиться. Дружина сжимала кольцо, пропуская мимо тех, кто бежал без оружия в руках, и выцеливая тех, кто его так и не выпустил. Индржих пошел навстречу горстке ощерившихся мужчин, тычущих навстречу вилами. Среди них зажало бледного, трясущегося проповедника, копошились крестьяне с охотничьими луками. Гетман переступил тело в ржавой траве. Уперев ногой в кривое плечо, вынул сулицу, перехватил правой рукой, переложил меч в левую. — Сдавайтесь, и мы окажем вам милость суда, — велел он. Шагнул в сторону, пропуская мимо свистнувшую стрелу. — Господь будет нам судьей! — заорали навстречу. — А не ты, скалицкий мясник! Собрались с оружием, слушали мятежные проповеди, метили в пана, стреляли, а мясник — он? Индржих перехватил меч и сулицу поудобнее. Под забралом расползался оскал, широко распахнутые глаза обсыхали. Запах луга утонул в железистом привкусе крови.

***

Ян лежал на траве, удивленно моргая в небо цвета его глаз. Из глубоких уколов в теле — следов крестьянских вил, — на землю сочилось алое. Индржих повалился на колени рядом и протянул руки, не решаясь тронуть. Благородная кровь ничем не отличалась от крестьянской, она так же легко пропитывала землю, поила голубые цветы. — Ян… Тот перевел взгляд и пошевелил окровавленными губами. Дернул рукой, но не смог ее поднять. Лицо стремительно бледнело, и гетман с ужасом следил, как дрожат губы, пытаясь что-то выговорить. Не раздавалось ни звука. — Нет, Ян… — Индро, — все же вымолвил пан. Его глаза стекленели, но речь становилась четче: — Очнись, Индро. Я здесь. Безвольная рука обрела силу — она протянулась навстречу и коснулась плеча, явственно потряхивая. Индржих схватился за нее, крепко сжимая. Пугающее видение перед глазами размылось. — Я здесь. Ты со мной? Сквозь тошноту, подступавшую к горлу, оруженосец с усилием сделал вдох. Он выплыл из сна, мертвой хваткой держась за руку, которая лежала на плече. Пересохшие губы обжигало дыханием. Продрал глаза. Ранняя заря пробиралась сквозь стекла, озаряя потолок бледным, холодным светом. Сцена охоты не поблекла с годами: всадники гнались за оленями, целя из луков. Ян, зевая в кулак у рта, сидел на полу у кровати, рядом. — Ты со мной, Индро? — повторил он, потирая сонное лицо. Пристально уставился серебристо-голубыми глазами, живыми и ясными. — Да, — выдохнул оруженосец, прогоняя из головы яркую картину. — Да… — Вот и славно, — улыбнулся Ян. — Опять я без шлема был? — Не надо, — поморщился Индржих. Всплыло воспоминание о другом кошмаре, где не осталось лица. — Не напоминай. — Не буду, — улыбка поблекла. — Иисусе, да ты весь мокрый. Неловко перекрестив вторую руку с первой, Птачек откинул тонкое одеяло прочь. Прохлада овеяла прилипшую к телу нижнюю рубаху. Индржих выдохнул, успокаивая дыхание. — Переоденусь, — буркнул он. Попытавшись подняться, понял, какой тяжестью налилось тело — безвольное, будто мех с водой. Рухнул обратно. Поймал на себе обеспокоенный взгляд. Сердце тяжело стучало в груди, и образ окровавленных губ не уходил из памяти. — Все в порядке. Ян склонился, коротко прижался губами к до сих пор впивавшимся в его руку пальцам. Опомнившись, Индржих усилием воли ослабил хватку, сдвинул ладонь, давая свободу. Но чужая рука продолжила лежать на его плече, обогревая. — Непохоже. Индржих закрыл глаза, пряча их от проницательного взгляда. Пряча страх, неуверенность и слабость — то, что не хотелось показывать ни себе, ни тем более господину. Какое-то время Ян сидел молча, сжимая время от времени его плечо. Поглаживая, похлопывая, отвлекая от роя болезненных мыслей. — Ты делаешь все, чтобы меня защитить, — наконец вымолвил Птачек. — И справишься со всем, я уверен. Если что случится — на то воля Божья, твоей вины не будет. — Ян… — Нет, ты слушай, — склонился ближе. Овеяло теплым дыханием. — За защиту я благодарен. Но больше всего благодарен, что ты рядом. И думаешь обо мне. Под пальцами сжалась в складки сбитая простыня. Индржих отвернул голову в бесплодной попытке спрятать лицо. — Мне дороже всего быть с тобой, — Ян коснулся носом щеки. Прижался губами к подбородку. В горле стоял ком, до сих пор мерещилась смерть. Но бережное прикосновение, тепло, которое источало чужое тело, изгоняли морок. Склонив голову, Индржих встретился губами в поверхностном поцелуе, замирая, не углубляя. Лишь касаясь. Одна ладонь Яна лежала на его плече, вторая легла на грудь, упираясь. Птачек передвинулся, садясь удобнее, так, чтобы нависнуть, сделать прикосновение полнее. Вдыхая, Индржих ощущал запах его тела. Чувствовал, как целуют губы, нежно и легко, оглаживая ключицу, растирая плечо. Неторопливые прикосновения утишали тревогу, от них расходилась тихая нега. Дышать становилось проще, но вместе с тем тяжелее. Наконец Ян оторвался от его губ — ненадолго, оруженосец даже не успел открыть глаза. И сразу же чередой коротких поцелуев ушел вбок, к изгибу скулы. — Я ни о чем не пожалею, пока мы вместе, — прозвучал тихий голос. В его подрагивании, едва заметных колебаниях тона слышались уверенность и искренность. То же Индржих читал и в объятьях, накрывших сверху, подобно беззвучным крыльям. — И ты тоже не жалей. Оруженосец поднял руку, обнимая за спину. Конечность будто все еще была налита свинцом, но уже не понимал — от пережитого напряжения или истомы, набиравшей силу. К тому же, Ян не думал отстраняться — он продолжал оглаживать тело вдоль влажной рубахи, спускаясь губами ниже, к шее. Прикосновения были легки, щекотны, от них внутри все трепетало. Индржих выдохнул, и вместе с дыханием наружу выплыл мягкий стон. Провел руками, ощущая под свободной тканью рубахи чужое тело. Едва слышно хмыкнув в шею, Ян отодвинулся и замер. Не понимая, Индржих наконец разлепил веки. Перед глазами все плыло, но он сумел направить взгляд на господина, что смотрел в ответ. В комнате стало еще самую малость светлее, и лицо Яна отчетливо различалось в утренних сумерках. Удивительнее всего было его выражение. Он смотрел так, будто не он сам, а Индржих был важен. Будто бы это его следовало защищать и ограждать — от ночных кошмаров, страхов, одиночества. Как будто он этого заслуживал больше, чем сам Птачек. Словно бы распознав недоверие в чужих глазах, Ян протянул ладонь — неторопливо, как к замершей на листе капле росы, — и огладил щеку. В прикосновении не было страсти, но была любовь, и она согревала. Улыбка тронула губы, и Ян снова приник губами к телу, но на этот раз чуть ниже. Поцеловал ключицы через влажную рубаху. Еще ниже — на этот раз под ключицей. И ниже — в центр грудины. Поцелуи были невесомыми и едва чувствовались через ткань, но каждый ощущался как раскаленный уголь. Ян оперся одной рукой сбоку от поясницы, вел второй следом за собой. Он спускался вниз неспешными касаниями, задерживаясь на каждом участке кожи. От легких прикосновений губ, тепла, исходившего от склонившегося тела, будоражило нутро. Тело отказывалось двигаться, оно безропотно принимало ласку, жадно ожидало последующего, изнывая от предвкушения. Когда Ян прижался лицом к паху, скрытому тканью, стон вырвался сам собой. Индржих потянулся к завязке брэ непослушными пальцами, но опоздал — их уже сноровисто развязали. От горячей ладони, обхватившей член, разбежалась еще одна волна неги. Ян целовал вокруг, пока пальцы вели вверх, вниз, едва оттягивая плоть. Дразнящая нежность была невыносимой, от нее кружило голову, хотелось быстрее и хотелось медленнее в одно и то же время. Когда горячие губы направились вверх, вдоль крепкой ладони, Индржих задышал ртом — не хватало воздуха. Все внимание, все мысли сосредоточились на губах и крохотных мазках языком — они проникали под дрочащие пальцы, смазывая, добавляя плавности. Ян не торопился, и даже когда он наконец коснулся головки, то лишь задел ее. Поцеловал, будто губы, обвел языком, выдыхая. Сделал так еще раз, размеренно погружая в блаженный паралич. Замер ненадолго, прислушиваясь. Тогда Индржих понял, что, не отдавая себе в том отчет, едва слышно шепчет: «еще». И Ян послушал. Его рот — гибкая влага языка, твердое небо и тщательно упрятанная за губами острота зубов, — опустился вслед за пальцами. Так ощущалось полное подчинение: самая хрупкая часть тебя в бережной ласке мягкого рта и сильных пальцев. И потеряться в ней было совершенным наслаждением. В неторопливом движении вниз — вечное, сладостное погружение. В неторопливом движении вверх — кратчайший миг, чтобы вспомнить себя. В чередовании движений крылся головокружительный водоворот, в котором забывались слова и оставались звуки чистого удовольствия. Они знали тела друг друга. Индржих помнил, что нравилось Яну: сила, напор и при этом бережность. Ян же каждый раз проявлял изобретательность и показывал, что Индржиху нравится разное. Вернее сказать, чутко подстраивался под то, в чем нуждались. И сейчас, как бы Индржих ни пытался закрыться, к нему подобрали ключ с привычной, обезоруживающей легкостью. Сегодня этим ключом стала нежность. Завтра это могла бы быть страсть или же хитроумная игра. Единственным выбором, который оставался, было отдаться потоку, уносившему все выше. Индржих пытался предупредить, но подвел голос, раздалось сдавленное сипение. Впрочем, по тому, как усилился напор, сжались пальцы, он понял — услышали, но как всегда решили поступить по-своему. Не отворачиваться, принять все, даже пальцы, впившиеся в плечо. Индржих кончил в самую глубину, ощущая, как сжимается горло. Обмяк, тяжело дыша. Отдернул пальцы, тронул плечо, давая знак — хватит. Но ему бы не дали отделаться так просто. Ян не останавливался. Он вернулся в самое начало — к головке, набухшей от прилившей крови. Объял ее губами, окрутил языком, посылая эхо прежнего удовольствия. Убаюкал в тепле рта и влаге, разлитой под пальцами. Снова задвигался, слабо и медленно. Индржих лежал, пытаясь собрать себя, забыть те жалкие, тонкие звуки, который издавал ранее, но ему не дали. Не успела еще откатить одна волна, захлестнувшая с головой, как стала подниматься вторая. Еще более неторопливая, как и движения, обволакивающие его, она накатывала изнутри, обездвиживала. Пальцы соскользнули с члена, оголив его прохладе. Пробежали ниже, по бедру, под колено, и неспешно согнули его, отводя в сторону. Ян перевалился через ногу и лег посередине, продолжая посасывать член, но при этом поглаживая пальцами под мошонкой. Скользкие от слюны, они кружили, надавливая, изучая, пробуя. От осторожных, пытливых движений разгоралось удовольствие — инакое, не похожее на ощущения от члена. Это было совсем иное желание, тоже приятное. Желание принадлежать, принимать. Подчиняясь ему, Индржих согнул вторую ногу, позволяя добраться глубже. И тогда Ян отстранился. — Жди, — коротко чмокнул он в бедро и слез с кровати. Перетек с нее к сундуку, стоявшему и изголовья и зарылся. Куда-то не туда — звякнул металл. — Слева, — хрипло подсказал Индржих и, вяло шевелясь, стянул с ног брэ. Заворочался, снимая влажную рубаху, сбил в комок и подсунул под себя вместе со сбитой простыней. — Точно, спасибо, — Птачек одним движением выудил склянку. Ту, которую они утащили из покоев бургграфа — с лавендовым, как было написано на глине, маслом. Птачек закрыл крышку сундука, выпрямился. Одним коротким движением стянул с себя рубаху, пока Индржих, протянув руку, дернул за завязку брэ. Сбросив с себя остатки нижней одежды, Ян вернулся в постель. Уселся между разведенных ног. Сноровисто откупорил склянку и полил ладонь. Плавные, спокойные, уверенные движения — хотя виделось невооруженным глазом, что он возбужден, и ничего не сделал с тем, чтобы облегчить состояние. Разве что провел рукой между ног, щедро смазывая, но не пытался сжать и удовлетворить себя. В этот раз он целиком и полностью сосредоточился на человеке перед собой. Подчинил свое желание тому, чтобы насытить чужое. Терпкий запах заполнил воздух между ними. Когда Ян попытался склониться ниже, протянул блестящие пальцы между ног, Индржих остановил его кисть. Отвел. Потянул на себя. Ян взглянул с сомнением, но послушался и снова навис сверху. — Сразу хочешь? — шепнул он коротко. — Как в седло утром сядешь? — Думая о тебе, — усмехнулся Индржих. — Ну, давай уже. Все же проведя влажными пальцами напоследок, Ян оперся лбом о ключицы и направил себя рукой. Индржих сделал глубокий вдох, обнял за плечи. Ощущение можно было назвать болью — распирающей, проникающей. Но ровно в той же мере оно было и удовольствием — глубоким, расходящимся по всему телу, стирающим все прочие отголоски. Неторопливое движение длилось, растворяя все прочее в себе. Только мелкие, короткие выдохи, обдававшие грудь, говорили о том, как возбужден Ян, как бы хотелось ему войти одним коротким рывком. Но он дошел до конца и остановился, дал мгновение почувствовать себя полностью внутри — как нечто болезненное, но вместе с тем пленяющее. Они обнимали друг друга, переплетаясь снаружи, внутри, смешивая дыхание в одно. Замерли на коротком пике, обозначившим единение. Первые движения всегда были самыми тяжелыми, Индржих вспомнил об этом, когда Ян задвигался, хоть и медленно. Но оттого и самыми приятными — пробивало жидким огнем по телу, горячей пульсацией. Непривыкшее, отвыкшее от вторжения тело приспосабливалось неохотно, но постепенно остатки боли обращались в наслаждение. Не вышло бы дать понять об этом словами — их не было, воздуха едва хватало на то, чтобы дышать, уткнувшись лицом в коротко стриженную макушку. И вместо этого Индржих сжимал Яна в объятьях. Перед глазами качались фрагменты росписи на стенах — дичь, загнанная в страстной охоте, подчиненная пронзившим ее стрелам. От силы ощущения едва замечались прочие. Например, то, что Ян обнимал под плечом, прерывисто касался губами груди, выдыхая, — не понять, от ритма движений или поцелуев. Индржих едва заметил, как в объятьях напряглась спина в попытке высвободить одну руку. Зато он сразу понял, что вокруг его снова вставшего члена обернулась ладонь. Удовольствие становилось настолько невыносимым, что снова обращалось в боль, но иную, от которой хотелось жмуриться до слез, спирало в груди. Ян зашевелился в его руках, потянулся выше — к лицу. Прижался крепким поцелуем к распахнутым губам, крадя последнее дыхание. Но умереть прямо сейчас в его хватке казалось счастливейшим исходом, так что Индржих сдался окончательно, позволив забрать все: тело, дыхание, мысли. Взамен осталась буря, истязавшая тело до последней толики чувств. И когда перед глазами все померкло, он смог лишь издать сдавленный стон, отдаваясь бьющейся внутри буре, едва удерживая руки на трясущейся спине. Сквозь обволокший разум туман он чувствовал, как содрогается Ян, проникает глубоко и прижимается всем телом. Слышал, как колотится чужое сердце, будто бы слитое с его собственным воедино. Онемевшими ладонями огладил спину, бока, ходившие ходуном от частого дыхания. Ян ослабел, обмяк на нем, враз став тяжелее. Они лежали молча, приходя в себя, не расцепляя объятий. И в тот миг Индржих понимал, о чем говорил Ян. Не словами, но всем телом он говорил о благодарности и любви, которую питал. Этот язык был понятнее и ближе любых слов. Один простой жест — нежное поглаживание по плечу, — вмещал в себя больше смыслов, чем любая речь. Индржих ответил, коротко прижавшись губами к макушке перед лицом. Серебристый свет зари наливался золотом. Темная ночь сменялась рассветом.